Лежать и просто ждать весну

Desireless — Elle est comme les étoiles

В воскресенье, 26 ноября, Одуванчиков наконец-то выкрал несколько счастливых часов для написания своей работы. Кирилл проводил родителей — они отправились в центр за покупками, довольно плюхнулся на стул, открыл на рабочем столе папку, которая называлась: «Подготовка к ЕГЭ 2019», следом открыл папку «Математика», потом — «Задачи по первой части». В последней папке высветился документ «Полтора рудокопа». Он открыл его и начал читать последние абзацы, на которых остановился, чтобы вспомнить, на чём всё оборвалось.

«Сегодня учителя физкультуры на уроке у одиннадцатиклассников заменял Андрей Феликсович — тот самый молодой физрук, который попал стажёром в их школу. Ребята наворачивали как ошпаренные, потому что стажёр был весьма строг и вместо замечаний заставлял их делать дополнительные упражнения. На четвертом кругу Ромашкин уже выдохся. Он остановился, делая вид, что завязывает шнурок, но суровый стажёр заметил это. — Ромашкин, тебе ещё два круга дополнительных! — услышал парень грозный выговор. — Но Андрей Феликсович, я уже не могу! — проскулил он в ответ. — Ромашкин! Три круга! И нельзя было возразить, потому что Ромашкин действительно боялся этого мучителя с дьявольской ухмылкой...»

Одуванчиков улыбнулся, потому что вновь оказался доволен своей предыдущей главой. Он закусил губу в ожидании прихода новой замечательной мысли, положил руки на клавиатуру, но… В голову ничего интересного не пришло. И тогда он даже прорычал вслух, потому что не хотел завершать встречу двух главных героев посредственно. Одуванчиков поднял рюкзак, валяющийся под ногами, расстегнул молнию и потайной карман, в котором, помимо записок Феликса, он прятал сигареты и красную зажигалку. Кирилл зашел в туалет, скатился по стене спиной, закурил и начал думать. Вечером того же дня ему позвонила Кира. Он моментально побежал в свою комнату, нечаянно врезавшись в маму, несущую на балкон только что постиранное бельё. Кирилл понимал, что жутко тормозит, и в нервной спешке запихивал бельё обратно в таз. Мама спросила, что с ним происходит, а он нашел повод сказать, что сейчас зайдет к Кире. Мама молча кивнула. Ещё бы, блин. Главное, чтобы она никогда не узнала, что Кира серьёзно не та, за кого себя выдаёт, приветливо здороваясь с соседями. Кирилл забежал в комнату, в суматохе открывая шкаф и пытаясь найти что-то более интересное. Он вообще не понимал, почему сейчас это делает — обычно мог прийти к соседке в домашних шортах и потрёпанной старой майке. Одуванчиков перерыл весь шкаф, обнаружил на последней полке недавно купленные белые джинсы, втиснулся в темную рубашку, быстро застёгивая каждую пуговицу. Напоследок нацепил на руку позолоченные часы, которые, черт побери, не работали уже год или два, но для образа они были обязательно нужны. Кирилл нашел в шкафу AXE с цитрусовым вкусом, брызнул на рубашку, брызнул на волосы и только тогда был готов идти. — Где мои лакированные ботинки?! — Какие? — ответила мама, проходящая мимо с пустым тазом в руках. — Ну, те самые. Мы их брали, когда джинсы покупать ездили. — Так они же вечерние. — Да, они самые. — Иди в тапках, ты же к соседке. — Мне нужны ботинки, — серьёзно ответил Кирилл, уставившись на мать, отчего она даже рассмеялась. — В коробках посмотри. — В каких коробках? — В шкафу, где пылесос. Когда Кирилл был готов, он ещё раз взглянул на своё отражение, уставился в стеклянные глаза, выдохнул, взял ключи и выбежал, хлопая дверью, а потом нервно её запирая. У Киры была небольшая тусовка. Он зашел в зал, разом почувствовав резкое отвращение, потому что столкнулся взглядом с Маринкой. Ещё был Сергей, только почему-то без рыжей подружки. Одуванчиков поздоровался, а потом шмыгнул в коридор, тихонько отворяя дверь в кухню. — О, а мы ведь знакомы, — сказал довольный, чуть опьяневший Роман. — Да, виделись, — стеснительно улыбнулся Кирилл, пожимая Роману руку, — как ваша Хельга? — Неплохо, неплохо. Не взял я её сегодня, к сожалению. Ну, присаживайся давай. — Одуванчиков, чай будешь? — это в кухню вошла Кира. — Что ты человеку фигню всякую предлагаешь? Он пивка будет со мной, как и в прошлый раз. Да ведь, Кирилл? Кружку неси, сударыня, — улыбаясь, сказал Роман. Кирилл уселся на стул рядом с холодильником. — А где Катя? — спросил Одуванчиков. — Катя? Да ну её нахер, вашу Катю, — усмехнулся Роман. Кира сначала то ли сделала вид, что не услышала, то ли на самом деле была занята другими мыслями. А потом, присаживаясь рядом с ними, сказала: — Она за город уехала, по семейным обстоятельствам. — Понятно, — сказал Кирилл. — Но она позже приедет, я думаю. Ну, созвонимся, решим. — Да нахера, Кирка? — разочарованно промусолил гитарист. — Не называй меня Киркой. — Ха-ха. Кирка. — Иди к чёрту. На столе валялись пластмассовые вилки и ножи. Роман кушал мясо, каждый раз с усилием втыкая вилку в кусок. Кирилл заметил отсутствующие зубцы и предположил, что гитарист уже пару раз ломал её. Кира предложила Одуванчикову макароны быстрого приготовления, тогда Роман опять взъелся на неё, мол, Кирилл — тоже мужик, мяса ему подавай. Кирилл спросил, разжёвывая первый кусок, почему они едят из пластмассовой посуды, на что Роман ответил, что Кира не любит мыть посуду, и женщина из неё никакая, а потом Роман чуть не получил в глаз ножом, но уже — железным. Сергей то и дело прибегал на кухню, доставая из холодильника пиво и наливая в два стакана. Второй, видимо, был Маринкин. Кира начала ругаться — мол, хватит шастать, пусть он возьмёт пиво с собой, а Сергей сказал, что им предпочтительно именно холодное. Потом у Киры окончательно испортилось настроение, она зависла где-то в пределах коридора, сказала, что ей нужно кому-то позвонить. С усилием закончив слишком скучную беседу про музыкальные инструменты, Кирилл осторожно слез с табуретки и покинул Романа. Кирилл прошёл вдоль коридора, заглянул в зал, всмотрелся в силуэты на балконе и лишь тогда расслышал какое-то щебетание, исходящее из спальной комнаты. Дверь была приоткрыта, Одуванчиков решил подслушать. Из запутанных и едва слышимых речей Киры он понял, что скоро приедет та странная девчонка с анимешными значками на каждой части одежды. Кирилл почему-то улыбнулся. * * * Когда в дверь постучали, Кирилл нервно сглотнул, а потом опять встал с табуретки. Он сначала закрыл дверь в кухню, после — опять приоткрыл. Потом Кира скомандовала ему пойти, открыть входную дверь и не быть трусом. — Сука, — шепнул Кирилл, покидая кухню. Он осторожно повернул защёлку входной двери. Потом слегка надавил на неё, но почувствовал, что она до сих пор закрыта. Тогда он повернул второй раз, до предела. И Катя влетела в коридор, снова делая вид, что Кирилла не замечает. Она скинула кеды, потом избавилась от чёрной блестящей кожанки. Она смотрела на себя в зеркало, почему-то потирая щеки. Кирилл любопытно наблюдал, не покидая коридор — делая вид, что у него не получается запереть дверь. — Не смотри на меня так, — повернувшись с каменным лицом, сказала Катя. — Как? — опешил Одуванчиков. — Так, как будто ты не гей, — ответила девушка. — Я не гей! — обиженно крикнул Кирилл, когда Катя испарилась за поворотом в кухню. Кириллу было невыносимо стоять сейчас перед ней — все табуретки оказались заняты. Он залез на подоконник, перед этим отодвинув стоящий цветок и какой-то хлам чуть назад. Соседка полезла за чем-то в нижний ящик, слева от раковины, и Одуванчиков заметил стоящую возле пустых стеклянных литровых банок ту самую миску, из которой совсем недавно кормили Мурзика. Он почесал нос, осмотрел свои коленки, потом похлопал по ногам, пытаясь изобразить, что о чем-то задумался, потому что боялся изрядным молчанием привлечь к себе внимание слишком заботливых гостей. Он взглянул на Романа, который, делая вид, что измучен и устал, практически лежал подбородком на столе, отодвинув тарелки и столовые принадлежности в сторону. Кирилл случайно бросил взгляд на рубашку Кати. Потом пробежался по её худым ногам, потом взглянул ей в глаза, а в этот момент она, изучая потолок, вдруг опустила взгляд на него, и Одуванчиков резко обратил внимание на часы, делая вид, что настраивает стрелки. Ему было интересно, о чём думает Катя, когда она на него смотрит. Кира, Маринка и Роман относились к нему иначе — он это чувствовал. Было приятно осознавать, что образ ботаника напрочь впечатался в него. Ему нравилось казаться им рассудительным подростком — пускай и слишком скромным, но, в целом, положительным мальчишкой. Только Катя думала про него иначе. Кирилл это ощущал. Он не мог знать наверняка, но был уверен. Каждый раз, когда Одуванчиков говорил что-то, как ему казалось, уместное, Катя умудрялась одним только взглядом исправить его ложное умозаключение и превратить его речи в глупый лепет подростка. — А где ваша рыжая подружка? — спросил он, когда все замолчали. Кирилла бесило молчание, потому что следом мог бы прозвучать какой-нибудь совершенно неуместный вопрос, а в этот момент он становился более уязвимым. — Яна? — Она — подружка Сергея, но я не знаю, дружат ли они сейчас, — подавилась наивным смешком Кира. — А ещё она немного двинутая, — добавил Роман. — Для тебя все — двинутые? — прозвучал голос Кати. — Нет, да успокойся ты, женщина. Яна — она как бы из нашего мира, но немного двинутая. А ты — нормальная, только не из этого мира, а из какого-то другого. — Понятно, — ответила девушка, поправляя темную кудряшку у левого уха. А потом она напряжённо вздохнула и вышла из кухни. — Э, не убегай, мы тебя знаем, — сказала Кира, — если решишь удрать, то хотя бы куртку возьми. Кирилл не знал, услышала ли это Катя. Потом Роман начал рассказывать: — Помнишь, да? Прошлый год, кто-то там её обидел, и она рванула в январе без куртки в тапочках на улицу. Пешком ведь тогда домой добралась. — Она даже тапки мне не вернула, — добавила Кира. — Весело, — ответил Кирилл, а потом спрыгнул с подоконника, огляделся по сторонам, заглянул в свой полупустой стакан и добавил, — я курить пойду. — Пошли, ладно, — сказала соседка, поднимаясь с табуретки. — Куда? Сидеть, — тихо приказал Роман, похлопывая по столу, — позже с тобой пойдём. — Ты же бросил. — Ну, я бросил, просто с тобой постою, — в этот момент гитарист пересекся взглядом с Одуванчиковым, словно вспомнил секрет, оставшийся между ними на пикнике. Кирилл неловко взялся за ручку, чтобы выйти из кухни. Он вышел и направился за угол по коридору. Сергей с Маринкой закрылись в спальне, в зале была кромешная тьма, как и на балконе, но Одуванчиков сразу заметил хрупкий Катькин силуэт, и он не понимал, специально ли сейчас идет курить или ему серьёзно захотелось. Фарфоровый принц вышел на балкон. Хорошо, что Катя сидела на табуретке в самом его конце — Кириллу было спокойнее сейчас подойти и распахнуть форточку, никто не мешался. Он закурил, до сих пор делая вид, что не замечает девушку, а потом ему стало не по себе. Боковым зрением он видел, что Катя следит за движением его губ, когда тот выдыхает. И он вдруг затянулся сильнее, чтобы выдохнуть чуть больше дыма. Высунул за форточку голову, посмотрел вниз. Заметил дерущихся кошек. Потом поёжился и вновь затянулся. — Люблю ноябрь, — произнесла Катя. — За что его можно любить? Холодно же. — Летом по ночам в мою комнату залетают всякие бабочки и жужелицы. Я просто об этом вспомнила. — Тогда можно поставить москитную сетку. — Долой преграды. — Боже. — Что? — Ты любишь то, что тебя убивает, — сказал Кирилл. А потом искривился, потому что он был не уверен, что ответил в тему, фраза вышла какая-то странная. За это он и невзлюбил Катю — она всегда заставляла его сомневаться в любом своём слове. — Пора полюбить что-то более смертельное, я как раз хочу сдохнуть. — Ну… Одуванчиков, конечно, хотел спросить, почему Катя это сказала, но постеснялся. — Пошли, я придумала, — и это было последнее, что он услышал перед тем, как Катя выбежала с балкона. Она принялась второпях надевать свои кеды, запуталась в шнурке, потом заправила шнурки внутрь, слилась с блестящей курткой и, подойдя к зеркалу, ехидно посмотрела в своё отражение. — Ну, оставайся, как хочешь, — она бросила резкий взгляд в сторону Кирилла, который в сотый раз за вечер опешил. — А куда? — В страну чудес. — Замечательно, а зачем? — Пошли, ты будешь помогать. Кирилл выскочил за ней в подъезд, уже тогда ощутив небольшой холодок, пробежавший мурашками вниз по телу. — Надолго? — крикнул он ей, пока она скользила по лестничным перекладинам где-то на этаж ниже. В ответ ничего не услышал. * * * Катя сияла маленькими огнями, либо Одуванчикову так казалось. На деле же лавочки у подъезда были освещены ночными фонарями, которые загадочно переливались, отражаясь на её куртке. Она побежала за дом, не реагируя на бесконечные «подожди» и «блин, я запинаюсь». Забежав в палисадники, она спряталась за одним из деревьев, потом огляделась — заметила, что на первом этаже кто-то курит в окошко. Катя побежала чуть дальше, а Кирилл окликнул её, сообщив, что если она хочет укрыться, то нужно идти к гаражам у соседнего дома. Катя сменила траекторию — в этот раз она решила его послушаться. Одуванчиков шел следом, не понимая, какого черта они вообще делают, и что эта девушка задумала. Вновь оглядевшись, Катя остановилась и сказала, когда заметила его силуэт, обходящий гаражи: — Доставай. — Что доставать?! — удивился Кирилл, потому что первая мысль, пришедшая в голову, была какой-то двусмысленной и пошлой. — Сигареты. — Ну, — он замешкался, потом полез в карман. Катя вытащила из пачки одну, взяла её в рот не той стороной, схватила из рук Одуванчикова красную зажигалку и принялась поджигать фильтр. — Потрясающе, — шепнул Кирилл, наблюдая за этим. — Чего? Что я делаю не так? Лучше учи… — Ты хочешь, чтобы шестнадцатилетний школьник, мать его, учил взрослую… сколько тебе там? Двадцать два? Двадцать четыре? — Что не так? Кирилл захотел вытащить из её рта сигарету и перевернуть, но вновь постеснялся. Тогда он объяснил ей в двух словах, а потом она попыталась сделать первую затяжку, но, поскольку подпалённый фильтр на вкус оказался ужасным, бросила сигарету. Тогда Одуванчиков без слов дал ей вторую, объясняя затем, что можно ещё и капсулу раскусить — тогда будет вкуснее. — Это странно, — сказал он. — Это нормально, — прокашлявшись, произнесла девушка. — На твоём фоне я кажусь себе испорченным курильщиком. — Но разве ты — не испорченный курильщик? — Бля, — ответил Кирилл, не понимая, какого черта он в последнее время так часто курит и ругается матом. Он не был таким. Он постоянно что-то читал, медленно грыз гранит науки, самостоятельно разбирался в интересующих его темах, неосознанно пытался доказать кому-то что-то своим поведением осмотрительного отличника, которого, как ему казалось, нельзя сломить, всунув ему в зубы сигарету или заставив выпить стопку водки. Он всегда был неуязвим, обходил стороной шумные тусовки. Кирилл долгое время смотрел на молодёжь свысока, с горизонтов своего «уровня», о котором он непрестанно твердил самому себе — а на деле же он казался просто запуганным ребенком, боящимся не пойми чего. А потом появляется эта Катя. Неизвестно, то ли такая же зашуганная в прошлом, то ли просто больная, то ли недалёкая. Наплевать. Теперь она выигрывала — странная, но порядочная. Теперь, когда Кирилл осознавал, что в двадцать с лишним лет Катя впервые пробовала закурить, он сопоставлял это с собой — с шестнадцатилетним школьником, который минутами десятью ранее сидел и пил пиво в компании взрослых тётей и дядей, поддерживая их беседы. Сливаясь с ними, он начинал проигрывать. Причём — самому себе. Как сложно было осознать, что после того, как он разрешит себе совершать эти глупости, он начнёт медленно сливаться с такими как Феликс. Прошлая версия Кирилла всё ещё досадно билась в голове, читая моральные устои и бранясь благим матом. — Вкусненько, — задыхаясь от кашля, пыталась произнести Катя. — Зачем тебе это? — спросил Одуванчиков. — Я люблю то, что меня убивает. Ты верно подметил. * * * В ту ночь Кирилл задыхался от пришедших в голову новых фантазий и текстов. На часах было около полуночи, родители уже спали. Одуванчиков тихонько включил ноутбук, потом обнаружил, что он всё это время находился в спящем режиме, а папка с файлом «Полтора рудокопа» была открыта на рабочем столе. Кирилл хотел ругнуться от своей невнимательности, потом плюнул, расслабился и открыл последний абзац.

«Андрей Феликсович загнал бедного Ромашкина в кладовку. — Довольно такого безответственного поведения, парень! Тридцать отжиманий! — Но где? — Здесь, на полу. Ромашкин обратил внимание на деревянный пол, который был усыпан какими-то опилками. Он представил, что сейчас они вопьются в его ладони, в его кожу, закусил губу от ожидаемой возможной боли, но стажера нельзя было переубедить. Он выдохся на восьмом, то ли на седьмом, мысли отключились, он даже не стал считать. — Не останавливайся, либо будешь сидеть здесь до конца уроков! — гаркнул Андрей Феликсович. — Я больше не могу, — жалобно проскулил Ромашкин. — Либо ты выполняешь мои приказы, либо…»

И здесь сонный Одуванчиков решил остановиться. Он даже почувствовал, как что-то в ночных штанах напряглось, блаженно вздохнул пару раз, разместил новую главу на «Грушевой бомбе», а потом отправился в свои покои. Когда он окончательно расслабился и распластался по кровати, вдыхая запахи нового постельного белья, ему пришло в голову наконец-то разослать в свои беседы уведомления о том, что он уже месяц занят новой работой. Покончив и с этим, фарфоровый принц погрузился в сон. * * * Пипа с Жекой равнодушно смотрели вперёд в ожидании того, что сейчас ещё кто-нибудь подойдёт и стащит сигарету — за угол школы направлялась небольшая кучка семиклассников. — Такие мелкие, а уже… — Ага, блин. Вспомни, сколько тебе было, когда впервые закурил. — Ну, это вообще другой разговор. У меня дед своеобразный, он сам меня научил, — хмыкнул Пипа. В эту секунду, пробираясь сквозь толпу школьников, к парням подлетела Мирославская. Лёсик сразу испугался выражения её лица. — Срочно курить, Пипа. — Всё-таки начала? — Что стряслось? — добавил Жека. — Всё замечательно. То есть, всё нормально. Её переполняли эмоции. Парни даже переглянулись, пожав плечами, потом Пипа полез в карман — для Алёнки сигарет было не жалко, а Жека начал пожимать ладони подошедших семиклассников и уже тогда заметил их жалобный взгляд, предполагая, какой вопрос за этим последует. Мирославская сообразила, что именно сейчас никто не обращает на неё внимания. Она улыбалась во все зубы, прикрывая лицо ладонью. Еле смогла сдержать себя, чтобы не засмеяться. Это была третья сигарета в её жизни. У неё тряслись руки, она постоянно выглядывала из-за угла, пытаясь высмотреть знакомые лица одноклассников. Если сюда кое-кто придёт, она моментально сбежит — сбежит куда-нибудь в рощу, потому что без смеха наблюдать за ним она не сможет. Вернувшись на урок, она заложила в рот эвкалиптовую жвачку, посмотрела по сторонам и быстро прошла к последним партам. Ох, как хотелось бы рассказать Романовой, но нельзя, чёрт возьми, нельзя. А вот бы рассказать? Мирославская даже подошла ближе к парте Карины, переглянувшись с улыбнувшимся ей Яном. Когда она чуть было не дотронулась до спины своей подружки, услышала позади себя голос: — Фу, Алёна. Это отвратительно, — произнесла Тетрадкина. — О чём ты? — Я видела, что ты курила. Фу, — ещё раз тихо гаркнула Тетрадкина. — Одуванчиков тоже курит, но он всё равно тебе нравится, — Мирославская словно не осознавала, что она несет. — В каком это смысле? — Анька чуть было не возмутилась. — Я не знаю. Мирославская вновь засмеялась и вмиг пронеслась к туалетам, захватив лежащую на своей парте сумку. Тетрадкина подошла к окну и уставилась на улицу. Наверное, хотела посмотреть, кто идет к курильному углу. Забежав в туалет, трясущимися руками Алёна открыла сайт «Грушевой бомбы» и ещё раз перечитала последнее сообщение. МАРК СТИЛ: «Зацени, я всё-таки написал что-то про взаимоотношения. Ну, если ты ждала, Конечно. Ссылка в последнем блоге» А потом открыла его рассказ, пролистала третью главу и прочла первое попавшееся:

«Андрей Феликсович схватил Ромашкина за волосы, пока тот пытался улизнуть из подсобного помещения. Ромашкин всхлипывал, потому что не мог удержаться. В этот момент он серьёзно понял, что последствия могут быть непоправимы.»

Господи. Алёна скатилась вниз по холодной стене, задыхаясь от переполняющих её эмоций. Что делать? Бить стёкла? Кричать? Кататься от смеха по полу? Что за бермудский треугольник? Любовный треугольник, точнее. Кажется, Кирилл тоже влюблён в Феликса. * * * Её штормило весь день — Алёнка даже уснуть толком не смогла. Ворочаясь из стороны в сторону, она пыталась предположить, что ещё это может значить. Может, она не так всё поняла? Предположим, Кирилл просто использовал его перевёрнутое имя — оно же такое яркое, приятное, бросающееся в глаза. Тогда почему в его фанфике описываются отношения между двумя парнями? И почему именно «Ромашкин»? Это же фальшивая копия его цветочной фамилии. Он заменил свою фамилию и тем же способом умудрился «незаметно» скрыть имя Феликса. Чёрт возьми… * * * На следующий день Алёна выбежала прямиком с середины третьего урока в раздевалку. Она не могла смотреть на Кирилла — а тот, каждый раз удивленно хлопая прозрачно-голубыми глазами, искренне недоумевал, что с ней происходит. Добежав до вешалок десятого класса, она сняла с крючка свой пуховик, но не тут-то было. Она случайно бросила взгляд на куртку тюленя Широкалова и обнаружила рядом с ней ту самую — темную, с красными полосками. Она оцепенела, потому что не видела Феликса несколько недель. Новодранова в прошлый раз говорила, что он должен был вернуться к началу декабря. Мирославская сгорела огнем. Она обняла его куртку, вдыхая запах, а потом — предположила, что Андреев, наверное, вошел в кабинет за минуту до того, как она спустилась в раздевалку. Марево эмоций нахлынуло на неё, сердце сжалось от внезапно приливающей нежности. Она бросила свою куртку под ногами, аккуратно сняла куртку Феликса, перевернула к себе изнанкой и вновь вдохнула. Потом для чего-то надела её на себя, ощущая, что всё-таки вряд ли он в ней мерзнет. Со стороны всегда казалось, что она довольно тонкая. Либо это из-за его худощавого телосложения. Она закрыла глаза и опять представила, что он — это она. Какие глупые фантазии. Все внешние звуки и посторонние шаги куда-то улетучились, Мирославская их не ощущала. И, чёрт возьми, именно в тот момент кто-то зашел. Алёна встрепенулась, но решила сделать вид, что куртка принадлежит ей. Одиннадцатиклассник даже не обратил на неё внимания, тогда она вновь расслабилась и присела возле вешалок. Алёна мысленно сосчитала до десяти и вновь встала. — Мирославская, ты с катушек съехала?! Она оглянулась, чтобы что-то ответить, но на деле получилось только открыть рот. Он был какой-то свежий, обновлённый, словно только что вылез из душа и сушил голову феном — такой лохматый, такой веснушчатый, но всё-таки дикий. Мирославская шагнула назад, но чуть было не врезалась в косяк, а потом проскочила, сделав пару шагов вдоль стены, и бросилась к лестнице. — Ну пиздец, — услышала она за спиной, что заставило её прибавить шагу. Она хотела сейчас остановиться и рассказать ему обо всём вчерашнем, чтобы они смеялись вместе. Она хотела спросить у него, какого чёрта это было — тогда, в туалете — и какого черта потом он просто исчез, испарился. Но она понимала, что ни то, ни другое говорить нельзя, оттого она и бежала вперед, пытаясь не допустить его возможности догнать эту глупую школьницу. Дождя не было, но дождь был бы сейчас как раз кстати. Ну, какой дурак тогда побежит на улицу без куртки? Она рванула за угол школы, оборачиваясь. Сначала она никого не заметила, а потом пошла шагом. Алёна уже предполагала, что потом просто занесет куртку на место и просто сбежит с уроков, чтобы он не успел у неё ни о чём спросить. Она ещё раз обернулась: Андреева не было. Мирославская выдохнула и нащупала в кармане одолженные у Пипы сигареты, а потом — закурила, вновь прижавшись щекой к воротнику Феликса, чтобы вдыхать носом не запах табачного дыма, а его настоящий, родной запах. Она прошла чуть дальше — туда, где начиналась тропинка к ларьку. Смахивая пепел, бросила взгляд на второе крыльцо, ведущее к коридорам у спортзала. Никого. Она проследила по школьным окошкам, чтобы увидеть, может ли её сейчас кто-нибудь заметить. Вновь попятилась в сторону, потому что обнаружила, что учительский стол в кабинете биологии стоит впритык к окну. И вот тогда она вновь облокотилась на школьную бетонную стену, закрыв глаза. — Пизда тебе, если испачкаешь её побелкой, — крикнул он, когда всё-таки обнаружил Мирославскую. Та вновь очнулась и бросилась по дороге в рощу, но уже теперь — совершенно не понимала, то ли она ничего не боится и специально это делает, пытаясь изобразить страх и желание спрятаться, то ли она на самом деле спятила. Он побежал за ней, и тогда Алёна опомнилась, прокрутив в голове момент, что именно Феликс был лучшим по октябрьским забегам на коротких дистанциях. Когда до неё это дошло, Мирославская уже была поймана. Одной рукой Феликс впечатал её в дерево, другой закрыл себе глаза ладонью, изображая, что не понимает, что сейчас происходит и что теперь с ней сделать, но пытается сообразить. — Я случайно, — начала мусолить Алёна. — Ты ебанутая случайно, или что? Алёна взяла Андреева за запястье, прижатое к её грудной клетке. Осторожно отодвинула его руку, дав понять, что надавил он довольно сильно, а потом расстегнула молнию. Возможно, как-нибудь прокатит. — Ты переводишься или это ещё не факт? — Широкалов спизданул? — Нет. — Кто тогда? Вероника? Пипа не мог, он слово держать умеет. Блять, — он отпустил её, накрыл ладонями лицо и напряженно выдохнул, — ну да, есть такое. Просто там пиздец. — Какой пиздец? — Не тупи, ты всё знаешь. Если Новодранова рот открыла — то вся инфа разлетелась. — А исправить оценки не дадут? — Там не в оценках дело, в прогулах. Да не важно, — он присел на корточки, — дай закурить. Изначально Алёна много думала насчет того, как Андреев отнесется к тому, что она курить начнет. Он ничего ей не сказал, даже не удивился. Она протянула сигарету. Он ещё так расслабился, закурив — сидел и думал с убитым выражением лица — что она случайно потянулась рукой к его запястью. В этот момент он посмотрел вниз, на её опустившуюся руку, потом опять посмотрел в рощу, тогда Алёна и сама расслабилась, спокойно выдохнув. Это было неожиданно. Он опять позволяет. Но позволяет — это не значит «отвечает взаимностью» или что-то вроде того. Она осторожно поглаживала его запястье, Но Феликс словно этого не чувствовал, либо наоборот — чувствовал, но не просил её перестать. Тогда она вдруг окончательно осмелела и позволила себе пальцем провести дорожку по его щеке, словно соединяя веснушки в созвездия, а потом дотронулась всей ладонью, ощущая тепло под своими пальцами. — Мирославская, убери. Он уставился на неё слишком внезапно, по этой причине она не сразу сообразила, о чём речь. — Руки убери, — повторил он, и тогда она быстро вскочила, опуская обе руки в карманы. Алёна нащупала какие-то семечки и совершенно чужие ключи, а потом опомнилась, что до сих пор стоит в его куртке. Она начала её снимать. Ей было неловко — но не так, как когда она пыталась поцеловать его в первый раз, за школой, на бетонках. Ей было то ли легче от того, что между ними уже было что-то взаимное, то ли наоборот — больнее, потому что она не понимала, какого чёрта он творит сейчас, после всего того, что произошло в туалете. Он смотрел на неё, и ей казалось, что её в одно и то же время и кромсают на части, и пытаются наоборот собрать по кусочкам, потому что в этот момент он смотрел так серьёзно, словно с попытками понять её. Либо он уже давно всё понимал и хотел что-то донести, но срывался. Боялся обидеть? Но Мирославской хотелось думать об этом в последнюю очередь. Тогда он соприкоснулся с ней лбами и всё так же упорно смотрел, пытаясь выследить какую-то случайно ускользнувшую деталь. В этот момент она вспомнила, что в прошлый раз всё разрешилось, когда она закрыла глаза. И она вновь сделала это, спрятавшись от реальности «в домик», чтобы ничего не решать, чтобы всё текло само по себе. Он потёрся об её щёку носом, потом осторожно забрал куртку. Когда она открыла глаза, его уже не было. «Что ж, Одуванчиков. Ни тебе, ни мне. Никому», — мысленно произнесла она воображаемому Кириллу. Он представился ей сейчас в образе того самого Ромашкина, невинного и обреченного на жестокие издевательства Андрея Феликсовича. Мирославская сначала усмехнулась, а потом не знала, смеяться ей сейчас или плакать.