Лежать и просто ждать весну

«Ромашкин провёл целую ночь в этом сарае, и он не помнил, как там оказался. Школьный выпускной уже миновал, но Ваня не помнил ничего. Парень начал догадываться, что это одноклассники решили поиздеваться и подсыпали что-то в его бокал с вином. Ромашкин взглянул на единственное круглое окошко, мутное и завешенное паутинами. Он был привязан и не мог подойти, чтобы разглядеть, что там, снаружи. Прошло какое-то время, и Ромашкин услышал, как кто-то подошёл к сараю и принялся открывать замок. Сердце ушло в пятки, Ваня прижался к стене и закусил нижнюю губу. Это был Андрей Феликсович. Он вошёл с каким-то чемоданом в руках. Ромашкин не мог выронить ни слова. — Ну что, Ромашкин… Продолжим наши уроки? — усмехнулся Андрей Феликсович и принялся открывать защелкнутые замки на чемодане…»

— Кирюш, ты проверял цветы на подоконнике? Они… — Мама, пожалуйста, выйди на секунду из комнаты! — Кирилл вскочил и вместо того, чтобы просто свернуть вкладку на рабочем столе, загородил всем своим телом экран. Он сейчас выглядел таким испуганным, словно мать нашла под его кроватью порножурналы. — А, ну раз так, то сам и убирайся в своей комнате, — женщина сделала вид, что обиделась, и развернулась, чтобы выйти. Кирилл быстро сохранил файл «Полтора рудокопа», закрыл все развернутые на рабочем столе папки, поставил ноут на блокировку. Он осмотрелся и в тот момент снова напрягся, потому что не помнил, куда положил зажигалку, когда в прошлый раз выбегал покурить. Осмотрел шкаф и заваленную анимешными комиксами тумбочку. — Ну маам, подожди, — застонал Одуванчиков, выходя из своей комнаты. В то же самое время Мирославская вышла из квартиры, чтобы купить молока. — Мам. Женщина молчала и закладывала грязное бельё в стиральную машину. — Ну мам. Она один раз обернулась, но вновь промолчала. — Мам. — Чего? — Ну извини. Женщина принялась засыпать в машину стиральный порошок. — Иди, продолжай никого не слышать и занимайся своими делами. — Ну просто там было что-то важное. Блин, — Кирилл ощутил вдруг, что очень хочет выпить цветочного чая. Он нашёл кружку в кухонном шкафчике над чайником и подвинул ближе к себе сахарницу. — Ага. — Ну что мне сделать? — Можешь пойти помочь отцу. — А где он? — Он же утром сказал, что в гараж пойдёт, чтобы крышу чинить. — А что с ней? — Ты никогда не слышишь, когда тебе о чём-то рассказывают! Молодец! Продолжай целыми днями сидеть в своём компьютере. — Ну? — уныло вздохнул Кирилл. — Да всё растаяло за ночь. Плюсовая температура. Крыша протекла. — Вроде снег-то не сильно валил прошлую неделю, — Одуванчиков, почёсывая лоб, посмотрел за окошко. И мать опять замолчала. — А что ему отнести? — Просто иди и помоги отцу. — Ну ладно. Кирилл так и не успел выпить чай. Он отправился в ванную, чтобы наконец умыться и почистить зубы. Если родители когда-нибудь узнают, о чём он пишет… Пока Одуванчиков намыливал свои фарфоровые щёки, он размышлял. Это должна была быть самая гениальная сцена. Встреча садиста Андрея Феликсовича, прикрывающегося должностью пушистого и безобидного физрука, и юного, хрупкого мальца Ромашкина. Когда Кирилл зашёл в комнату, он рухнул на кровать и уткнулся носом в подушку. Мысли в голове щебетали, бабочки отчаянно били крыльями по желудку. Как же хотелось донести свои мысли и фантазии до других людей, чёрт возьми… Может, купить рекламу для своей работы? Нельзя. Сразу придётся посылать её в открытый доступ, но тогда Нойз обо всём узнает. А он не должен ничего знать. Пока что. Кирилл втиснулся в джинсы. Потом нашел закинутую на подоконник рубашку. Расправляя её на простыни, он увидел небольшое пятно — у самого воротника. «Плевать», — подумал он, когда почувствовал странные изменения в себе, — «я просто пойду до отца, чтобы помочь ему в гараже, нафиг наряжаться?» Ещё месяца два назад он причёсывался по сорок минут и до блеска натирал ботинки только ради того, чтобы сходить в магазин. Тогда ему казалось, что на него все смотрят. Что о нём все думают. Что за ним следят и каждому есть до него дело. * * * Он шёл по улице и смотрел себе под ноги, чтобы случайно не встретиться взглядом с кем-то из своих знакомых. Кирилл вышел на центральную дорогу и прибавил громкости в наушниках, когда готовился переходить и ждал сигнала светофора. Когда пришлось переходить дорогу во второй раз, он огляделся по сторонам и заметил двух странных типов, идущих следом. Выражения их лиц Кирилла вообще не вдохновили, но, чего-то вновь испугавшись, Кирилл снял один наушник, а потом осторожно пошёл дальше, как дурак шагая исключительно по белым линиям пешеходного перехода. Он чувствовал, что кто-то бубнил и продолжал идти за ним следом. Потом стало более напряжённо — он уже практически подошёл к гаражам, и вокруг не было ни души, а парни всё ещё не хотели менять курс направления. — Эй, пидор, ты попался, даже не думай бежать! — вдруг услышал Кирилл. Сука. Первые мысли были только о том, что эти парни знают про Марка Стила и читали его работу. Кирилл обернулся и понял, что фраза была адресована точно ему. Он сглотнул и тогда заметил, что гопники ускорили шаг. Одуванчиков огляделся, а потом бросился от гаражей дальше. Он планировал пробежать между двумя домами и снова выйти на центральную улицу, а потом спрятаться где-нибудь там. — Чё, братух, не помогут тебе твои молокососы сегодня? — и это было последним, что Кирилл услышал перед тем, как он попался. Один ухватил его за шею и принялся придушивать локтём, а потом второй свалил его на землю лицом вниз. — За тобой должок, ты помнишь? Сейчас мы и проверим, верно ли Гошан говорил, что ты отпадно сосёшь члены, — гаркнул один из них, но Кирилл уже не соображал, кто именно. В этот момент кто-то из них схватил его за волосы и принялся тянуть на себя, а второй подошёл спереди. — Бля, стой… — сказал вдруг он. — Чё там? — Это не он, бля! — и этот второй, который был более массивным из них двоих, разразился громким смехом. — Пусти его нахер. Хуя мы попутали. — Чувак, извини, ладно? — первый резко перестал вырывать ему волосы на затылке, отпустил и подал руку, чтобы Одуванчиков смог подняться. — Пиздец, Кисляк, а ты блять заладил, точно он, точно он… — Да они со спины похожи, я уверен был. Ебать. Кирилл быстро встал и принялся отряхивать коленки. Он мог сейчас разреветься, как маленькая девчонка, но до сих пор ничего не соображал, и это спасло его. — Бля, чувак, извини, серьёзно, — вновь прокаркал массивный. Одуванчиков хотел что-нибудь ответить, но не стал. Он проглотил все возможные слова. Побоялся вновь посмотреть на них, чтобы не запомнить лица, чтобы постараться забыть об этом. Он постарался удавиться своими эмоциями и просто побежал вперед, дальше. — Ну ничего, словим его ещё. Я видел, что его шпана сегодня мутит что-то. — Слышь, прекращай так шутить над людьми. Вдруг тёлка с отцом-ментом ещё встретятся. — Ха-ха. Кстати, ты реально бы ему в рот член затолкал? — Андрееву? Я чё, ёбнутый что ли? Откусит ещё, пидор. И Кирилл уже ничего не мог расслышать, потому что он бежал и бежал. Сука. Всегда и везде Феликс. Если не он, то его друзья. Если не друзья, то ненавистники. Ещё и Катя, которая оказалась его сестрой. Что творится? * * * Либо/либо. Либо ненависть, которая скрипит в ушах, когда всё нутро пронизывает ужасающая тишина, и твой голос в голове становится слишком громким. Либо чувство того, что хочется ещё больше. Случайное присутствие рядом. Сидишь и наблюдаешь за ним. Не можешь понять, чего ты больше хочешь. Убить его, нож в сердце воткнуть или задушить собственными руками, чтобы потом наблюдать, как сладкий взгляд шоколадных глаз теряет свою магию. А потом покрывать поцелуями холодные щёки в веснушках и чувствовать полную власть над мёртвым телом. Либо, как и прежде, наивно ловить кайф, случайно встретившись. Слушать, как чирикают в его голосе пташки, как журчат ручьи в его апрельских венах, как он светится, озарённый солнцем. * * * Кирилл снова вернулся к дороге и хотел скатиться вниз по светофорному столбу. Болел затылок, ныла шея. Он несколько раз оборачивался, чтобы убедиться в том, что больше эти бандиты ему не встретятся. Он сейчас больше всего на свете хотел просто сесть, закрыть лицо руками и попытаться успокоиться. Он следил за проходящими по параллельной улице людьми, присел на корточки возле тротуара, воткнул в уши наушники и прислонил кулак к губам. Он слюнявил пальцы и вгрызался передними зубами в костяшки. Вдруг пришла в голову ещё одна гениальная мысль — чтобы не заморачиваться, нужно просто постоянно что-то делать. Вот сейчас он пошёл к отцу, на него чуть не навалилась проблема в виде двух мудаков, и теперь он думает только об этом. И нет разъедающих мыслей о том, как он выглядит со стороны. Затем он вообще поперхнулся от смеха, случайно — подумал о том, что хорошо было бы добавить похожую сцену в свой фанфик. Андрей Феликсович тайно подсылает к Ромашкину гопников, которые связывают Ваньку и доставляют его в гараж.. Он резко встал, когда заметил на противоположной улице девушку, напомнившую ему Катьку. Пошатнулся и затаил дыхание. Девушка остановилась возле пешеходного перехода и собиралась нажать на кнопку переключения на зеленый. Кирилл спрятался в ладонях, сквозь пальцы пытаясь разглядеть, Катя ли это. Предположив, что если перед ним действительно Катя, то она легко сможет узнать его, Кирилл вновь сделал два шага назад, а затем обернулся и помчался как можно дальше. Одуванчиков не понимал, чего он боится. Возможно, он просто не знал, как теперь себя с ней вести и как вообще в глаза ей смотреть. Кирилл вновь оглянулся, но никого не заметил. Он прошёл ещё немного по направлению к гаражу отца, потом опять подумал про Катю, потом зашёл в список контактов и проверил, когда последний раз ему писала Кира. Он чувствовал что-то, что сразу же захотел отвергнуть. А потом позвонила мама. — Кирюш, дай отцу трубку, у него с телефоном что-то. — Я ещё не дошёл, — промямлил фарфоровый в ответ. — Ну я же просила! Где ты там ходишь? Он уже полчаса тебя ждёт. — Угу, — единственное, что смог ответить он. А потом, недовольно выдохнув, отправился дальше. В нём постоянно разочаровываются. Его пихают, над ним смеются, он — настоящее безобразие и неудачник, даже мать не может на него понадеяться. Видимо, только по этой причине он когда-то собирался спрятаться ото всех, хорошо учиться, погрязнуть в творчестве и никого не слушать. Дошли до начальной точки. Поздравляю. * * * — Так, вы сидите здесь, а я иду разбираться с грязной посудой. Можете начать и без меня, — пропела Романова, исчезая за поворотом в кухню. Линда, пожав плечами, уставилась на бутылку шоколадного ликёра. Алёна всё это время продолжала проверять входящие сообщения и поставила громкость звука на максимум. Она обратила внимание на валяющуюся под диваном мягкую игрушку и подумала, что соскучилась по маленькой Ларисе. — Ты будешь? — спросила Линда, обводя взглядом хрустальные фужеры. — Ну… — Да по тебе видно, что ты будешь, — ответила девушка за Мирославскую. Алёна только развела руками, а потом засунула телефон поглубже в карман джинсов. Спустя секунд тридцать она опять вытащила его и положила рядом с собой на стол. — Ну давай, начинай. Я очень хочу знать, что там у тебя произошло. Девушка открыла ликёр и принялась разливать его по фужерам. — Я не знаю. По сути, всё нормально, — ответила Алёна. — У меня Дима, кстати, ИП своё закрывает, — сказала Линда, закрывая бутылку. Алёна сидела и выслушивала рассказы Линды про её парня, про его друзей, про его бизнес. Подружка говорила и говорила — Алёна делала вид, что слушает. На самом деле она старалась слушать изо всех сил, но постоянно вспоминала Феликсовское «ты ещё подумаешь об этом», из-за чего периодически отключалась от разговоров. — Ладно, теперь ты рассказывай. — О чём? — Ну, ты нашла профиль Одуванчикова на том сайте? — Нет, — очень быстро ответила Мирославская. — Почему? Да ладно тебе, я уже всё знаю, — и Линда улыбнулась, хитро щурясь. — Романова, блин! — произнесла Алёна, думая, что Карина её не слышит. — Я была пьяна, не дуйся! — донеслось из кухни. — Да не парься ты, здесь же все свои, — продолжила Линда. — Я хотела, чтобы это осталось в тайне, потому что для меня это всё не имело весомого смысла. Зачем рассказывать подружкам о каждом понравившемся мальчике? Вот и я думаю, что незачем, — Алёна снова посмотрела на телефон. * * * Кирилл зашел в подъезд, потом вспомнил, что сегодня выходной и мама до сих пор дома. Чтобы избавиться от запаха сигарет, он залез в карман куртки, достал мятный леденец, попытался распаковать его пальцами, но пальцы были в какой-то саже — сказались часы работы с отцом — тогда он поднёс леденец ко рту и попытался снять обёртку зубами. Положив леденец в рот, он прислушался — услышал какие-то голоса. Поднимаясь на свою лестничную площадку, он заметил сидящую возле квартиры Киры её подружку, Маринку. — Привет, Незабудкин. — Одуванчиков, — поправил её Кирилл. — А я думала, что ты — Незабудкин. Помню, что фамилия цветочная какая-то, — вновь произнесла Марина. У неё был такой подавленный голос, словно она только что плакала. В ту же секунду Кира выскользнула из соседней двери. Она оставила входную дверь открытой, придерживая её ногой. — Я ей написала, — сообщила подруге она. — Нахер? — Мы узнаем правду. — Нахер правду. — Что произошло? — не выдержал Одуванчиков. — Забей, — Кира отмахнулась рукой. — Помнишь Серёжу? — Маринка подняла на Кирилла рассеянный взгляд. — Вроде бы, — ответил тот. Он помнил, что познакомился с Сергеем в тот день, когда впервые увидел Марину, Романа, Катю и, кажется, Яну. — Он с рыжей переспал. — Они же встречались. Или нет? — Ну да, это раньше. Ну, мы мутили ещё до того. Короче, насрать. — Не реветь, — скомандовала соседка. Кира сняла резинку с волос, прочесала их пальцами и вновь принялась заделывать низкий хвостик. В этот момент в домофон позвонили. Сначала Кирилл ринулся к своей двери, почему-то подумав, что звонят ему. Потом до него дошло — Кира вновь зашла в квартиру и, ничего не говоря в домофонную трубку, нажала на кнопку. — Пусть Сергей катится к чертям собачьим. Забей. — Ага, — сказала Маринка. И вновь заплакала. Тогда Кирилл подумал, что он совершенно не умеет успокаивать девушек. Они ревут, они орут, они кидаются в него книжками, посудой, портретами со стен, а он просто молчит и всякий раз не знает, как корректно предотвратить чрезвычайную ситуацию. Он сейчас смотрел себе под ноги, потому что не хотел вдруг встретиться взглядом с Мариной. Потому что он понятия не имел, что можно сказать и как её успокоить. Маринка повернулась в сторону Киры, поправляя выбившуюся прядь волос. В этот момент её оранжевая серёжка в форме шарика упала и попрыгала по лестнице вниз. Кирилл сразу сообразил, что настал его час. Он бросился за сережкой, успел ухватить её на лету и подошёл к Марине, чтобы вернуть. Кира стояла и переписывалась с кем-то, задумчиво уставившись в телефон. Одуванчиков присел рядом с Мариной и отдал ей сережку. Ну вот, зато плакать перестала. — Блять, — сказала соседка. — Чего там? — Лучше тебе не знать. Марина вновь искривилась в лице и закрыла лицо ладонями. Кирилл не знал, что можно сделать, но он уже сидел возле неё, напротив. Он боязливо положил свою руку на её коленку, осторожно постучал по ней — мол, не парься, всё будет хорошо. Потом попытался что-то промямлить. Он чувствовал, что по лестнице кто-то поднимается. Тогда он подсел к Марине ближе, чтобы пропустить идущего. Блондинка убрала одну руку от лица, взяла Одуванчикова за ладонь и, похлопав по его руке два раза, сдвинула её с коленки — пыталась молча объяснить, что всё хорошо и ничего не нужно. Слезинка с её руки скатилась на запястье Кирилла. Он поморщился. — Тсс, — услышал Одуванчиков чей-то голос за спиной и подвинулся в другую сторону, к соседке ближе. Рядом присела Катя. Откуда тут взялась Катя?! Кирилл вскочил, потому что ему вдруг пришло в голову, что она специально пришла и теперь будет его преследовать. Он хотел сказать о том, что пошёл домой, метнулся к своей двери, ухватился за ручку, открыл рот, вдохнул воздуха и произнёс: — Ну я это… — Ты — самая охренительная девочка в мире, а Сергей — шлюха. Сейчас мы пойдём гулять, и я напьюсь с вами впервые в жизни, так уж и быть. Ты будешь смотреть на меня, я буду дурачиться, ты будешь говорить Кире, что у неё самая ебанутая подружка из всех ебанутых, какие только могут быть, а я буду улыбаться и веселить вас, а потом мы залезем на крышу дома и будем кричать оттуда, раздражая прохожих, или мы поедем в клуб, если ты хочешь, но только не плачь, пожалуйста, — сказала Катя. Марина перестала дышать, потому что, услышав всё это, захотела усмехнуться, а потом всё-таки захихикала и потёрла мокрый нос. Кирилл завис на месте. — Ко мне завалиться нельзя, — сказала Кира. — Почему? — вдруг оживилась Маринка. — Предки. Кирилл сам не понимал, почему это сделал, но он вернулся в изначальное положение. Катя не обращала на него внимания, лишь смотрела в глаза блондинки и играла пальцами на её коленках, как играют на фортепиано. Подъезд казался таким мрачным, лишь окно освещало их лица, и Одуванчиков завис на Катькином ровном носе, подумав о том, что на её лице до жути не хватает веснушек. — Ну как ты? — Да нормально уже, — сказала Маринка. — У меня можно посидеть, — Катя взяла в руки ладонь Маринки. Кирилл бросил взгляд на её запястья со шрамиками и вновь вспомнил тот ужасный день. Чёрт, а если она сейчас намекает девчонкам посидеть у неё только потому, что хочет снова затащить Одуванчикова на свою квартиру? Ну нет уж. Сейчас точно спросят, пойдет ли он с ними. Нужно как можно вежливее отказаться и отправиться домой. — А брат? — Он сегодня тусит с друзьями. — Чёрт. Вообще я за. А ты пойдёшь? — Я не… — хотел договорить Кирилл. Он был уверен, что этот вопрос адресован ему. — Давайте, — ответила Маринка, и Кирилл ощутил, что сегодня он менее важный, чем остальные. — Я уже готова, кстати, — Кира шире распахнула дверь, взяла на тумбочке в прихожей сумочку и ключи. Марина тем временем поднялась и обняла Катю. Соседка провернула ключ в замочной скважине, Катя побежала по ступеням вниз. Марина последовала за ней. Кира заложила ключ в сумку, застегнула её и набросила на плечо. «Почему они не берут меня с собой? Я же нравлюсь Кате, она же специально, наверное, пришла», — мысленно предположил Кирилл. Кира спустилась на одну площадку вниз, Кирилл долго дёргался на месте, не понимая, что происходит, и чего вообще он хочет. — Подождите! — визгнул Одуванчиков и помчался за Кирой следом, перепрыгивая по две ступени. * * * Мирославская в предвкушении размышляла о том, с чего начнёт свой рассказ про Андреева, но когда ей в голову приходила очередная идея, Линда вполне успешно переводила тему на рассказы о её репетиторах по интернету и курсах, которые она всё-таки продолжала посещать. — Вообще не переживаю по поводу экзаменов. Я всё сдам, так или иначе. Если я действительно не понимаю какую-нибудь тему, — Карина открыла вторую бутылку, предварительно опустошив свой стакан, — то я гуглю и пытаюсь разобраться самостоятельно. А если меня вдруг серьёзно что-то заинтересует, то я иду в книжный. Люблю валяться на кровати с живой книгой… Выделять себе что-то, подчёркивать… — Ага, конечно. Я знаю, зачем ты ходишь в книжный, — подмигнула Алёна. — Зачем? — спросила Линда, и тут Мирославская осознала сладость пришедших в её голову мыслей: похоже, что Романова серьёзно не всё рассказывает их общей подружке. Алёна знает немного больше. — Кроме учебных книжек я беру дешевую художественную литературу, — решила исправить ситуацию Карина, — да, Линда, я читаю сопливые романы для подростков. Молодец, Алёна, спалила мой секрет… Чуть было не проболталась. Но как же умело Романова каждый раз умудрялась исправить ситуацию — Алёнка всегда поражалась… — Алёна, с кем ты встречаешься? — вдруг спросила Карина. — Я? — удивилась Мирославская. Из головы тотчас вылетели абсолютно все слова, которые она подбирала, когда продумывала в голове этот разговор до мельчайших подробностей. — Хватит уже ломаться. Мы хотим знать. — Ни с кем. — Врёшь, Алёна. По тебе видно, — добавила Линда. — Мне кажется, она не врёт. Она просто опять в кого-то втрескалась. — Что значит — опять? — смутилась Мирославская. Подружки переглянулись и потом одновременно посмотрели на неё, улыбаясь так, словно прекрасно понимают, что сейчас она лжёт самой себе, если отказывается в это верить. — Ну, если даже и так, то что? — Бинго! — прокричала Романова. — Теперь колись. Кто он? — спросила Линда. — Ну, он из нашей школы. — А вот это уже интереснее… Из какого класса? — Ну всё, это уже слишком, — Мирославская откинулась на спинку дивана. — Значит, из нашего. Давай, называй имя, — не могла уняться Карина. — Нет. Он дурак. — Этот мальчик тебя обидел? — спросила Линда. — Ага. Видимо, он мне изменил. — Так у вас с ним что-то было? — Нет. — Тогда как он мог тебе изменить, если у вас с ним ничего не было? — Да она врёт, ты посмотри на неё, — засмеялась Романова. Алёна покраснела, ещё сильнее вжалась в спинку дивана, а потом расслабилась и сама начала смеяться. Она уже подозревала, какой вопрос прозвучит следующим. Потому что все остальные вопросы, по сути, закончились. Настал один из самых важных моментов. Тот момент, которого она уже давненько ждала, но всё время боялась. — Ну, теперь говори, кто это, — Романова стучала ногами по полу. — Гадайте, — ответила Алёна. — Так не интересно, — закусила губу Линда. — Ну ладно, — согласилась Карина, — Каширин слишком толстый для тебя, Рубцов слишком рыжий для тебя, Никольский… Тебе априори не нравятся музыканты. Воронцов занят. Широкалов — это просто пиздец, простите меня за мой французский. Ян… Ты не любишь корейцев. — Почему это? — возразила Алёна. — Потому что я это чувствую. — Но на самом деле… — хотела сказать Линда. — Подожди, не перебивай. Кулаков — это дотошная версия Одуванчикова. Отпадает. Кто там ещё остался? — Вроде бы, всё, — мяукнула Мирославская. — Алён, ты издеваешься над нами? Позвали тебя выпить и расслабиться. Сидишь тут, бесплатно выпиваешь крутой кофейно-шоколадный ликёр, всё внимание для тебя, а ты никак не можешь просто плюнуть и назвать одно имя. — Какое имя? — Имя из шести букв, — на одном дыхании закончила Романова. Алёна снова вжалась в диван и подозрительно уставилась на подруг. Она хотела рассмеяться. Потом — досадно психануть из-за того, что всё оказалось так очевидно. — Мы ведь правы? — А кто вам рассказал? — Так ты скажи, мы правы? — продолжала Карина. — Я не знаю. — Тогда называй имя, я уже заебалась, — Карина полностью опустошила свой стакан. — Ну блин. — Давай, — кивнула в ожидании Линда. — Да вы знаете, блин, — Алёна сложила руки на груди. — Имя. — Самое ужасное из всех. — Имя. — Феликс. — Да ладно?! — вдруг подпрыгнула на стуле Романова, издав громкий стон от удивления. Алёна сначала сама удивилась, затем — насторожилась, потом одновременно удивилась и насторожилась, потом посмотрела на Линду, которая изображала такой же странный восторг. — Ты такой реакции ожидала? — спросила Романова, быстро успокоившись и пуская усмешку. Линда рассмеялась. Алёна ничего не понимала. — Да блин, вы издеваетесь. Откуда вы узнали? — Потому что в Феликса была влюблена чуть ли не половина двадцать третьей школы. Такая заезженная тема, если честно. Это серьёзно было очевидно. Особенно когда ты постоянно оборачивалась, чтобы беспалевно на него зыркать. — Ну ладно, — кивнула Мирославская. — Стоп, вернёмся к началу. У вас что-то было. Что у вас было? — Да, что у вас было? — Линда любопытно уставилась, повторив вопрос Романовой. — Всякие пиздострадания и целовашки, — пожала плечами Алёна. — Целовашки, — оскалилась в улыбке Романова, — какое странное слово. Девочки, давайте выпьем за слово «целовашки». Алёна стучала пальцами по экрану мобильника. Андреев так и не написал. * * * Кирилл ёрзал на табуретке, девушки пили вино и болтали о Сергее. Катя молчала, просто слушала и кивала. Быть может, ей было неловко, потому что здесь сидел он? Всё это время Одуванчиков размышлял лишь о ней — сегодня она казалась ему лёгкой и как никогда счастливой. Неужели её панические состояния, ежедневное каменное выражение лица, сочетающееся с полным отсутствием эмоций в разговоре, и сегодняшняя внезапная доброжелательность каким-то образом способны уживаться вместе, внутри Кати? Или она просто пытается продемонстрировать ему свою уникальность? Кириллу опять пришло на ум слово «позёрство». — Где здесь ванная? — спросил он, делая вид, что совершенно забыл, где они впервые поцеловались. Делая вид, что он вообще не знает расположения комнат в её квартире. Делая вид, что он никогда здесь не был. Но Катя даже не удивилась, даже не намекнула на его забывчивость: — Вдоль по коридору и налево. Кирилл уловил тот момент, когда Катя и девчонки отвернулись и не могли заметить его действий. Он схватил коньяк — Катя целенаправленно достала его сегодня и налила Одуванчикову стопку, когда он случайно заявил, что вино — чисто женский напиток. Он отправился в ванную. Он зашёл и вновь запрыгнул на стиральную машину. Здесь живёт Феликс. Он заходит в эту ванную по утрам. Здесь он причёсывается. Здесь он наводит марафет. Он каждый день отражается в этом зеркале. Сонный, замученный, счастливый, дикий, злой на весь мир и снова счастливый. Одуванчиков обратил внимание на ванну. Здесь он намывает свои кудряшки. И не только кудряшки. Кирилл нервно сглотнул и открыл коньяк. Подошёл к шкафчику и распахнул дверцу, обнаружив на одной из полок пену для бритья и одеколон. Андреевский или его отца? Он взял одеколон, открыл его и пшикнул в воздух. Нет. Феликс пахнет не так. Кирилл вновь очутился за пределами ванной, но девчонки не обернулись на него. Он выдохнул и на цыпочках прокрался вперед, чтобы найти его комнату. Он помнил, что та дверь, которая ближе к входной — спальная комната родителей. Ну, или Катьки. А, может быть, у них с Феликсом одна комната на двоих. Он зашел в другую. В темноте толком ничего не мог разглядеть, а свет включать было рискованно. Он подошел к столу, на котором стоял компьютер, нечаянно врезался в процессор, попрыгал на одной ноге, чтобы избавиться от боли. Он заметил какие-то ученические тетрадки и подсветил телефонным экраном. Его тетрадка. Его кривой почерк. Кирилл поднёс тетрадку к носу и вдохнул. Потом снова взял коньяк и выпил ещё. Он осмелел и приземлился на кровать. Ему сразу захотелось нащупать и достать подушку. Он откинул край покрывала, а затем нагнулся и вжался лицом прямо туда, а потом схватил подушку и обнял её настолько крепко, насколько мог. Он дышал в неё и чувствовал что-то знакомое… до мурашек. У него даже ногу свело, поскольку он старался делать всё бесшумно и аккуратно, из-за чего сидел в очень странном положении. Одуванчиков закрыл глаза. Он хотел стать невидимым, чтобы навсегда остаться здесь и обнимать его по ночам. Кирилл вновь встал, нащупал на компьютерном столе коньяк, освещаемый лишь фонарями из окошка. Он выпил ещё, а потом опять лег и уткнулся в подушку носом. Он слишком много думал, слишком много сейчас фантазировал — алкоголь избавил его от мыслей о том, что если Феликс сейчас завалится домой, Одуванчикову светит крышка. Он чувствовал приятную прохладу, исходящую от чужого постельного белья. Ему казалось, что он счастлив. Что он бесконечно и практически беспричинно счастлив именно сейчас. * * * — Как её звали? — спросила Романова, возвращаясь к своей странице в браузере на ноутбуке — теперь он был на её коленках. — Настя Анисименко. — Что за дерьмовая фамилия? — Я уже где-то слышала такую, — промурчала Линда. — Ты уверена вообще, что он с ней встречается? — Новодранова так сказала. — Кто это? Одна из тех малолеток? Мирославская кивнула. — Думаешь, она врёт? — Наверное. — Ну давай посмотрим. Так. Город указала. Фамилию, имя… Дальше. Сколько ей лет? — Романова переглянулась с Мирославской, а потом, не дожидаясь её ответа, предположила сама, — ну, должно быть, от пятнадцати до семнадцати, — Карина опять с ней переглянулась, — нет, от тринадцати до пятнадцати. Так, посмотрим. Она? — Я не знаю, как она выглядит, но посмотри у неё в друзьях Журавлёву. Её я помню. — Секундочку… Есть. Значит, она. — Стой, — сказала Линда, указывая пальцем на одну из последних фотографий. Девчонки увидели ту самую Анисименко, стоящую в компании Широкалова и Андреева. Широкалов просто стоял рядом, Андреев опустил голову на её плечо и высунул язык. — Значит, она, — печально выдохнула Мирославская. — Да погоди ты, может быть… — начала говорить Линда. — Да бабник он конченый. Я как будто не знаю. Смотри на её семейное положение. Влюблена. — В кого — не указано, — стояла на своём Линда. — Да блин, конечно в него. Алёнке же сказали. И я думаю, что так оно и есть. Алён, ты только не обижайся… Поначалу я его вообще не замечала, не помню его в средней школе, он каким-то задротом был, тихоней. А потом мы в девятый перешли — и он стал вести себя как придурок. Со шпаной водиться, до девчонок докапываться. Резко так похорошел для малолеток. Бухать начал. Драться. Мутки у него какие-то начались, с плохой компанией связался. И всё. Девчонки сразу рты поразевали, и он то с одной мутить начал, то со второй… По нему даже Ульянка когда-то ныла… — Косарева? — Косарева, — Каринка кивнула, — но это был секрет, если что. Потом до неё дошло, что Феликс — недоумок полный. Короче, не ведись ты на всё это, мой тебе совет. Он недалёкий. Он сначала закадрит какую-нибудь девчонку, а потом над ней смеётся. Понтуется. Я же вместе с ними курить выходила, дурой тогда была. Мы стоим — а он треплет, как девчонка по нему сохнет. Забей на него, Алёнка. Игра не стоит свеч. Я столько про него историй узнала, когда с Ульянкой теснее общалась, она же с ними гуляла год назад. Он однажды чуть на условку не попал. Пьяным придурком кинул камень, разбил стекло, влез на склад, что-то там стырил... Потом ещё хвастался, что остался безнаказанным. — Ясно, — прошипела сквозь зубы Мирославская. Она вновь посмотрела на телефон и не обнаружила ожидаемого сообщения. Злость грызла изнутри. — Всё, что он говорил тебе сегодня, даже если ты серьёзно процитировала и не добавляла никакой придуманной романтичной отсебятины… Не стоит в это верить. Моё мнение — это всё нужно ему для того, чтобы не потерять внимания одной из баб, которая за ним бегает. Алёна молчала. — Лучше бы ты любила Одуванчикова. — Кстати, да, — согласилась Линда. Алёнка удивилась тому влиянию, которое оказывала на неё Каринка. Ещё несколько минут назад Линда была на стороне чувств Мирославской, а теперь… — Ладно, домой уже пора, — тихо бросила под нос Алёна. * * * — Ку-ку, — прошептал кто-то. Кирилл ощутил маленькую холодную ладошку на своей щеке. Сначала он ничего не понял, потом очнулся и вскочил, усевшись на задницу. — Сколько времени? — Всего восемь вечера, — прошептала Катя. — Где Мари… Где Кира? Где они? — Удрали к Сергею. — Как? Вы же её уговаривали… — Это любовь. — Почему ты меня не разбудила? Как вообще Кира без меня уехала? — Я спрятала твои ботинки и куртку, а девчонкам сказала, что ты уже ушёл. — Но Кира… Она же в любом случае позвонила бы мне… Чёрт. Кирилл почувствовал, как каждая мышца на теле напряглась. Он нервно потряс руками. Он же не заходил на «Грушевую бомбу» в последнее время? А если и заходил, то не оставил ли доступа к своему профилю? Чёрт… — Ты… Ты… — Что? — Пиздец, Катя. Где твой брат? Он же скоро придёт… — Он не придёт ещё часа два. — Ты уверена? — Ага. Кирилл хотел встать, забрать у девушки свои вещи и быстрее идти домой. Он нащупал у подушки телефон, разблокировал экран и, к удивлению, не заметил ни одного пропущенного. — Ты больная, Катя. — А ты — алкоголик и вор. — Почему это? — Ты стащил мой коньяк и пил его в одиночестве. Кирилл вновь рухнул на подушку. Залитая светом фонарей из окна, Катя вновь была какая-то загадочная и в стиле своего внутреннего робота. — Ты много пила? — спросил Кирилл. — А ты не видишь? — Что я должен увидеть? — Что я творю всякие странно-удивительные вещи, когда выпью. Например, прячу чужую одежду. Или умею правдоподобно врать. — Ты и без алкоголя способна творить странно-удивительные вещи. Катя на момент задумалась, потом почесала висок, а потом ответила: — А ты прав. Есть такое. Она улеглась рядом. Кирилл вновь ощутил какой-то знакомый запах, похожий на запах Феликса. Он подышал в подушку ещё раз, чтобы сравнить их запахи. Было такое чувство, что сейчас подушка пропахла алкоголем и снами Одуванчикова. А от Катьки исходил более живой и манящий запах. — И что теперь? — В каком смысле? — Нафиг ты сымитировала мой внезапный уход? — А нафиг ты припёрся в комнату моего брата, набухался и уснул здесь? — Я этого не планировал. — Я — тоже. — Блять. Он лежал и смотрел в пустоту потолка. Не понимал, что можно сказать ещё. Боялся снова отрубиться, но встать не хотел. В темноте он нащупал Катькину руку и поднял её, чтобы разглядеть шрамы. — Долго заживали? — Болели первые четыре дня. Потом отпустило. — Что сказали твои родители, когда увидели, во что превратилась квартира? — Они не увидели. — Молодец, — сказал Кирилл. Единственное слово, пришедшее ему в голову. И сказано оно было не с желанием похвалить её за скорость реакции, а с такой интонацией, словно Одуванчиков имел в виду, что Катя устроила разгром и только волей случая осталась незамеченной. Он хвалил только эту случайность. Затем Одуванчиков опять подумал об этом и психанул, потому что всё равно для себя не понял, за что он её похвалил. Она вцепилась в него запястьями, как только Кирилл решил отпустить её руку. — Перестань, — тихо сказал Кирилл. — Нет. — Прекрати. — Нет. — Кать, да нахера? — шёпотом спросил Одуванчиков. — Я-то откуда знаю? Ты так спрашиваешь, будто бы я знаю. Он повернулся к ней лицом. — Актриса, блять, — шепнул Кирилл. А потом он её поцеловал. * * * В роще никого не было. Пустота, давящая на неё. Потоки свежего зимнего воздуха, пробегающего по щекам. Холод… И зачем только она оделась в осеннюю куртку? Планировала, что увидит его сегодня. Хотела быть для него красивой, а не замотанной как снеговик. Свобода. Свобода, которая на неё давит. Она прислонилась к турнику и вновь залезла в сообщения. Пусто. — Сука, — сказала она, не удержавшись. Потом оглянулась. Надеялась, что никто её не слышал. Алёна психанула, нашла старый диалог сообщений и начала набирать. АЛЁНА МИРОСЛАВСКАЯ: «Ну» 89873**232*: «уже?» АЛЁНА МИРОСЛАВСКАЯ: «Пришла» 89873**232*: «куда» АЛЁНА МИРОСЛАВСКАЯ: «Не зли меня» 89873**232*: «за ульянова 12 гаражи. крайний слева» АЛЁНА МИРОСЛАВСКАЯ: «Я по темноте не пойду. Я домой тогда пошла» 89873**232*: «навстречу иди через мостик» АЛЁНА МИРОСЛАВСКАЯ: «Я замёрзла и домой пошла» 89873**232*: «ок» Ок, сука. Ок. Окей. Молодец, блять! Сука. Алёне захотелось просто взять и разбить телефон об турник. Конечно. Понадеешься на него, поверишь ему, заставишь себя не верить подругам, а они… а они оказались правы. Нельзя доверять. Никогда нельзя его слушать. Нельзя себе позволять… 89873**232*: «жди меня там» Всё, что она чувствовала в тот момент… Вообще ничего не чувствовала. Хотелось всё просто забыть. Из головы выбить. А потом сердце запереть намертво. Было слишком больно поверить, было слишком больно признать правду. Но она её видела. Она ведь замечала всё то, о чём рассказала Карина. Она замечала. Даже тогда, когда он дразнил девчонок и раззадоривал малолеток. Даже тогда, когда он грубил учителям. Даже когда на её глазах флиртовал со старшеклассницами. Даже когда плевал на общественное мнение и мог делать всё, что захочется. Та самая водка в школьном туалете. Драки с Кисляком. Вся эта дикость и безрассудство. Вся эта дикость и безрассудство всё равно продолжали жить в ней, уже давно примирившись с образом Феликса. Алёна противилась этой любви. Он не был идеальным, но он был слишком исключительным, и даже, возможно, не в смазливости было дело. Дело было в его улыбке. Дело было в его особой искренности и относительной недоступности. Сегодня она захотела всё это разрушить. Забыть. Словно ничего в нём не видела. Она выдавливала каждое слово Карины у себя в мозгу, чтобы никогда не забыть этого разговора. И когда он пришёл, бескрылый воронёнок с очаровательной ухмылкой, не было никаких сил, чтобы сдержаться. Она молчала и смотрела себе под ноги, а он как всегда был бухущий и радостный. И ей было уже не важно, и ей не хотелось гадать, от чего. Она даже не знала, почему решила сюда прийти после всего того, что ей рассказали. Верила ли она? Скорее, просто хотела с ним поговорить. — По сути, — он присел рядом с ней, не здороваясь, — ты могла бы сейчас пойти мне навстречу. — Зачем? — Ну, Пипа сегодня очень щедрый и приютил нас в гараже. — Действительно очень щедрый. И он замолчал. Мирославская всё боялась вновь заметить в нём что-то особенное, что заставило бы коленки задрожать и опять спалить её, в очередной раз. Она уже начала ощущать тот запах. — А Новодранова? — Она тут причём? — Вероника с вами? — Я же тебе всё сегодня объяснил по поводу Вероники. Нет её там. Юлька одна сидит, но она с Пипой. — Ну и? — Что? И она чувствовала, как от каждой нотки его бархатного голоска в животе всё сжималось от какой-то невыносимо-сладкой боли. Не верить. — Ты обещал, что будешь со мной разговаривать, когда будешь пьяный. — Возможно, — он достал пачку сигарет из кармана, — будешь? — Нет. — Твоё дело. И он закурил. — Юлька одна там, говоришь? — Она с Лёсиком. — А другие девчонки? — Были. — Анисименко тоже с вами? — Ты-то её откуда знаешь? — удивился Феликс. — Не важно. Она с вами? — Да, — Андреев развёл руками, зажав сигарету в зубах. — Отлично. То есть, ты собираешься со мной поговорить, а потом идёшь и бухаешь с девчонками. И всё замечательно. Ты говоришь о том, чтобы я не верила Новодрановой, но блять, всё очевидно. — А я говорил тебе, что когда ты ругаешься матом, это звучит очень нелепо? — Мне насрать! — крикнула Мирославская, — ты говоришь мне, что всё, что говорит ваша Новодранова — это ложь. Якобы из-за ревности. Но теперь-то я всё знаю, понимаешь? Ты специально так поступаешь. Тебе нравится чужое внимание и ты, как бы так сказать, боишься упустить каждую девчонку, которая сохнет по тебе. Тебе в кайф издеваться. Не надо врать, что вы с Анисименко не встречаетесь. — Что?! — искренне недоумевая, усмехнулся Феликс, — вообще-то у Анисименко… Вообще-то она… — А ты не перебивай меня. Ты думаешь, что ты весь из себя такой крутой и важный. С тобой твоя бухающая компания, каждый за тебя в ответе. С Кисляком начал драться — так все свалили сразу же. Хреновые у тебя друзья, они тебя ненавидят сами. И сами врут у тебя за спиной. — Ха, я поспорю, потому что… — Да всё это очевидно! Вспомни, что они ничего не сделали, когда Кисляк начал сплетни по районам распускать. Про тебя столько гадости наговорили, но твои друзья забили на это и просто поржали. Даже Пипа, в котором ты так уверен! Он принял это как должное и успокоился. Знаешь, почему? Потому что ты сам из себя ничего не представляешь. Ты мутишь с девчонками, потом кидаешь их, как Новодранову, в итоге она ревет и мстит за это другим твоим девчонкам, а тебе всё это просто в кайф. Ревность, как ты сказал. Тебя всё устраивает. Это же так круто, когда кто-то тебя ревнует… Феликс молчал и внимательно слушал. Он отбросил потухшую сигарету в сторону и полез за второй. — Видишь, ты даже не возражаешь. Значит, понимаешь всё это. Либо думаешь, что очередная девчонка решила прочистить тебе мозги. Наверняка всё это тебе тоже в кайф. Ха, кому-то я понравился до такой степени, что человек продолжает добиваться внимания, якобы хочет помочь… Ты думаешь, я это всё не чувствую? Он продолжал молчать и теперь смотрел на школу. — Молчишь? Правильно. Ты ведь прекрасно понимаешь, что ты — бездельник и двоечник. Вылетел из школы за оценки и прогулы. Посмотрите на меня, мне плевать, я висну на турнике вниз головой и бухаю Блейзер! Тебе смешно, наверное. Потому что ты уже сам смирился с этим. Тебе уже нормально. Тебе нормально делать пакости, чморить других учеников. Травить девчонок тем, что сохраняешь за собой право остаться недоступным. Воспользуешься и сбежишь в кусты. Я давно догадалась, что ты поднимаешь себе самооценку за счёт унижения других. Понимаешь, насколько ты — придурок? Он закурил ещё одну. — Ты вечно ведёшь себя как быдло. Общаешься только с подобными тебе ничтожествами. Вместо того, чтобы за голову взяться, водишься с Широкаловым, шарахаешься по подворотням, сам нарываешься на разборки. Продолжаешь травить Новодранову, потому что тебя прикалывает, что только тебе удаётся её сломить. Продолжаешь травить меня. Сука, заорал на весь двор, что конфетку я твою пробовала. Замечательно перефразируешь, я не поспорю… Феликс, за твоей смазливо-охуенной внешностью ничего нет. В тебе ничего нет. И я не понимаю, что я там смогла разглядеть… — Мирославская, а ты куртку свою давно проверяла? — он встал. И сейчас он был таким холодным, каким не был никогда. Словно хотел быстрее свалить. Словно боялся признать свою настоящую сущность. Алёна улыбнулась, ощутив сладость победы. Ну что ж, теперь не ты меня, а я — тебя. — Это причём здесь? — спустя секунд десять ответила она, потому что не сразу уловила вопроса, потому что полностью погрязла в мыслях о том, что наконец-таки высказала ему всё это. — Карман. Мирославская машинально сунула руку в карман. — Внутренний. Там, где ты прячешь жёлтый резиновый браслетик. И тут она замерла. Она вспомнила про резиновый браслетик, который ещё в конце сентября потеряла в один из учебных дней. Алёна машинально расстегнула куртку и молнию потайного кармана. — Стой, — сказала она, когда поняла, что Феликс собрался уходить. Он остановился, но сделал вид, что только по своей воле. Мирославская залезла в карман, нашла тот самый браслетик, подаренный Каринкой год назад в знак вечной дружбы. А потом — три леденца. И ещё какие-то бумажки. — Что это? — Давай сюда. — Конфетка — это же… Ты не про поцелуй с балкона кричал? Это на самом деле конфетка? — Опешила она. — Да, на самом деле конфетка, — изобразив односекундное желание общаться с ней, наигранно закивал он, — бумажки отдай. — Что это такое? — она попыталась посветить экраном телефона хотя бы на одну, но Феликс жадно выхватил почти всё, что она сейчас держала в руках. А потом он начал их рвать. — Что это? — повторила она. Он молчал. Она успела сохранить в другой руке четыре маленьких клочка бумаги и вновь запихала в карман, стараясь сделать так, чтобы он ничего не заметил. — Ни-че-го, — проговорил он. — Что это за записки? Когда ты это подложил? А когда ты подложил конфетки? — В тот день, когда ты куртку мою унесла. И ещё раз, до этого. И это не важно. — Феликс, — прошептала она. Он молчал. — Блять, — вновь прошептала Мирославская. Она подошла к нему вплотную, а он не успел испугаться и сообразить. Она была такая пьяная и счастливая, какой не была никогда. Алёна прижала его к себе, а он почти сразу же начал отпираться. — Нет, — успел сказать он, но Мирославская ничего не слышала. — Чёёёёрт, — прошипела она ему в куртку. Он отпирался, но у неё было такое чувство, что она вообще не замечает, будто бы ему что-то не нравится. Она думала о другом. — Перестань, — ответил он шёпотом. Ей было на всё наплевать, она настолько сильно прижалась к его щеке лицом и к его телу своим телом, что услышала, как бьётся его сердце. Это были уже не подкошенные коленки и не ошеломляющая боль, и не бабочки, и ничего похожего. Это был какой-то рай, внезапно обрушившийся на голову. — А я не хотела им верить, я была права, — она принялась целовать его щёки, а он водил носом из стороны в сторону, чтобы Алёна постоянно промазывала. — Перестань, пожалуйста, — шипел он. Но не мог ничего сделать. Она попыталась его поцеловать, а он слишком плотно сжал губы и взял её за шею, чтобы Алёна не смогла продолжить. Но даже ощутив весомое прикосновение, она не смогла перестать обнимать его и не смогла справиться с желанием. Она сильнее прижалась, тогда он убрал руку и расслабился, и она начала его целовать, такая счастливая и пьяная. Он ответил. Очень слабо, в другую секунду — точно так же, как и тогда, в школе. На какой-то момент ей даже показалось, что он сам управлял этим поцелуем, уже не она. Но в следующий момент он вновь стал холодным, вцепился рукой ей в грудную клетку и надавил, чтобы она перестала и пришла в себя. — Прости меня, — словно до Мирославской только сейчас дошло, что она наговорила ему всякой гадости. Она почему-то подумала, что сейчас в один миг всё исправит своим «прости». — Иди домой. Я обратно пошёл. — Но почему? Он развернулся и пошел вглубь оврага. Словно и не хотел идти к друзьям. Словно захотел куда-нибудь сбежать. Она бросилась за ним, тогда он ускорил шаг. В итоге она догнала его и попыталась остановить за рукав куртки. — Феликс, я… Он развернулся и ещё раз посмотрел ей в глаза. — Ты меня слишком разочаровала. Я теперь тебя ненавижу. И он вновь развернулся, пошёл тем же шагом, каким шёл изначально. Словно теперь он знал, что она уже за ним не побежит. Мирославская стояла и смотрела ему вслед. В какой-то момент он опять развернулся, заметил, что она продолжает следить, и тогда громко сказал: — Анисименко — девушка Широкалова. Знай на будущее, что прежде чем судить других людей по сплетням, стоит спросить у них самих. А потом он полностью затерялся от её взора в темноте.