Лежать и просто ждать весну

Если бы Алёна Мирославская не была столь мечтательна и открыта к миру, возможно, она не сидела бы часами в собственных фантазиях, перестала бы перед сном представлять героев её надуманных романов и засыпать, мысленно целуя кого-то из них, а на самом деле — присосавшись к собственной руке, как ребенок.

MARUV & BOOSIN — Drunk Groove

Юля Енисеева. В недалёком прошлом — несчастный ребенок, комплексующий из-за недостатка общения с ребятами из двора и одноклассниками. Юля с детства была обеспокоена отсутствием друзей, а родители вечно поучали её, запрещая водиться с ребятами из соседних домов. Ей твердили, что бесцельно носиться по дворам со сверстниками — научат плохим вещам, внушат свои бесформенные подростковые взгляды на жизнь, поглотят целиком и полностью. Родители очень за неё переживали. Однажды она всё-таки завязала дружбу с Вероникой, поначалу скрывая эту связь от родителей. Новодранова сразу же заменила ей старшую сестру. Вероника была лишена должной родительской поддержки, её мнение зачастую принималось за детский лепет, по этой причине Вероника чувствовала неконтролируемое желание доказать свою правоту. Ей хотелось найти человека, который начнет беспрекословно соглашаться с каждым её умозаключением. У Вероники появилась доверчивая Енисеева, а Юля нашла первого надежного друга. Новодранова подсознательно утверждалась за счет того, что рядом всегда был человек, который в неё верит. Юля почувствовала себя нужной. Безграничной радостью для неё стало то, что теперь кто-то делится с ней тайнами и знакомит с мальчишками — сама бы она никогда не рискнула, а теперь даже завязала теплую дружбу с одним из них. * * * Алёна сидела и нервничала. Ей даже не хватило сил взять и сесть за домашку — она уселась в кресло и принялась обновлять вкладку сообщений на телефоне. За окном значительно стемнело. Под конец Мирославская сдалась — начала метаться от одного окна к другому, выискивая взглядом знакомые силуэты, потому что никак не решалась взять и позвонить кому-то первой. Может, стоило просто собраться и прийти в рощу? Нет. Без приглашения — точно нет. В то же самое время Юля с Вероникой сидели в роще — у толстого ствола полюбившегося им клёна, возле турников. Вероника курила, наблюдая за тем, как Широкалов с Феликсом полезли подтягиваться на спор. Пипа с Жекой разливали Блейзер по стаканчикам, постоянно оглядываясь на мостик. — Слабо «выход» сделать и сразу за ним подъём с переворотом? — Феликс залез на турник и свесился вниз головой, позволяя футболке оголить половину живота. — Скрепку? Давай, а хули нет, — Широкалов медленно влезал на турник. Денис никогда не был полноватым, но по сравнению с худым и резвым Феликсом сейчас он напоминал болтающуюся сардельку. Вероника усмехнулась, подумав об этом, потом прицелилась и отправила бычок в полёт — к её разочарованию, он так и не достиг черты оврага. Пипа протянул Енисеевой пластиковый стаканчик с вишнёвым напитком. Юля начала сомневаться — её подруга до сих пор не притронулась к алкоголю. Вероника и думать о нём забыла — она любовалась лучезарным и вредным мальчишкой. Она терпеть его не могла, но всё равно смотрела — следила, наблюдала, ненароком запоминала каждый его смешок, каждое острое словечко. Широкалов попытался сделать «выход», но не смог перевернуться с первого раза, тем временем Андреев уже завершил трюк, спрыгнул, показал корешу два средних пальца и оскалил белые зубы. — Падла. — Жиртрест, — мяукнул в ответ Феликс, вновь залезая на турник, свешиваясь вниз головой и раскачиваясь, — Новодранова, тащи сижки. — Слугу себе нашёл?! — Пипа, тащи сижки. — Блин, вы уже вторую мою пачку за день извели… — недовольно проскулил Пипа. — Кто пойдёт за сижками? — не мог угомониться Андреев. Вероника недовольно хмыкнула и подползла за стаканчиком к Жеке. Парень просто смотрел на всё происходящее, молчал и продолжал разливать Блейзер. Феликс спрыгнул с турника и схватил стаканчик, предназначенный Веронике, когда она уже начала тянуть свои пальцы. — Иди нахер, Андреев! — вспылила Вероника. Феликс смеялся, совершая первый глоток, и второй, и третий… Он уселся на бетонку под деревом, зарываясь кроссовками в сырых листьях, ещё раз хихикнул и подавился. Широкалов засмеялся, толкая Феликса в бок, Андреев от смеха выплюнул вишнёвый напиток перед собой. Вероника всё ещё злилась и негодовала. — Можно Алёне позвонить, она по пути купит, наверное, — предложил Пипа. — Чего? Да она зассыт, я тебя уверяю, — ответил Андреев, стирая капли Блейзера с лица и облизываясь. Вероника засмотрелась на это и закусила верхнюю губу, от чего стала похожа на козу. Заметив выражение лица Новодрановой, Жека очень захотел усмехнуться, но сдержался. Жека всегда оставался спокойным, как и Пипа, но Лёсик изредка всё-таки мог являть свету свой писклявый голос, когда был чем-то недоволен или обрадован, а его друг всё держал в себе. В глубине души Женька любил много размышлять и говорить сам с собой. Он закончил разливать напитки, уселся под деревом и включил на телефоне «Fame & Вахтанг — Начало Пылать». Женька был на голову выше Пипы, но не таким плечистым, как шкаф Широкалов. Он был зеленоглазым, задумчивым и спокойным. Жека обожал размышлять, и если бы появилась возможность сравнить его с кем-то, то идеально подошёл бы тот самый одноклассник Феликса — Кирилл Одуванчиков, так как они оба, толком друг друга не зная, любили размышлять о жизни, посвящая философствованию добрую половину каждого дня и тщательно всё это скрывая. Были в них и отличия — Кирилл постоянно нервничал и тайно осуждал себя за каждое неверно подобранное слово, а Жека к таким вещам относился с лёгкостью. Он многое себе прощал, не забивал голову бессмысленными осуждениями и умело скрывался в тени своих друзей. И если Одуванчиков периодически сравнивал себя с каждым персонажем Андреевской шайки, себя (!) — такого хорошиста, порядочного и серьёзного мальчика, неосознанно льстя себе и превознося свою натуру над головами подростков с прокуренными лёгкими, то для Жени все его друзья и знакомые оставались равны. Он с лёгкостью принимал мир, по-своему любил друзей, школу, рощу, старую детскую площадку, место у озера за склоном школьного двора, где они провели с Вероникой, Юлей, Пипой и Широкаловым всё лето. Но вряд ли бы кто-то мог узнать о его мыслях, потому что этот парень всегда молчал и слушал музыку. — У тебя ведь есть её номер? — спросил Пипа. — Откуда? — Феликс просто развёл руками. — Но в прошлый раз ты ей писал. — В какой прошлый раз? — Когда мы на старой детской сидели, пивас пили. — А, ну… Нужно поискать. По интонации голоса Феликса было понятно, что он с самого начала помнил обо всём — даже про номер Мирославской. Подумав об этом, Вероника тихо шепнула на ухо Юле, что Андреев всё-таки не хочет, чтобы Алёнка к ним приходила. — Возможно, — Енисеева пожала плечами. — Она просто какая-то странная. Ну, как будто глупая, — продолжила Вероника. — Кто? — спросил басом тюлень Широкалов. — Не подслушивай, жиртрест, — недовольно бросила Новодранова. — Феликс, нафига ты кликухи обидные даёшь? Эти потом повторять начинают, — сделав вид, что обиделся, в шутку заныл Широкалов. По роще раздавался звон бархатных колокольчиков. Андреев смеялся так, как хохотал Буратино из старой сказки. Он закрыл лицо руками, словно спрятав свои веснушки, а на деле просто пытался хотя бы немножко успокоиться, потому что устал постоянно смеяться и потом давиться Блейзером. Вероника не могла отвести от него взгляда, когда он уткнулся своим носом в ладони, потому что тогда он никак не заметил бы, что на него кто-то засмотрелся. — Феликс! — пропищал Лёсик. — Чего? — Андреев спустил ладонь ниже и сквозь пальцы посмотрел на Пипу. — Звони уже! Феликс полез рукой в карман и нащупал мобильник с длинной царапиной вдоль экрана. — На, просто спиши с моего телефона номер. — Чё ты как к Мирославской привязался, Лёсик? А как же твоя Енисеева? — решил приколоться Широкалов, влезая рукой в пакет, валяющийся у ног Жеки — он доставал вторую бутылку. — У Юли вообще-то имя есть, жиртрест, — гаркнула своим прокуренным голосом Вероника. Юля молчала и хмурила брови. — Да блин, где я жиртрест-то? Ты видела нашего одноклассника, Влада Каширина? Такой жиробас, ходит и воняет по школе. В футболке голубой постоянно гоняет, вообще не меняет одежду. Вот это — жиртрест! А теперь посмотри на меня и сравни! Где ты жир увидела-то? Вероника начала смеяться — у неё довольно редко получалось вывести из себя Широкалова. Феликс тоже смотрел на него, кусал себя за мизинец и улыбался. Нахмуренный Пипа пытался дозвониться до Алёны. Его дико раздражал тот факт, что друзья постоянно спрашивали про Мирославскую — а он просто хотел бы, чтобы она пришла с ними погулять, так как ему осточертели все эти каждодневные одинаковые разборки, да и друзья немного заколебали. Ну, кроме Жеки, потому что он всегда молчал, но всё понимал — Пипа прекрасно это чувствовал. Мирославская покинула квартиру раньше, чем он ей позвонил. Она шла и слушала музыку. Было непривычно влезть в новый зимний пуховик, но теперь хотя бы не было так холодно, как обычно, пока она носила тонкий осенний. Сначала Алёна размышляла о том, как она выглядит со стороны, потому что перед выходом в зеркале напомнила себе матрёшку. Потом вспомнила, что пару недель назад Феликс проспорил ей желание, и теперь ей хотелось как можно скорее напомнить Андрееву об этом. Конечно, если он вообще будет в роще, хотя что-то ей подсказывало, что она уловила пару его солнечных ноток на фоне противного Широкаловского голоса, пока болтала с Пипой. * * * Одуванчиков валялся на кровати с тетрадкой, подложив под голову сумку. Ему вдруг захотелось вернуться к старому фанфику — он начал его два года назад, забросил, а теперь подумал, что было бы неплохо его продолжить. Он решил заменить главных героев. Потом плюнул, предположив, что получится какая-то каша, ведь в его старых рукописных вариантах медленно черствела уйма нужных главному сюжету диалогов — между парнем и девушкой. А ему хотелось в корне всё поменять. Записав пару идей, Кирилл откинул тетрадку и подбросил ручку. Она, ударившись об потолок, прилетела вниз и нанесла ответный удар по щеке. Кирилл поморщился, обнял себя руками и закрыл глаза. Он вновь взял ручку и принялся её кусать. Потом оторвал маленький клочок бумаги, пожевал его во рту и проглотил. Дети кричали с площадки у дома, играя в «туки-туки», Одуванчиков спрыгнул с кровати и захлопнул форточку. Он уселся на пол, посмотрел на свой старый рюкзак с анимешными значками, почему-то подумал про Рубцова, вообразив себе, что его типаж вполне мог бы стать в фанфике лучшим другом главного персонажа — вместо скучной девчонки. Потом вновь погрыз ручку и пошёл на кухню, чтобы глотнуть чаю. И в этот момент ему позвонила Кира. — Алло, — сказал Кирилл, уже догадываясь, что соседка опять что-то задумала. — Я немного занят, так что… — хотел было закончить Кирилл, но тут услышал, что она находится возле входной двери в его квартиру, на лестничной площадке. — Очень-очень срочное? — решил удостовериться Кирилл, медленно подкрадываясь к двери и, встав на цыпочки, заглядывая в глазок. — Ну блин, — очень тихо ругнулся Одуванчиков, открывая входную дверь. Кира вошла в квартиру и тут же принялась рассказывать, что сейчас они с Маринкой собрались поехать на пикник. — Поехали с нами, эй, — молила соседка, улыбаясь и топая своими бордовыми сапогами, пачкая коврик в прихожей. — Пикник в ноябре? Серьёзно? — Ну, только теплее одевайся. Мы нашли одно место, нас Сережка подбросит, там его друзья будут. На берегу, за набережной… — Кира, вы лоботрясы какие-то! Сегодня будний день, ещё светло, неужели никому из вас не нужно на работу, учебу, писать курсовые, дипломные, контрольные, что там у вас в университете… — Пфф, Одуванчиков! Поехали, там будут только мои одногруппники и ребята на курс старше. Их просто тоже с пар отпустили, как и меня, — начала оправдываться Кира. — Ага, ага, верю. Тебя, я смотрю, очень часто отпускают, — фыркнул Кирилл, затем он потянулся, встал на приступок возле входной двери и дотронулся пальцами до потолка, — я устал. — Сам же говорил на днях, что ты не против. — Ну Кира… — начал ныть Одуванчиков, скрепя зубами, — уроков дохрена… — Вечером сделаешь, успеешь ещё… Он потоптался на месте, вышел на балкон, распахнул окно, получил шлепок ветра в лицо, нахмурился, снова услышал крики малышей, тем временем Кира сбросила свою сумку и направилась к Одуванчикову, чтобы продолжить его уговаривать. * * * — Мирославская, купи нам сижки! — крикнул с турников полупьяный Феликс, раскачиваясь головой вниз. Алёна ещё не успела дойти до компании, но чем быстрее она приближалась, тем серьёзнее её начинало озадачивать то, что она на самом деле смахивает на обмотанную куклу-неваляшку. — Я сгоняю с Алёной, — сказал Пипа. — Гоу на заброшку пока что, — предложил Андреев, обращаясь к Широкалову. — А наше мнение тебя не интересует? Или опять сейчас нас тут кинете, Андреев?! — Новодранова, я ко всем обращаюсь так-то… — Не похоже! — Всё как всегда, — произнесла Мирославская, присаживаясь на бетонку. Её никто не услышал, кроме тихого Жеки, который чуть слышно пробормотал: — Ага, ничего не меняется. Алёна с удивлением посмотрела на него, потому что раньше он никогда с ней не разговаривал, а потом — кивнула. Когда Феликс разобрался с недовольной Вероникой, он опять заладил про сижки. — Пошли вместе, — развела руками Мирославская. — Ну блин, неохота, — ответил Андреев, сложив руки на груди и раскачиваясь. — У тебя голова не болит, Андреев? — крикнула Вероника. — С фига ли она должна болеть? — Ты уже минут десять вот так висишь. Андреев закатил глаза и опять начал раскачиваться. Мирославская всё никак не могла понять, почему Феликс вёл себя так, словно между ними ничего не происходило. А происходило ли вообще? — Ладно, пошли, Алён, — тихо произнёс Пипа, — Жека, если пойдёте на заброшку, бомжа мне кинь. — На заброшку — это к Полтавке ближе? — спросила Мирославская, пока они с Лёсиком быстрым шагом двигались к «Купеческому», осторожно ступая по старому расшатанному мосту через овраг. — Угу, — кивнул парень. — Там бомжи теперь обитают? — Какие? — Ну, ты сказал, что бомжа кинешь. Или я туплю жёстко… — Да, — Пипа переглянулся с Мирославской и усмехнулся, — мы про маячки, телефонные. Понимаешь? — Не смотри на меня, как на совсем тупую, — Алёна тоже улыбнулась. В последнее время её периодически напрягал тот факт, что она не может найти общего языка с этими восьмиклассниками. Когда она сидела дома, перекручивая какие-то случайные беседы в школе, она с легкостью отвечала на их воображаемые речи, родившиеся в её голове или навеянные воспоминаниями. А когда сталкивалась с ними вот так — очень быстро, когда нет и секунды, чтобы обдумать — Мирославская сразу же впадала в ступор. — А почему вы именно в роще тусите? — спросила Мирославская, провожая взглядом сквозь проход между гаражами постепенно исчезающую из вида, но при этом остающуюся на месте компашку Феликса. — Фиг знает. Но вообще в роще всех безопаснее. — Безопаснее? — Ну, если вдруг менты на мостик придут, им ещё минут пять нужно будет, чтобы до нас добежать, а мы тем временем с легкостью можем броситься в овраг, оттуда недалеко до Слободы. Там-то нас уже никто не найдёт… — Верно, — согласилась Алёна, вдруг ощутив, что гораздо удобнее отвечать однословно. Вероятность того, что однословный ответ не покажется восьмикласснику бредом, гораздо выше, чем вероятность того же в более объёмной фразе. — Но сегодня мы скорей всего на заброшку пойдём. Не факт, конечно. В последнее время там Кисляк тусит. Это такой тип… А, чёрт, ты ж ему тогда… — Не напоминай, — Алёна вновь вспомнила и захотела сгореть от стыда. * * * — Ну здравствуй, человек, который вечно сидит дома. Я о тебе наслышана. Кидай свой рюкзак в багажник. Блондинка Марина, подружка Киры, протянула Кириллу руку. Одуванчиков неуверенно пожал её в ответ, потом оступился, посмотрел вниз на полиэтиленовый пакет, в котором только что запутался, тем временем Марина переглянулась с Кирой и еле сдержалась, чтобы не рассмеяться. Кирилл ещё не успел сесть в машину Марины, а уже её невзлюбил. Кирилл никак не мог понять, что его раздражало больше: неловкое молчание или сам человек. Он уселся сзади, по другую сторону от водителя, обладающего неприятно-слащавым голосом, но уже успел пристегнуться и буквально впился спиной к сидению, чтобы не переглядываться с Маринкой взглядом через зеркало. — Кира, кидай сумку и садись… — Ты куда собралась? Здесь куча вещей, свою-то некуда свалить, — крикнула в ответ Кира, она все никак не могла отойти от багажника. — Кидай, там есть место. Давай быстрее, я хочу успеть до того момента, как Сережка приедет. Он свою рыжую сегодня притащит. Знакомиться, блин, будем. — Ту самую? — Ага. Блин, прыгай уже в машину! — гаркнула Марина, а потом снова обернулась к пристегнутому мальчишке на заднем сидении и заговорила тем самым голоском, — не беспокойся, Кирюша. Сегодня будет весело. Одуванчиков втянул в себя шею и наморщил лоб. Запрыгнув на переднее сидение, Кира обернулась, словно захотела проверить своего соседа, а потом начала усмехаться: — Кирилл, ты зачем пристегнулся? — Ну, по правилам дорожного движения… — Да брось. Сидишь, как испуганная обезьянка… — Твоя фамилия — Одуванчиков? — продолжила за Киру Марина. — Ага, — еле слышно буркнул Кирилл. — Ути-пути, как няшно… — Марина улыбнулась, вновь переглянувшись с Одуванчиковым через зеркало. Кирилл закатил глаза и опять вжался в сидение. Потом чуть сполз вниз. Потом нашёл наушники, завалявшиеся в кармане, подключил их к телефону и нажал на аудиозаписи. А потом смотрел в окно и уже никого не слышал. * * * Первым пошёл Пипа. Он ухватился за самые толстые ветви дерева, выдохнул и постарался шагнуть своей маленькой ножкой как можно дальше, чтобы точно не быть поглощённым протухшим подвалом заброшки. Справившись, Пипа подал руку Юле. Енисеева очень быстро очутилась на той стороне. Следом забрался Жека. Вероника покосилась на Феликса, ожидая, что сейчас он переберется на ту сторону, а потом поможет ей. Но Широкалов оказался чуть расторопнее, потому что Андреев уставился в свой мобильник и на какое-то время потерял связь с реальным миром. — Давай лапу, Вероника, — сказал Денис, растянув свою длинную, противную улыбку. — Это у тебя — лапы, Широкалов. Пошёл в жопу. Новодранова сложила руки на груди, почесала кончик носа, кивнула подруге, чтобы она не беспокоилась, потом вновь уставилась на Широкалова, потому что тот всё ещё ожидал, что Вероника подаст ему ладонь. На самом же деле она думала, что если сейчас притормозит, то следующим полезет Феликс, а ему-то она уж точно не откажет. — Новодранова, шевели булками, ты здесь не одна, — вдруг раздалось за спиной. Вероника подумала, что это всё из-за Мирославской. Она с удовольствием хотела бы сейчас вылить агрессию на них на всех, но понимала, что ничего этим не изменит. — Вот так бы и сразу, — радостно фыркнул Широкалов, помогая Веронике перелезть на первый этаж заброшки. Андреев запихнул мобильник в карман куртки, сделал два шага назад для разбега и перепрыгнул яму. — Видели, да? А вы ссыкуете, — усмехнулся Феликс, ступая по бетонному полу первого этажа вслед за компанией. Алёна ничего не понимала, потому что про неё, видимо, забыли. Заметив, что компашка действительно никак не реагирует и не оборачивается, Мирославская медленно подошла к яме, посмотрела вниз, немного ужаснулась… Потом увидела те самые ветви, за которые изначально держался Пипа, нащупала их руками, сжала в ладони, снова посмотрела вниз, потом услышала эхом разносящийся голос: — Вы где Мирославскую забыли? — Она же за тобой шла, — пробормотала Вероника. Приближающиеся шаги заставили Мирославскую успокоиться, а потом быстро посмотреться в зеркальный экран телефона, чтобы проверить, что творится сейчас с её выражением лица и волосами, которые наверняка уже превратились в гнездо кукушки. — Блять, — услышала она очень близко, и это заставило её быстро спрятать мобильник, столкнуться взглядом с Феликсом и немного покраснеть. — А? — Какой же ты тормозила, — сказал Феликс, протягивая свою ладонь. Алёна сделала шаг вперед, но для уверенности всё-таки схватилась за ветви, ещё раз посмотрела вниз, испугалась оступиться, потом вернулась в изначальное положение. — Как вы это сделали? Андреев ничего не ответил — он вновь засмеялся, разглядывая нос и испуганные глаза Мирославской, которая, в свою очередь, начала нервничать, по этой причине точно не могла ответить парню даже взглядом. — Ну быстрей, Алёна. Мирославская подала руку Феликсу и зажмурилась. Он ещё раз усмехнулся, и, пока она не видит, взял её вторую ладонь, от чего Алёна вздрогнула и открыла глаза, вновь бросила взгляд вниз, почуяв отвратительный запах заброшенного подвального помещения. — Ссыкло, — еле слышно прошептал Андреев, перетаскивая Алёну. Но не так, как он обычно отвечал той же самой Веронике. Возможно, это было похоже на то, как он реагировал на реплики своего Широкалова. С издевкой, но любя. И Алёна улыбнулась, подумав об этом, но Андреев ничего не увидел, потому что шёл впереди. Запах сигарет, молочного шоколада и мяты сплелись в одну косу — Мирославской хотелось как можно дольше следовать за шлейфом запахов, исходящих от веснушки. Она осматривала стены заброшки, замечала изредка появляющиеся непристойные записи на стенах… Вероника всё время оглядывалась, потому что никак не могла понять, почему Феликс с Мирославской до сих пор их не догнали. — А кстати, — пробормотал парень, резко обернувшись и уставившись на Мирославскую. Алёна вопросительно покосилась на него, и в то же время жутко смутилась, потому что какой по счету раз за вечер вспомнила своё отражение в зеркале прихожей. — Чего? — Пошли на третий, пускай они нас потеряют, — сообщил бархатный колокольчик, вновь развернувшись, но теперь — сменив курс направления. Мирославская хотела что-то сказать, но понятия не имела, для чего, потому что ей было совершенно наплевать на то, потеряют их или нет. Она слышала отголоски речей писклявого Лёсика, тихие цветочные голоса Юли и резкие ноты Новодрановой. Она вдыхала отвратительный запах сырости, потому что Феликс сейчас вывел её на лестничную площадку, и оттуда вновь вылился мерзкий подвальный аромат. Андреев же запах этот очень любил. Он обожал мел, побелку, сырость, запах метро, подвалов, заброшек. Феликс сам не знал о том, что он умеет фильтровать различные запахи. Самое приятное всегда ощущалось в первую очередь, а всё остальное — например, запахи протухшего или каких-либо людских отходов — переходили на второй план, либо вообще не были замечены им. Феликс редко замечал в людях плохое. Если же он и находил в ком-то раздражающую его отрицательную черту, он тут же складывал её с более оптимистичными сторонами человека — находил своего рода баланс, в котором по какой-то причине положительные черты всё равно брали своё. Алёна уставилась в его затылок, пока он шёл своей походкой короля, размахивая плечами, и думала о том, что Андреев слишком много о себе думает. А он ничего о себе не думал. Он вообще не имел такой привычки — думать о себе, которая уничтожала и Одуванчикова, и Алёну. Говорят, если ты упорно работаешь над чем-то, успех не заставит долго ждать на горизонте. Только почему-то каждая новая мысль буквально размазывала их, заставляя разорваться, разлиться вниз, скатившись по стенам заброшки, и протечь в дыры под грудами камней. Алёна вновь смотрела ему в затылок, потому что никак не могла понять, каким образом в любой компании он остаётся непосредственным лидером, каким образом он сводит с ума девчонок, каким образом вокруг него всегда находится куча приятелей, каким образом он всё это делает… И тогда он обернулся, бросив смазливую улыбку, чтобы та поджарилась на её щеке. — Видишь? — сказал он, уставившись в потолок. Сначала Мирославская вглядывалась вдаль, заметив Молокозавод, детский сад, оглядев саму Полтавку, которая, казалось бы, всегда была длинной, необъятной, и только старый лес за оврагом, возможно, мог бы её обнять, ощутив настоящую величину. — Мирославская, — ещё тише сказал Феликс, ожидая ответной реакции. — Что? — Потолок, — совсем шёпотом. Она оглянулась, потом посмотрела наверх и так испугалась, что оступилась и закрыла лицо руками, плюхаясь на бетонный пол. Огромный черт ядрёным взглядом за одну секунду просверлил в ней дыру. У Мирославской была редкая фобия, название которой она до сих пор не могла найти. Она боялась больших статуй, крупных изображений, боялась пристального взгляда чего-то, настолько ужасающего, но встречи с фобией случались слишком редко, и этот страх, приходя, сразу же сводил с ума. Андреев начал хохотать, и тогда Вероника, находящаяся с друзьями на втором этаже, услышала это. — Они на третьем, — пробормотала она. — Пошёл пугать Мирославскую, — басом протаранил тишину Широкалов. — Нахер они туда пошли, — вновь возмутилась Вероника. Широкалов усмехался, глядя на неё, потому что понимал, что Новодранова ревнует. Пипа закурил L&D на пару с Жекой, Юля сидела с ними на бетонной плите, облокотившись на спину Лёсика. Пипа иногда пихал её в бок, Енисеева игриво толкалась в ответ. Жека следил за клубами дыма, исходящими от завода и моментально тающими в темном небе. Мирославская накрыла голову руками, потому что страх никак не мог её отпустить. Андреев подошёл и сел совсем рядом, на корточки. Она испуганно взглянула на него, проверяя, что с ним сейчас происходит. Он хотел смеяться, но останавливал себя, и ей было странно замечать его попытки самозатыкания, потому что обычно Феликс всегда хохотал так, словно нужно отсмеяться вволю — будто бы однажды его не станет, и он не успеет. Всё, что оставил бы Феликс после себя, если бы его вдруг не стало — смеющиеся веснушки, сигареты, деревянный браслет и очаровательную ухмылку, безумно смахивающую на лёгкую, женственную — виной были его потрясающие черты лица. Мирославская заглянула в эту улыбку ещё раз, выдохнула и успокоилась. — Это Синица. — Кто? — Синица. Он граффити рисует. Рисовал, точнее. Уже переехал. Раньше гулял с теми долбоёбами, с кем сейчас Кисляк мутит. — Ты не обижаешься? — вот это было слишком внезапно, потому что Мирославская и подумать не успела, как уже выплеснула вопрос на Феликса. — На что? — Алёнка вновь поймала его смешок. «Может, по этой причине он всегда улыбается, чтобы спрятать свою реальность подальше и никому про неё не рассказывать», — подумала Алёна, решившись вновь ответить ему взглядом, но в последний миг — затормозив и уставившись на свои ботинки. — Ну, ты возмутился, когда я влезла в вашу драку. И тогда Мирославская вновь взглянула на него — секундой ранее она смело выдала то, чем так давно хотела поделиться. Он смотрел ей в глаза и усмехался, изображая маленького, глупого школьника. А потом вдруг переменился. — Ну, смотри, я жив. Со мной всё в порядке. Это плохо? — Я не знаю, — развела руками Алёна, поймав его наигранное удивление. — То есть? — он постучал по карманам, не обнаружив сигарет, расстроился и пнул плохо лежащий камушек. — Ну, наверное, это хорошо. — Тогда по кой чёрт я должен на тебя обидеться? Что за глупости? Пошли за сижками, спасительница Мирославская, — Феликс вскочил и пошёл в сторону лестницы. Мирославская встала, ещё раз захотела взглянуть на потолок, чтобы убедиться в том, что рисунок совершенно не страшный, но почему-то испугалась это сделать. Она скорее помчалась к ступеням, обогнав Андреева. — Когда-нибудь ты отравишься этой дрянью до такой степени, что точно умрёшь. — Я не понял, Мирославская, — Феликс остановил её за рукав куртки, — ты меня сейчас прокляла? — Нет. Но, помнится, ты должен мне желание. Хаотичные мысли вылетали залпом, путаясь, совершенно не вовремя. — Какое ещё желание? — В октябре ты сказал мне, что если я выпью с тобой водку, ты будешь должен мне желание. Водку я выпила. — Стоп, а как это относится к твоему проклятию? — он улыбался, удивлялся, его мимика сотни раз изменялась, словно в его глаза, веснушчатые щеки, улыбку и небольшой ровный нос были вставлены пружинки. — Ну, господи… Я запуталась. Ладно. Хорошо, пошутим. Ты бы покончил жизнь самоубийством, если бы я захотела, чтобы ты умер? Андреев усмехнулся, почесал подбородок, хотел что-то сказать, но получилось только: — Ч… ш… Ааааа, — и он взялся руками за голову, а потом выпалил, — что ты несёшь? — Расслабься, — она похлопала Феликса по плечу, и удивилась от того, что ничего более интимного между ними никогда не возникало. Ей было так легко до него дотронуться, словно раньше на таких случайных прикосновениях лежал какой-то запрет. Всё, что было между ними — это её запястья с болезненными отметинами после того, как она попробовала ему угрожать, в начале осени. Феликса всегда раздражало, если за ним подолгу следили взглядом. Алена всегда боялась посмотреть на него и получить за это, хотя она, фактически, ничего сверхстрашного не совершала. — Может быть, когда я окончательно пойму, что жизнь по-настоящему дерьмовая. — Что? — ответила Мирославская, заходя на второй этаж. — Может быть, тогда я исполню твоё желание, — он обернулся, Алёнка вздрогнула, так как ещё не до конца поняла, что он минуту назад обогнал её, пока та размышляла об их странного рода близостях. — Я пошутила. Я ещё не озвучила желания. Он ничего ей не ответил — лишь подмигнул, и ей показалось, что несколько веснушек скатились с розовых щёк ему в рот, и он извергал радугу, когда вновь смеялся со своими друзьями, а Мирославская любовалась его худыми ногами, непрестанно танцующими коленками и тёплым взглядом, который изредка, но всё-таки долетал до неё. Всё, что оставил бы Феликс после себя, если бы его вдруг не стало — смеющиеся веснушки, сигареты, деревянный браслет и очаровательную женственную ухмылку. А ещё нежность взгляда и смелость поступков. Нежность и смелость.