Лежать и просто ждать весну

17 октября, после обеда. — Ну что, сегодня в четыре? — спрашивает Линда. Мысли просто моментально обрываются, я даже вздрагиваю. Мы стоим в раздевалке. Мимо меня сейчас пробежала шмыгающая носом Тетрадкина. Рубцов накручивает на свою шею бордовый шарф со снежинками, еще пара человек одевается и перекидывается разговорами. — А? Что? А, чёрт… — Забыла уже? Сегодня же хотели. — У меня внезапно образовались дела… Может, получится раньше? Линда хмурится. — Нет, я смогу только в четыре. А сейчас за мной заедет Дима. — Значит, сегодня не получится… — Ох, ну ладно. — Прости… — произношу я. Потом вижу, как в раздевалку заходит тюлень Широкалов. У меня почему-то пробегает холод по коленкам. Я смотрю на него — мне хочется о чём-то у него спросить… Вероятно, он даже не в курсе, что вечером я пойду с ними гулять. — Жалко, Алёна, — говорит Линда. Совершенно не умею быть актрисой. Кажется, моё сожаление из-за того, что наши чайные посиделки сегодня обламываются, выглядит слишком наигранным. Обидно, что я не могу ни о чём ей рассказать. Мне кажется, она недолюбливает Феликса. Ну, потому что терпеть не может Широкалова. Она решит, что я свихнулась. Где её программист Дима и где гопники типа членов компашки Андреева… 14:02 Я шлёпала своими сапогами прямо по лужам, потому что не замечала дороги — глазела по сторонам. Слишком погрузилась в музыку. До сих пор слушаю Explosive Large Eggs. Не могу слушать ничего, кроме этих ребят. Интересно, чувствует ли Одуванчиков то же самое, когда их слушает? Да, а теперь нужно хорошенько отмыть свои сапоги. 15:33 Карина пришла. Просто так пришла, представляете? Без звонка. Теперь мне неловко, потому что я отказалась от встречи с Линдой. вне дневника Алёны: — Мне кажется, раньше ты курила меньше, — говорю я, заходя и замечая, что Романова вновь берёт сигарету. — Возможно. Не переживай, я снова развязала драму… Запах сигарет пропитал кухню. Хорошо, что до прихода родителей осталось ещё несколько часов. — А что у тебя случилось? — Не знаю, как всё это выразить. Чувство подавленности. Ладно, не хочу ни о чём не думать. Я молчу — хотелось бы спросить у неё, в чём дело, но не буду. Романова возвращается ко мне, прыгает на табуретку рядом. Я слежу за тем, как она достаёт свой мобильник из кармана своей зауженной юбки. Находит свои аудиозаписи. Я слежу за экраном телефона и её пальцем с тонким золотым кольцом. Она включает песню. Очень… старую песню. — Боже, где ты это откопала? — спрашиваю, когда узнаю голос Мадонны. Играет La isla bonita. — Захотелось влить в себя сладкую ностальгию. Она начинает петь, пусть и едва знает слова. Мелодия уносит меня лет на десять назад. Моментально появляются старые воспоминания-картинки. Запах детства. Но всё обрывается, когда я слышу звук закипевшего чайника. Встаю и начинаю искать по шкафам гостевые кружки. Слишком давно у нас не было гостей — в былые времена мы с Кариной зависали у меня дома практически каждую неделю. Карина заманчиво глядит в направлении холодильника. Вспоминаю — раньше отец прятал на нижних полках кухонного гарнитура коньяк. В самый дальний угол, ближе к холодильнику. И я усмехаюсь. Нет, обещала себе, что сегодня — ни капли. Карина смотрит мне в глаза, потом как-то застенчиво улыбается, отворачивается. Играет следующая композиция Мадонны. Та самая песня с Тимберлейком, 4 Minutes. На секунду я вспоминаю старенький клип, перекручиваю в голове его обрывки, пытаюсь вспомнить. — Ты меня стращаешь. Так нельзя. — В смысле? — Мне нельзя находиться на вашей кухне, я вновь хочу выпивать и танцевать. — Сейчас мы будем пить чай и танцевать, всё будет круто, — отвечаю ей и начинаю смеяться. — Иди в жопу, Мирославская, — говорит Карина. Я вспоминаю, что с той же интонацией мою фамилию произносит Андреев, и у меня вновь по коленкам едва ощутимо стреляет приятная боль. Хочется рассказать о нём Романовой. Но я не могу и рта раскрыть… Карина вновь включает первую песню. Мы начинаем танцевать — мне хочется, чтобы она поскорее забыла обо всех своих проблемах. Мадонна произносит «La Isla Bonita», я беру Карину за руки. Мы водим нелепый, пропитанный сильной дружеской любовью и радостью от встречи хоровод. А потом она вновь курит в окно, я просто стою рядом. — Знакомо ли тебе чувство, когда ты кого-то совершенно не замечаешь, а потом начинаешь засматриваться и вдруг осознаёшь, что у него вполне себе симпатичное лицо, милый голос, магически притягивающие манеры? — Одуванчиков? — Карина наблюдает за происходящим из окна, но начинает улыбаться. «Да в том-то и дело, что нет», — думаю про себя. — Не знаю, возможно. Теперь мы слушаем музыку в зале. Карина начинает рассказывать о какой-то девушке из книжного магазина за два дома от моего. Говорит, что её так заинтересовала эта продавщица, что она буквально через день начала в него бегать. Не знала, как завести диалог, и решила спросить о том, что можно прочитать. А потом они подружились, даже ходили гулять, после чего выяснилось, что у неё есть парень. — Я собиралась к ней зайти, но поняла, что навязываюсь слишком. Заскочила к тебе. Конец истории. Мне хочется сказать, что у Каринки не всё потеряно. Но нужно ли ей всё это? Нужно ли ей это привыкание к чувству, эта влюблённость, эта привязанность? Я всегда рассматриваю слишком много вариантов и наивно верю в каждый исход событий. По этой причине и спорю сама с собой — из-за того, что я не могу выбрать что-то конкретное, ибо моя внутренняя теория вероятностей страдает. — Есть ещё одна крутая песенка, — говорит Карина. И она вновь включает что-то на иностранном языке. Я не понимаю, знаю ли эту песню, но Карина меня уверяет, что сейчас я вспомню её. Нервно поглядываю на телефон, потому что уже практически пять. А если он забыл? Начинаю танцевать в такт, хочу расслабиться. Не хочу переживать напрасно. «Voyage, voyage», — доносится до меня, и тогда я начинаю понимать, что уже сто раз слышала эти строчки. Романова улыбается мне, догадываясь, что я узнала песню. Потом мы вновь танцуем вдвоём, после того, как я зачем-то выключаю свет. Темнота в квартире — только свет фонарей по ту сторону окна. Только мы с Кариной. Только греющая душу музыка, что так щиплет меня прямо за сердце. «Voyage, voyage», — доносится до меня вновь. Но теперь мы поём это хором. Единственные знакомые слова. Мне хочется куда-нибудь улететь. Отправиться в прошлое — вернуться и вновь обойти наш небольшой городок. Хочется разрушить новые постройки и вернуть городу старый облик. Теперь я понимаю, что это такое — Каринкина «сладкая ностальгия». * * * Резкий, но совершенно беззвучный хлопок. Я вновь здесь. В настоящем. Резкое перемещение. Вибрация телефона. 89873**232*: «Гоу к старой детской площадке» Я замираю. Прекрасно понимаю, кто это может быть. — Что случилось? — Так, сейчас приедут родственники мамы. — Пойду одеваться, — отвечает Романова, выключая музыку. — Кстати, скинь мне последнюю песню. — А, понравилась? — Карина улыбается, — ну, у меня всегда с музыкальным вкусом всё в порядке было, не поспорю. Сейчас перекину. Почему я соврала? Почему испугалась ей признаться? Закрываю за Кариной дверь, два раза поворачиваю дверной замок. До сих пор не могу понять, правильно ли я делаю? Не могу принять решение. 89873**232*: «Ну» И я вновь вздрагиваю. АЛЁНА МИРОСЛАВСКАЯ: «Что будем делать?» Подхожу к батарее в зале — проверяю, высохли ли сапоги. Отношу их в коридор, возвращаюсь в ванную, смотрю на себя в зеркало. Несколько раз провожу расчёской по волосам, потом умываюсь. Потом ещё раз смотрю на себя. Потом чищу зубы. Всё наоборот. 89873**232*: «Бухать как звери курить и трахаться» Улыбаюсь. Практически дословно вспомнил. Прыгаю в свои сапоги, натягиваю куртку, попутно вспоминая, как эта веснушчатая сволочь неделями ранее испортила мне её. Вновь смотрю на себя в зеркало. Выхожу. На всё насрать. * * * Холодный воздух морозит мне шею. Хочу ни за что себя ни винить. Ни о чём не думать. Единственное — я желаю, чтобы в моей жизни что-то произошло. Хорошистка отправилась гулять с двоечниками. Как отключить маячок, досадно ноющий в голове? Хочу, чтобы что-то произошло. То, что могло бы заставить меня улыбаться, когда я перекручиваю свою жизнь и события в голове. Хочу запомнить эти сырые листья, шуршащие под моими сапогами. Запомнить фонари, которые теперь возвышаются, как освещающие мой путь спутники, а минутами ранее были со мной наравне, танцевали со мной. Обливали светом мой путь в омут, в котором мы обе тонули, когда вдвоём с Кариной пытались расслабиться и быть счастливыми. Сначала я гоню навстречу будущим приключениям — испытываю какой-то дурной экстаз. А когда поворачиваю к домам, за которыми в тиши стоит старая детская площадка, сменяю темп ходьбы на более медленный. Я начинаю переживать. Начинаю думать о том, как мы встретимся. Начинаю вглядываться в силуэты впереди идущих людей, пытаясь узнать в ком-то из них приятелей Феликса. Мне становится не по себе. В это время мобильник вновь вибрирует в кармане — я с предвкушением достаю телефон, но разочаровываюсь. Вместо ожидаемого получаю сообщение от Карины с прикрепленной аудиозаписью. Я достаю наушники и просто включаю песню — должно быть, она поможет вновь отвлечься и вынести из моей головы всё это стеснение. Вновь слышу «Voyage, voyage» — и мне на самом деле становится легче. Но музыка уже не перебивает мои мысли — скорее, несет меня вперёд, в какую-то новую реальность. Музыка дарит мне едва осязаемое волшебство. А потом я замечаю вдалеке какую-то шумную компанию. Половина виснет на качелях, другая половина — на лавочке напротив. Просто подхожу ближе, пытаясь не бояться и выкинуть всё своё чертово стеснение. Я наблюдаю за парнями на качелях — на последней замечаю Широкалова. Почему-то останавливаюсь. Вновь пробегаюсь взглядом по компании и понимаю, что мне будет неловко сейчас просто взять и зайти за ограду, чтобы оказаться на площадке. — Мирославская, — слышу бархатный колокольчик. Конечно. Он сидит в компании двух девушек, напротив зависающих на качелях ребят. Его милые кудряшки обрамляют шапку. Не понимаю, как он не мёрзнет в такой тонкой куртке. Уже стемнело — при свете фонарей я замечаю его пристальный взгляд. Прошибает. — Что? — отвечаю, но всё ещё не решаюсь подойти ближе. — Ты застряла там? Я плюю и захожу. Девочки пьют пиво, любопытно глазея на меня. Парень, учащийся на два класса младше, застывает в каком-то удивлении. Всё от того, что я слишком другая. Даже сигарету в руках ни разу не держала. Не говоря уж о том, что никогда не шлялась по вечерним улицам с банкой пива. — А Тетрадкину ты где забыла? — Какую Тетрадкину? — переспрашиваю наивным голоском — вот прямо чувствую, как интонация моих речей меняется, но ничего не могу поделать. — Забей, боже, — отвечает он. Они сидят и курят, на лавке больше нет места. Я просто стою рядом. Мне до ужаса неловко. Мне кажется, я совсем не это ожидала. — Пипа охерел, он последнюю сигу докурил, — кричит подходящий Широкалов, который только что спрыгнул с качели. — Пошёл нахуй, на пачку я тоже складывался, — слышится со стороны качелей. — Блять, не орите, у меня ещё есть, — Феликс начинает рыскать по рядом лежащему тёмному пакету, но первым делом натыкается на пиво. Он достаёт его. Потом смотрит на меня и просто протягивает банку. — Чего? Я не буду. — Детский сад, Мирославская, — он корчит серьёзно-недовольную рожу, потом вновь говорит Широкалову, — да сейчас, Денчик, подожди. Наверное, они в куртке. Сука, нет… — А, бля, я один пакет у оврага оставил, пока ссать ходили, — мычит Широкалов. Мои уши скоро завяжутся в трубочку. Слишком непривычно. Фу. — Ну ебать, — Феликс спрыгивает с лавки, бесцеремонно всовывает мне в руки банку, вновь столкнувшись со мной взглядом, а спустя минуту он уже бежит куда-то вместе с этим Пипой и Широкаловым. Я просто развожу руками, когда провожаю его взглядом. — Оно нормальное, — раздаётся прокуренный голос девчонки, которая сидела по левую сторону от Феликса, — не стесняйся, тут все свои. Ты — Алёна, да? — Да, — я всё-таки решаюсь сесть рядом с девчонками. Вновь брезгливо смотрю на банку, потом плюю и открываю. — Меня зовут Юля, а это — Вероника… Да, Мирославская вообще не умеет открывать алюминиевые банки. Пивная пена теперь течет по моим пальцам. Я рыскаю в карманах в поисках чего-либо — нахожу лишь перчатки. Замечаю, как девчонки странно переглядываются. Извините, не всем быть леди. — А что тут происходит? — спрашиваю. — Да как всегда. Делать, сука, вообще нечего. Скучно. — Вы ведь в восьмом учитесь? — Да, вместе с Пипой, — начинает говорить Вероника. А потом я просто не нахожу, что сказать. Они перекидываются парой понятных только им фраз. Мы сидим — я пью пиво, пытаясь привыкнуть ко вкусу. Юля потирает руки — стало быть, она замёрзла. Вероника с каменным лицом рассказывает ей о своей матери. Мои уши постепенно привыкают к мату. Это странно. — Слушай, Алён, — тихо и как-то неуверенно произносит Вероника, — тебя ведь Феликс сюда позвал? — и делает ударение на его имени. — Ага. — Понятно. И они между собой переглядываются. Я смотрю в сторону оврага, вижу знакомые силуэты. Мне становится легче. — Ну чё, нашли свои сиги? Феликс без слов показывает Веронике пачку. Её перехватывает Широкалов, они с парнями достают по сигарете. Андреев берёт ещё три — но потом, взглянув на меня, одну запихивает обратно. Протягивает две сигареты девчонкам. Вероника пафосно хмыкает: — То есть это нормально — смотаться хер знает куда и просто нас тут кинуть? — Ты чё? — Феликс удивляется её поведению. — Да нихуя, Андреев. Так всегда. Куда-нибудь позовёте — и опять начинается. Тухляк какой-то. — Чё агришься-то? Я виноват, что этот пидор пакет оставил? — Мог бы и один сходить, — Вероника смотрит на Широкалова, который тут же начинает раздражённо быковать на своём тюленьем языке. В итоге они все начинают спорить. Проходит ещё какое-то время. Я любопытно слушаю, не заметив, как опустошила всю банку. Алкоголь едва ударил по голове, но я всё равно чувствую себя… спокойнее, что ли. — Просто пошёл нахуй, Андреев, — бросает Вероника, — пошли, Юль. Пожав плечами, девчонка устремляется вслед за подругой. Широкалов продолжает что-то бубнить. — Я, короче, попробую с ними поговорить, — говорит Пипа и хочет было их догнать, но Феликс пытается остановить его, крича вслед, когда парень заходит за ограду и покидает площадку: — Да не надо, нахер они нам?! Пипа не оборачивается. Широкалов начинает смеяться. — Да он из-за Юльки, — произносит Денис, — чё, ещё по пиву? О, Мирославская, допила-таки? Угрюмо кошусь на него. Кстати, я же обещала себе не пить… — У нас не осталось, — говорит четвертый парень — не знаю, как его зовут. — А во втором пакете? — спрашивает Широкалов. — Нихуя, — тихим голосом произносит Феликс, рыская по пакетам. — Чё, в магаз? Но у меня только сотка. — Может, найду что-то, — Феликс проверяет карманы джинсов, я почему-то тоже машинально опускаю руку в карманы, но потом останавливаю себя — меня же угостили, всё нормально, складываться с ними я не обязана. — Пошли со мной? — Возьми Жеку, вдруг со мной тебе не продадут, как в прошлый раз. — А, бля, всё забываю, что тебя сравнивают с малолетней девочкой. — Хуевочкой, — без доли смеха отвечает Феликс, — всё, идите. Возьмите только себе. Я не особо хочу. Потом парни уходят. И мы остаёмся вдвоём. Не понимаю, почему он так загадочно улыбается сейчас, смотря мне в глаза. Никогда не поймёшь, о чём он на самом деле думает. — За школу, — коротко отвечает он и просто уходит. Я остаюсь на месте, не понимая, что он имел в виду. — Блять, Мирославская, — он оборачивается. — Ага, — отвечаю и иду за ним следом. Это так странно — тащиться за ним. Но я иду. Мы обходим овраг по правую сторону, мимо гаражей, а потом просто идём вперёд. Идём и молчим. Я провожу взглядом по окнам домов, в которых горит свет. Вероятно, мама уже вернулась домой. Надеюсь, она не будет против, что я в коем-то веке отправилась прогуляться. Мы практически доходим до школы, а потом он ведёт меня куда-то дальше — начинаю догадываться, куда. Доводит меня до знакомых бетонок, прыгает на одну из них. Я сажусь рядом. Он в том же молчании расстёгивает свою куртку и достаёт оттуда… — Нет, вот это — точно нет, — говорю я, когда он протягивает мне водку. — Да, — тихо и серьёзно отвечает. — Нет. Я не буду. — Блять, — начинает он, — ты же хотела влиться в нашу тусовку, припоминаешь? Это что-то вроде ритуала. Хочу возмутиться. Я планировала только посмотреть на них со стороны и сделать выводы. Вливаться я уж точно не собиралась. Но меня чудовищно к нему тянуло. И я не могла это проглотить. Не могла сейчас просто забить и сбежать. — Я — первый, — говорит он и сразу же делает глоток. Я наблюдаю за тем, как он морщится. Мы вновь сталкиваемся взглядами. Он протягивает мне бутылку. — Не хочу. — Знаешь, Мирославская… Давай на спор. Выпьешь со мной — я буду должен тебе желание. Не выпьёшь — ты будешь должна мне. — Очень суровое желание? — Ну, как сказать… — и он ухмыляется, поправляя шапку. Я понимаю, что не могу смотреть ему в глаза, когда он улыбается — меня дико шторит и начинают болеть коленки. Я просто беру… и делаю этот чёртов глоток. — Сука, — тихо отвечаю я. Он смеётся, наблюдая за мной. Потирает ладони. Потом рыскает в карманах — достаёт перчатки. Я с любопытством слежу. Усмехаюсь, замечая на них снеговиков. Он шмыгает носом от холода. Я начинаю чувствовать, что пьянею. — Всё, теперь ты должен мне желание. — Без проблем, — он опять улыбается, — какое же? — Скажу в следующий раз, — отвечаю и начинаю кашлять — хочется избавиться от этого противного вкуса в горле. — Окей, — он вновь делает глоток. А потом мы начинаем болтать о какой-то фигне. Он рассказывает про Пипу — про его деда, с которым можно болтать на абсолютно любую тему. Потом — про Широкалова. Я сразу говорю, что Денис меня раздражает. Феликс усмехается и признаётся, что в глубине души Денчик очень даже крутой чувак. Я вообще не замечаю, как вновь делаю глоток, когда он протягивает мне бутылку. — И вообще… Тебе нужно перестать быть такой. У себя на уме, слишком погрязшей в школе, думающей, что ты лучше кого-то только из-за того, что ты читаешь много книжек… — Я вообще… Я так не думаю, — говорю, но язык заплетается. Не могу понять, как ему удаётся остаться трезвым. Меня штормит. Я думаю только о том, что вновь начала ощущать запах молочного шоколада. Я наблюдаю за ним — уже не стесняясь. Феликс вновь берет у меня водку и делает глоток. А потом его действия повторяю я. — Нет, ты именно так и думаешь. Иначе бы ты не начала говорить, что мы занимаемся всякой гадостью. Это меня немного обидело, если честно… — Я не ставлю себя кого-то… ну, выше кого-то… — язык предательски заплетается. — Ты просто не хочешь признать это. Эй, слушай, наверное, тебе уже хватит… Я ничего не слышу — уже не замечаю за собой, когда вновь делаю глоток. Его колокольчики в голосе до такой степени влияют сейчас на меня, что я уже не способна делать ничего кроме того, как пить и сидеть здесь, вместе с ним. У меня опять в голове эхом раздаётся его «Эй»… Он смеётся, потом говорит: — Подожди… — а потом снимает перчатку и вновь смотрит на меня. Я провожу взглядом по его тонким пальцам, в это же время он просто берет и тянется к моей щеке. Я жмурюсь, потому что не понимаю, что он хочет сделать. Он проводит рукой мне по щеке, я вздрагиваю, ощущая это холодное и нежное прикосновение. Я зачем-то поворачиваюсь к нему. Мне начинает казаться, что он тоже всё это время чувствовал что-то похожее на то, что ощущала я… Мне казалось, что я ему нравилась. В итоге я просто тянусь к нему — до жути хочу прикоснуться. Понятия не имею, что творю. И он уже совсем близко. Мы соприкасаемся носами, я чувствую сладкий запах его дыхания… — Ёбнутая… — выдыхает он мне в рот перед тем, как я чуть было его не целую, а потом отстраняется, с усмешкой продолжая, — ты просто съела свои волосы. Чёрт. Чёрт! Я только сейчас поняла, что он просто хотел смахнуть прядь с моей щеки. Сука. Я была готова сгореть со стыда. Испариться. Ему кто-то позвонил. Широкалов с другом нас потеряли. Все мои мысли сбились в какое-то месиво. Я хотела исчезнуть. — Пошли, Мирославская, — Феликс резко вскакивает, я кое-как карабкаюсь и слезаю тоже. Всю дорогу до детской площадки мы молчим. И потом — тоже. Пипа каким-то чудесным способом уже вернул девчонок. Феликс вновь прыгает на лавку между ними. Вероника пытается перед ним извиниться. Стараюсь не смотреть в их сторону. Феликс сдаётся и хлопает её по плечу — она тянется, чтобы обняться с ним. В итоге он сидит рядом с ней и курит, дрыгая коленками. Вероника периодически неоднозначно поглядывает на меня — не понимаю, для чего. Потом я просто ухожу. Никогда больше не пойду с ними гулять.