Лежать и просто ждать весну

23:51 Я не знаю, зачем это делаю. Я не знаю, зачем позволяю себе пропускать каждое его слово или полуухмылку через себя и запоминать всё это. Поначалу хотела рвать и метать, забраться на его балкон и стащить его оттуда, сбросить вниз. А потом опять началось. Стоит ему только улыбнуться или что-то сказать своим бархатным голоском, и я сразу теряюсь. Не знаю, куда девается неприязнь. Я как будто не понимаю, что всё это плохо закончится. Наверное, у него просто возраст такой. Тот самый возраст, когда парень взрослеет, смелеет, пробует первый раз постебаться над девчонкой, пробует поцеловать её ради того, чтобы потом смеяться со своими друзьями, чтобы гордиться собой и своими достижениями. Я изо всех сил старалась верить в то, что в нём этого нет. Я чувствовала, что он — не такой человек. Но всё летит к черту. Я слишком наивна и глупа. В какой раз убеждаюсь. Зачем тогда всё это? 3 декабря. вне дневника Алёны:

MATRANG — Медуза

Самое обычное утро. Родители ещё не проснулись, я валялась и смотрела в потолок, потом закрыла глаза и думала об этой сволочи омерзительной. Всё время перекручиваю момент нашего поцелуя. Лежу и представляю, вновь и вновь. Очень часто вспоминаю наши первые стычки. Его ногти, врезающиеся в мои запястья. Его серьёзный взгляд. Все эти моменты с Феликсом, поселившиеся в моей голове. Мой маленький мир. Ощущение того, что ради этого я хочу жить дальше. Потом окунаюсь в реальность, вспоминая последние дни, и сразу утопиться хочется. Всё было понятно с самого начала. Если бы я была ему интересна, он бы не так себя вёл. Он бы краснел, стеснялся, не смог бы ничего сказать, отвечал бы неуверенно. Боялся бы навредить мне или сказать лишнего. Смотрел бы на меня постоянно. А этого никогда не было. Если парень не робеет и не старается угодить девушке — это не любовь. Это тот самый случай, когда девчонка влюбляется и слепо верит во что-то, а парень хрен достаёт и по её лицу им бьёт. Я действительно права. Это невыносимо признать, но я уверена, что всё именно так. Я не нужна Феликсу. Я — тупая школьница. Они по-любому ржут с Широкаловым надо мной. — Что будет на завтрак? — выхожу из ванной, вся такая чистая, свежая, якобы хорошо себя чувствую, словно и не истерила шёпотом сегодня ночью в подушку. — Я хотела омлет приготовить, но молока нет, — говорит мама. — Сейчас добегу до магазина, — отвечаю. Возвращаюсь в свою комнату. Бросаю мимолётный взгляд на окошко, пока одеваюсь, и наблюдаю следующую картину: слякоть, сырость, всё растаяло. Больше нет этой зарождающейся зимней свежести. Есть только унылое напоминание о самой жестокой и сладкой осени в моей жизни. * * * Я никак не могла смириться. Такое привычное состояние… Идёшь, думаешь о нём и опять начинаешь оправдывать его поступки. Идёшь и опять вспоминаешь, что Феликс когда-то запоминал твои случайные фразы, а потом бросал тебе их в сообщения. Ну ладно, был всего один такой случай. Кстати! Его фраза до поцелуя в туалете… Ты не сотрёшь веснушки. Он же повторил эту фразу за мной. Вспомнил. Я произнесла её в тот день, когда он попытался позвать меня с ними погулять. А он ведь сам тогда меня позвал. Сам. И опять эти сомнения. Может, всё не так уж и плохо. Он меня поцеловал. Не думаю, что он хотел бы поцеловать какую-нибудь девчонку, если бы она ему не нравилась. Но, стоп… Новодранова. Они же целовались когда-то, Юлька говорила. Очередной ступор. * * * Только что видела, как Широкалов прошёл мимо с каким-то парнем. Иду за ними дворами и слежу. Видела, что они за пятый дом по Стахановской завернули. А там дальше улица Рокоссовского начинается. Там, кстати, «Пятёрочка» довольно близко находится. В общем, подхожу я к магазину, поднимаюсь на крыльцо, молодая женщина как раз в этот момент пытается коляску с малышом вывести из магазина — я помогаю, дверь придерживаю, а за ней… идёт Кисляк. Я сразу его узнала. И тут же чуть дальше отошла, на две ступени спустилась. Думаю, наверняка меня не заметит. А он вдруг уставился. У меня сразу сердце в пятки ушло, я ещё на две ступени спустилась и якобы вообще не туда шла. Потом оборачиваюсь, а он всё ещё смотрит. И я за дом пошла, к которому магазин пристроен. Нащупала пачку сигарет в кармане. К первому подъезду подхожу, прячусь под балкон — меня штормит. А он за мной идёт. Опять с дрищом со своим. Кстати, дрищ выглядит симпатичнее — на нём вельветовая парка, зауженные джинсы тёмно-синие, зимние ботинки на толстой подошве. И цепь поверх парки висит. А от Кисляка вонищей разит, словно он в душе недели две не был. Они ко мне подходят, а я нервно сглатываю и сразу в телефон смотрю, якобы переписываюсь с кем-то. — Девушка, сигаретки не найдётся для двух пацанов? Я сначала хотела ответить, что у меня последняя. Ещё когда с Феликсовской компашкой гуляла, Жека говорил, что грех последнюю брать, я это запомнила. А потом смотрю на лицо Кисляка, а у него шрам на носу. Такая толстая полоска от переносицы к свинячьему кончику. Я тут же всё вспоминаю. — Найдётся, — говорю. Дрищ сразу скалится в улыбке, и я смотрю, а у него зуба переднего нет. Сразу становится не по себе, словно я в фильм попала, где гопники у тебя же сигареты стреляют. Не могу серьёзно воспринимать беззубых гопников. То ли удивляться хочется, то ли бежать куда-нибудь подальше. — Откуда я тебя знаю, красивую такую? — спрашивает Кисляк. — Понятия не имею, — говорю, — у меня тут бабушка живёт, я на праздники приехала, а завтра опять в Москву. — Нихера себе, как подфартило, московская девчонка, — усмехается Кисляк. Меня немного смущает ещё и наша разница в возрасте, но я плавно выдыхаю, потому что чувствую, что он меня не узнал. — Ладно, мне пора, до свидания, — говорю и готовлюсь сбежать оттуда. — Уже покидаешь нас? — спрашивает Кисляк. — Ага. — Да давай ещё минутку побазарим, чё ты. И я замялась на одну секунду. Струсила, наверное. Боялась нарваться на агрессию. Я в переулок смотрю, а они ко мне лицом стоят, ничего не видят. И тут Широкалов с пацаном, которого я не знаю, за угол поворачивают. У них сразу глаза по пять копеек, а после они за угол спрятались. — Чем вообще занимаешься? Ты в колледже учишься? Кисляк размахивает руками словно горилла, читающая рэп. Я ещё в этот момент на руки его засмотрелась — ладони у него в мозолях, словно он на заводе работает. — Ну да, в техническом, — говорю. И Широкалов опять из-за угла выглядывает — на меня смотрит, руками разводит, а потом пальцем у виска крутит. И в этот момент Кисляк замечает, что я на что-то уставилась, оборачивается вместе с дрищом этим, а Широкалов сразу прячется. — Чё ты какая? — Кисляк опять на меня обернулся и спрашивает. — Какая? — Как будто боишься кого-то, — и они переглядываются со вторым парнем. Дрищ так смешно хмыкает, когда пытается дать знать своему приятелю, что он полностью солидарен. — Да не, я просто жду, когда папа подойдёт. — Чё, строгий папаня у тебя, да? Не разрешает с пацанами пиздеть? Дрищ просто молчит, когда Кисляк меня допрашивает. Периодически в зубах пальцем ковыряется. Я то и дело наблюдаю за людьми, в спешке проходящими мимо этого закоулка. Интересно, куда Широкалов со своим дружком убежал. — Ну, типа того. — А, дак ты скажи ему, если увидит, что мы — прикольные пацаны с района. Ну, а чё? — Ну да, — кивает дрищ. — Нет. У меня строгий папа. — А кто он у тебя? — В полиции работает, — наивненько так говорю, чтобы наверняка, чтобы поверили. — А, ну, вопросов нет. Серьёзный, наверное, чувак. Ну ладно, мы пойдём. Спасибо ещё раз за сиги, — говорит Кисляк. И я ответить ничего не успеваю — они вдоль дома уходят, подъезд каждый проходят и периодически на меня оборачиваются. И я стою, улыбаюсь ещё так странно. Мол, обманула, а они сразу зассали. Я просто помнила, что Феликс тогда про гашиш какой-то говорил. Это же вроде наркотики. И я к «Пятёрочке» выхожу. А там Широкалов как раз стоит, с тем же парнем. Вот сейчас и узнаем, почему он так странно косился и прятался. — Ты совсем тю-тю, Мирославская? — Чего? — вообще не понимаю, о чём он. — Ты знаешь, с кем сейчас разговаривала? — Это ваш Кисляк был, вроде, — говорю. — А ты в курсе, что он тебя искал потом? Он тебя узнал? — Нет, — говорю. — Ну ты вообще, мать, — Широкалов опять извергает тюленьи усмешки. — Так это чё, она была? — спрашивает рядом стоящий блондинистый паренёк и смотрит на меня. — Ага. Пиздец, чумовая девка. Он тебя серьёзно не узнал? Ну капец, Мирославская, — смеётся Широкалов. Начинаю анализировать. Тоже смеюсь. Вот же треш. — Зырь, там Феликс, — говорит блондин. Широкалов оборачивается, но я повернулась быстрее. Веснушка довольно живо перемещается в метрах тридцати от нас по левую сторону от магазина, вдоль жилых домов — таким шагом, словно прогуливается, но и одновременно идёт в какое-то определённое место. Широкалов вставляет два пальца в рот и свистит, но Андреев ничерта не слышит. Феликс подходит к подъезду. Я вижу, что он вынимает наушник из уха — теперь понятно, почему — и звонит кому-то по домофону. — Куда он? — спрашивает блондин. — Там бабушка у Бобра живёт. Потом словимся. Он побырику туда сгоняет и к нам подойдёт. — А сегодня будет чего? — Ну да. В гараж приходи вечером. Пипа всё порешал, ключи забрал. Его родаки вместе с дедом в больницу областную уёбали. — Пиздато. — Мирославская, пойдёшь с нами? — Куда? — Ну, погулять. Кстати, подружек-то позовёшь? А то ты всё одна приходишь. Понятное дело, что любовь-морковь у тебя, но нам-то скучно. Сука. Опять начинается. Мне кажется, Андреев серьёзно смеётся надо мной и всем рассказывает, когда меня в компании не бывает. Либо Феликс молчит, но тогда… Неужели они замечают, что я влюблена? Я же наоборот к Феликсу не тянусь. Каждый раз спокойно себя веду. Какого чёрта? Может, когда я взбесилась с этим зеркальцем, они оба подумали, что я неспроста это сделала? В общем, открываю рот, чтобы возразить, чтобы опять начать с ним спорить. Но Широкалов вдруг оборачивается и кричит: — Эй, фуфырла! В этот момент я слежу за его взглядом — вижу, что нас по правую сторону обходят Новодранова с Енисеевой. — Фуфырла! — повторяет Широкалов. Вероника оборачивается, словно не понимает, ей это адресовано или же нет. — Ха-ха, обернулась! — Широкалов, вали в пизду, сейчас вообще не до тебя! — Я не виноват, ты сама обернулась, чё агришься-то? Новодранова делает вид, что не слышит. Она берет Юльку под руку, девчонки вдвоём начинают подниматься по ступеням, чтобы зайти в «Пятёрочку». — Эй, красотка! — вновь блеет Широкалов, улыбаясь. Вероника не обращает внимания — отвернулась и о чём-то шепчет Юльке. — Вот видишь! — громко продолжает Широкалов. — На Фуфырлу ты оборачиваешься, а на красотку — нет. — Широкалов, пошёл в пизду! — вновь повернувшись, кричит Новодранова. Мимо проходящий мужчина подозрительно косится на них с Енисеевой. А потом идёт дальше. — Ха, — говорит себе под нос тюлень, когда девчонки забегают в магазин. — Что за Фуфырла? — неожиданно для себя произношу это вместо того, чтобы продолжить разговор про Андреева. — Ну, это Феликс ей кликуху придумал. Теперь она Фуфырла, значит. — Потакаешь каждому его слову? — Ну, а чё бы и нет-то? Прикольная кликуха, — Широкалов переглядывается с блондином, тот пожимает плечами, но потом отворачивается и усмехается. — Дебильная, — говорю, не понимая, почему сейчас защищаю Веронику. — Да чё вы сегодня быкуете-то все? А, Мирославская? — Да всё нормально, — не смотрю на парней, смотрю себе на сапоги, топчусь нерешительно, а потом ухожу. Бесит. Все потакают его словам. Тупой Феликс. Блин, я же из-за полной фигни завелась. Какая к чёрту разница, что он там кому сказал? А ведь разница, блин, есть. Я, как личный справочник по изучению Андреева, запоминаю каждую мелочь. Постоянно спорю сама с собой. Иногда он кажется мне светящимся, лучезарным — таким, каких просто не бывает. А конкретно сейчас — полным мудаком. Тупой сволочью, дающей обидные кликухи. А ведь Новодранова почти ничего плохого ему не делала, она наоборот к нему тянется. И Андреев знает об этом. Чувствую что-то непередаваемое. Я же не нравлюсь Веронике, тогда по какой причине я её защищаю? Она точно так же не вызывает у меня ни малейшего доверия. Прохожу вперед, к молочным продуктам. Выбираю между «Домиком в деревне» и «Городецким». Вероника с Юлькой тусят возле стенда, заполненного чипсами. Всегда заставляю себя верить в то, что я выше такого поганого чувства, как ревность. Порой срабатывает. Возможно, я просто чувствую, что Новодранова ничего не стоит. Кому эта странная девица нужна? По этой причине я сейчас и не ревную. Хотя… кто знает. Однажды я вычитала такую вещь: для того, чтобы навсегда отказаться от чувства ревности, нужно полюбить себя. Не знаю, люблю ли я себя. Самое время, чтобы об этом задуматься. Вижу, как Вероника с Юлькой уже топчутся возле кассы. Новодранова на меня смотрит, считываю боковым зрением. Она видит меня и молчит. Может, ждёт, когда я повернусь. А я тем временем несу коробку с молоком, чтобы побыстрее пробить её у кассира. Как только я, аккуратно укладывая коробку в сумку, поворачиваюсь к выходу, Новодранова решает открыть рот: — Чё, Мирославская, весело тебе с ними? — С кем? — Ну, не притворяйся. Я ведь давно замечать начала, что ты рядом с Широкаловым ошиваешься постоянно. Чегооо?! Приехали. Полный треш. Стоило всего пару раз постоять с ним, пока он курит. Зачем она вообще ко мне лезет? Юлька зажатая такая, кстати — никогда в наши диалоги не вступает, а если и вступает, то периодически отрицает её слова. Я иногда чувствую, что она будто бы на моей стороне. — Я просто в магазин шла. За молоком. — Ну да, — Новодранова пытается открыть пачку «Lay's», — кстати, ты чё, с Феликсом хочешь мутить? — Ты ничего не попутала? — Да я знаю всё. А этот мудень полизался с тобой и свалил, да? Сука. Хочется рюкзаком её огреть. Или пачку чипсов на неё высыпать. — Так, ну-ка пошли, — говорю. Сама не ожидаю от себя, когда хватаю её за руку и увожу из магазина. Юлька, не понимая, что происходит, бежит за нами. — Да чё ты, блин? — скулит прокуренным голосом Новодранова, когда пытается переступать через две ступени, поскольку я веду её с крыльца вниз, ничего на своём пути не замечая. Как это просто, оказывается. С виду она вся из себя агрессивная, а сейчас не сопротивляется почти. Мы возвращаемся к тому месту, где я с Кисляком и его другом стояла. — Чё не так-то? — возникает Вероника, поправляя свои гофрированные лохмы. — Кто тебе что рассказал? Откуда ты знаешь? Вероника выглядит рассеянной и испуганной. — Да всё нормально, Алён, — решает вступиться Юля, — она просто после вчерашней движухи такая, у неё крышу снесло. — Говори, — делаю вид, что Енисееву не замечаю. — Ну чё говорить-то? Я знаю просто это, и всё. Не важно, кто рассказал. Сразу зажатая такая становится, стеснительная, словно не при делах. Нет уж, Новодранова. Рот открыла — договаривай. Смелая такая, когда пытается дерзить, а как допрашивать начнёшь — то всё, в кусты. — С чего ты взяла, что я мутить с ним собираюсь? — А чё, я не вижу, что ли? Ты всегда с нами бегаешь. Тебя позовёшь — ты сразу бежишь к нам. С Феликсом постоянно крутишься, пялишься на него, я как будто не замечаю. Только вот херня всё это. Он с Анисименко встречаться будет. Вот и всё. Приехали. — Кто это? — Ну, Настя Анисименко. Это подружка Журавлёвой. Они учились все в одной школе с ним. В двадцать третьей. — Всё ясно, короче. Собираюсь просто удрать, просто убежать куда-нибудь, просто никогда больше не выходить из дома, бегать в школу, в таком же темпе возвращаться домой… и никаких курить, и больше ничего этого, нафиг всё! Я отмахиваюсь рукой, к горлу подступают слёзы. Отворачиваюсь, лицо рукой свободной протираю и уйти собираюсь по-английски, ничего не говорить и просто сбежать. — Блин, Вероника, ты это придумала, — говорит вдруг Юлька. — Да я чувствую. Мне Журавлёва говорила, что он Насте нравится. — Это не значит, что Настя нравится ему, — продолжает Юлька, — не слушай её, Алён. — Ты вообще ничего не знаешь, Юль. Вот об этом я тебе точно не рассказывала. — Мы с Анисименко живём в одном доме. Ты думаешь, я с ними не общалась никогда? — Блять, думайте как знаете. Андреев просто мудак. Я наоборот поддержать Алёну хочу, может быть. Заебало. Никто меня не слышит. Во всём всегда виновата Вероника!

Kush Kush — Fight Back With Love Tonight (P.S. ещё одна офигенская песня, которая напоминает Феликса)

Не могу себя сдерживать. Хочется орать и пинать всё, что под ногу попадётся. Я вылетаю из закоулка, вижу Широкалова с блондином, а теперь к ним ещё и Феликс с Пипой подошли. Енисеева сначала за мной побежала. Зачем она вообще за меня заступается? Я уже ни во что не верю. Она сразу меня за ладонь берет, а я руку резко выдёргиваю и к парням направляюсь. Феликс курит и со своей постоянной, въевшейся в лицо ухмылкой, повествует о чём-то пацанам. Енисеева к Пипе направляется, и за ней меня становится не видно. Феликс видит только Юльку. Я выбегаю вперёд сразу после того, как Юлька Пипу обнимать начинает — они склеиваются в липкое единое целое. Феликс уже потом замечает меня, а я помню только то, что врезаюсь пощёчиной в его тёплую веснушчатую щёку, и он даже не успевает этого предотвратить. А потом я разворачиваюсь и ухожу вперёд. Чувствую, что он за мной бежит. И за плечо хватает — так же, как я сегодня схватила Новодранову, когда поговорить с ней хотела. Я останавливаюсь, пихаю его снова, а он просто непробиваемый, и я смотреть на него не могу, вперёд иду. Он опять меня за плечо хватает. Я поворачиваюсь, в этот момент уже в глаза ему смотрю и новую пощёчину даю. Он сначала так смотрел, словно вообще меня и моих действий не боялся, а потом — охренел от силы удара, а я убежала вперёд, где жилые дома и всякие гаражи-сарайки. Феликс за мной побежал. Останавливаюсь у одного из двухэтажных домов, возле уличного теннисного столика. Тогда он меня догоняет, встаёт напротив, смотрит и молчит. Глаза у него светятся в каком-то предвкушении. От него пахнет шоколадками, лавандой, мятной жвачкой, сладостью до подкошенных коленок. Я отворачиваюсь и мне хочется плюнуть в сырую землю, как обычно делает Широкалов. Вот зачем он за мной побежал? — Ну? — говорит он. Я молчу. Мне рыдать хочется. Как только я решила забить, как только я в сотый раз разочаровалась, он опять появляется на пути, опять догоняет, опять мешает мне своим существованием, своим присутствием, своими веснушками. — Что произошло? — Нафиг ты рассказал, что мы целовались?! Что я тебе сделала?! Почему все кругом об этом знают? Знают и смеются! — Стоп… Феликс хочет усмехнуться, но сдерживается, а потом нижнюю часть лица ладонью накрывает, по сторонам оглядывается — видимо, просто думает о чём-то, словно в сотый раз меня понять не может. Но что тут можно не понять? Я просто в шоке… — Иди к чёрту, Андреев, никогда больше ко мне не подходи! Почти оборачиваюсь, но сама уходить не решаюсь. Дура. Сейчас опять какую-нибудь фигню скажешь или сделаешь. Беги, пожалуйста, со всех ног беги! Он запрыгивает на теннисный столик, ногами дрыгает, а потом резко в лице меняется, словно думает о том, что хочет сейчас что-то сказать — именно так, чтобы я что-то поняла. А я уже не хочу ни во что верить, не хочу ничего понимать. Мне так плохо оттого, что я испытываю чудовищную боль каждый раз, когда он сначала ведёт себя так, что я начинаю доверять ему, а потом становится полным придурком. Я не учусь на своих ошибках. Никогда не учусь. — Когда до тебя уже дойдёт, Мирославская? — Что дойдёт? — Что Новодрановой, сука, верить нельзя! — произносит настолько громко и серьёзно, что я нервно сглатываю и делаю шаг назад. — А мне кажется, что можно. Она хотя бы пытается открыть мне на это глаза. — Она мозги тебе запудривает. И ты знаешь, по какой причине. — Не знаю. — Мирославская… Ты знаешь, по какой причине. — Мне насрать на все причины, — говорю. — Блять, — говорит он. — Главное, что ты меня услышал. Он кусает губы и опять пытается выкопать из головы хороший аргумент. Я делаю ещё шаг назад, а он не двигается — словно знает, что я никуда не уйду. А я пытаюсь заставить себя не верить ни единому его слову. — Понимаешь, она специально лапшу на уши вешает, потому что… — Почему? — Она всегда врёт, потому что… ревнует, — он произносит это сквозь зубы, словно ему стыдно, что Вероника влюблена в него, словно ему вообще стыдно произносить фразы подобного рода и слова, похожие на «ревность», «отношения», «любовь» и всё прочее, — она всегда пиздит. Она, блять, замечает, когда другим людям от её слов становится плохо, и специально продолжает! Неужели по ней не заметно?! — И ещё, конечно же, стопроцентно врёт о том, что у тебя девушка появилась, да? — Какая, нахуй, девушка? — он смотрит, искренне недоумевая. А я сдерживаю себя, потому что в сотый раз готова растаять от его бархатного голоса. — Да насрать, какая. Мне не важно. И я опять не двигаюсь. Нужно бежать отсюда, а я стою. Стою и не могу пошевелиться. — Я наберу тебя сегодня, вечером, — щебечет себе под нос он. — Нафиг? — говорю совсем тихо. Он бегает взглядом по дряхлым сарайкам, стоящим напротив. Потом смотрит на меня. И я опять с ним взглядом сталкиваюсь, и провалиться сквозь землю хочется от того, что я понимаю, что влюблена в него до невыносимости. — Мы будем в роще в это время. — Зачем мне идти с вами в рощу? Я больше не хочу ходить с вами, никогда в жизни! — Ты же хочешь обо всём узнать, Мирославская… — Не хочу! Он вновь поднимает на меня свой взгляд и серьёзно так смотрит, а я не выдерживаю. Ни взгляда его, ни всего происходящего. — Ага, не хочешь, по глазам читаю, — вновь щебечет. Он всё равно продолжает смотреть на меня, а я не могу отвечать ему взглядом так долго, вместо этого пялюсь на черную куртку с красными полосками. — Если ты хочешь мне рассказать о чём-то, то расскажи сейчас, зачем тянуть до вечера? — Я не могу сейчас, — он подносит руку к лицу и начинает грызть ноготь указательного пальца. Смотрит в землю таким взглядом, словно пытается забыть то, что только что сказал, словно подал какую-то слабину, словно сказал то, чего не хотел говорить. Либо же — чуть не сказал. — Почему? — изо всех сил сдерживаюсь, чтобы опять не крикнуть. Пытаюсь успокоиться. — Потому. — Ты бежишь за мной, спрашиваешь, что случилось, и делаешь это так, будто бы сам хочешь помочь мне во всём разобраться, хочешь со мной поговорить, а теперь опять гасишься? Отлично, так объясни же мне тогда, какого чёрта я не должна верить Новодрановой? Объясни мне, почему я должна поверить тебе? — Да потому что я трезвый! Вот, почему! Кричит, а на деревьях сразу начинают каркать галки. Он замечает пустую алюминиевую банку на другом конце стола и швыряет её в дерево — галки разлетаются, оглушая нас двоих своими голосами, похожими на Вероникин. Мне хочется с кем-то поговорить. Потому что Феликс иногда говорит так, словно он действительно не врёт, словно он никак не обидит меня своей правдой, даже если и расскажет обо всём сегодня. Как же хочется с кем-то всё это обсудить... — Я не приду, — быстро говорю вместо того, чтобы промолчать и решить для себя, что именно ему ответить. — Ты ещё подумаешь об этом, — говорит он, спрыгивая со столика. Убегает обратно, а я даже не хочу оборачиваться назад и наблюдать за этим. Только больнее будет. Сажусь на теннисный столик и поджимаю губы настолько сильно, что мне становится больно. Стучу пальцами по тому месту, где он только что сидел. Я никуда не пойду. Я сейчас вернусь домой, закончу свои дела, позвоню Карине, потом приду к ней и расскажу обо всём. Мне уже насрать.