Лежать и просто ждать весну

4 декабря. 08:14 Мой дневник настолько толстенный, честное слово. Уже в сумку почти не влезает, не помещается вместе с учебниками. Боже мой, 96 листов, умереть можно. А ведь я уже практически на конце. Карина в школу не пришла. Уехала в инфекционку с подозрением на ротавирус или отравление. Не знаю, чего мы вчера такого съели… Сижу я с Линдой, первым уроком физика. Мы засыпаем практически, слишком веселый денёк вчера был. Сижу я и смотрю на эти маленькие четыре бумажки. Я уже Линде обо всём рассказала, по этой причине мне не особо страшно сейчас достать записки из сумки, разложить на парте и в сотый раз попытаться разобрать, в чем же их смысл. Он писал черной гелевой ручкой. Когда я взяла в руки первую, ни черта не поняла. Пришлось постепенно вникать, пытаться разобрать каждую букву. В общем, то, что в них написано: 1) «у тебя аутоканнибализм. бетонки. (должен. спроси как вспомнишь)» 2) «соседи считают тебя странной. посмотри под одной из её ног. (никаких секретов нет)» 3) «загляни в лицо своему страху. вытащи из его глаз. (да. я смеюсь. это забавный пиздец)» 4) «боишься спрашивать у незнакомых? 11 «А» Таня С. я покажу, где искать. (арестантский уклад един)» С ума сойти хочется. Загадочник хренов. Ничего понять не могу. 09:11 Самостоятельная. Нас поменяли местами. Линда пошла к Рубцову, а со мной Одуванчиков сидит. А я вчера как раз новую главу его гейского фанфика читала. Сижу и пытаюсь на него не смотреть, но иногда любопытство берет надо мной верх, тогда я резко переключаюсь на парту или на его тетрадки с учебником. Когда Кирилл получает сообщение, он лезет в сумку и достаёт мобильник, а я как будто до сих пор не верю, что Марк Стил — это он. И всегда пытаюсь случайно подсмотреть в экран его телефона. Но он до сих пор шифруется, маскируется и словно спиной чувствует, что за ним кто-то слежку ведёт. Иногда я серьёзно начинаю задумываться о том, что мы могли бы подружиться. Что если он сейчас доверяет мне — раз сам прислал мне свою работу — то в этом что-то есть. То есть, я могла бы начать с ним общаться, тогда он поведал бы мне о своих пристрастиях, переживаниях. А потом, спустя время, я бы просто в один прекрасный момент пришла в школу и сказала бы, типа, Кирилл, привет, это я. И он бы просто шизанулся от шока. 9:55 Уже после урока. Самая длинная перемена. Ульянка вместе с Антоновой старательно дописывают домашку, взятую у Кулакова. Никольский в это же время за соседней партой бубнит что-то Владу Каширину. Потом толстый ему отвечает: — Ох, дурень! Я же говорю, что сгущёнку в столовке разбавляют. Это куда выгоднее, из школьного бюджета капает меньше денег, и все дела, а на нас им, как бы так сказать… — Каширин, перестань болтать! Я сбиваюсь, — прокаркала Ульянка Косарева. — Да без проблем, Ульяна, — сказал Влад, потянувшись и выставив напоказ свои потные подмышки, — насрать им на нас, — ещё тише произнёс он, повернувшись к Никольскому. — Да меня вообще не косёт, если честно, — ответил Никольский, — просто не хочу больше жижу эту лопать. Со следующего месяца просто буду гонять за булками в ларёк. У меня сразу в мыслях тот день, когда мы с Каринкой пошли до магазина за пирожками. Феликс. Зеркальце. Интересно, что с ним стало вообще? Теперь в голове всё спуталось. Раньше я была процентов на 70 уверена в том, что ему просто наплевать на меня. А теперь что? Самая наивная часть меня уже со вчерашнего вечера готова была прыгать и кричать всему свету о том, что парень наконец-то ответил ей взаимностью. Антонова с Ульяной как раз переписывать заканчивают, Косарева тетрадку закрывает свою, достаёт зажигалку из сумки, идёт к выходу из кабинета русского. Проходит мимо парты Сашки Кулакова, даёт ему щелбан по затылку и что-то ему ворчит по-доброму, когда тот поворачивается, испуганными глазёнками хлопает, чёлочку свою короткую поглаживая. А потом она уходит. Курить побежала. После чего Антонова её тетрадку раскрывает, словно не дописала, принимается переправлять что-то в своей работе. Каширин в это же время встаёт, потирает пухлую задницу и вальяжно прётся к моей парте, а потом на место Ульянки садится с грохотом. — Ну что, госпожа Мирославская, когда публикация? — Чего?! — Ну, я же вижу, что ты постоянно рассказы какие-то пишешь в тетрадочку свою вот эту, — и на дневник мой толстым пальцем тычет. — Это по учебе, — отвечаю. И я ещё сразу вспоминаю, что на первых страницах дневника про него написано что-то. Я ведь так люблю перечитывать весь свой бред. Переворачиваю дневник, чтобы наверняка спрятать начало и предотвратить любую его попытку сунуть свой картофельный нос. Потом в сумку дневник закладываю. Жду, когда Каширин свалит. — Ну ладно. Деловая какая, — усмехается он, вновь руку под щёку кладёт и на стол локтём опирается. Приставучий бегемот, думаю. Потом уходит всё-таки. 10:21 «у тебя аутоканнибализм. бетонки. (должен. спроси как вспомнишь)» — Господи, Алёна, спрячь это. — Я не могу. Мне нужно знать, что он имел в виду. — Почему именно сейчас? И я так смотрю на Линду, словно пытаюсь убедить её, насколько мне это важно. — Ладно, — она откидывает в сторону ручку. Учительница в этот момент сидит с Тетрадкиной и исправляет что-то в её работе. Анька нахмурилась и ещё оборачивается на задние парты, как будто хочет удостовериться, что никто не наблюдает сейчас за её позором. Она тройку получила. Похоже, что впервые в жизни. — Вот что он имеет в виду? Какие бетонки? — Я откуда знаю? Ты сама ничего нам не рассказывала толком. Я не знаю, где вы гуляли. — Точно. Бетонки — это, возможно, место. Точняк. — Ага. — Ну, было одно место. Или… На старой детской тоже есть бетонки. Ещё мы на заброшке гуляли. Феликс тогда, кстати, на третий этаж меня завёл, а там чёрт нарисован на потолке, и я так испугалась его, что чуть от страха не легла там замертво. И потом ещё он сказал, что когда-нибудь исполнит моё желание… Кстати, желание. Он мне серьёзно должен желание. Я уже знаю, что у Андреева спросить… Или… — Тише! — шипит Линда. Я только в этот момент осознала, что в классе полная тишина, и все сейчас могли это запросто услышать. Надеюсь, они не расслышали каждое слово? О чёрт. Ладно, я обернулась, вроде бы нет. — Блин, я хочу понять, что он имел в виду… — Ладно, давай сюда записку, — говорит соседка по парте, — так. Ты вообще гуглила, что значит это слово? — А оно что-нибудь значит? Я подумала, что он его выдумал. Точно. Слушай, можно прогуглить. — Ох, деревянная твоя голова, — отвечает Линда. Я вбиваю слово в поисковик. — Блин, я же сказала, что такого слова нет. Так… Подожди. Он исправляет на «самоканнибализм». Это генетическое заболевание, вызванное одним дефектным геном в икс-хромосоме, в связи с чем человек в буквальном смысле поедает сам себя, и никто не знает наверняка, почему так происходит. И что это значит? — Я-то откуда знаю? — Бля. — Не ругайся матом, тебе не идёт. — Феликс тоже так говорит. — Хватит про Феликса. Мы сидим, учительница как раз опять за свой стол возвращается. Я понимаю, что напрягать Линду уже нет смысла. Сижу и всматриваюсь в записку. Потом, осмотревшись и убедившись, что все увлечены телефонами, тетрадками своими или уроком, подношу записку к лицу и нюхаю. Ладно, хреновая идея была, этим я ничего себе не объяснила. — Бетонки и поедание себя. Слушай. Бетонки и поедание себя. — Что за бессмыслица? — Линда сводит брови, отвлекаясь от объяснений Александры Вячеславовны. — Это не бессмыслица. Мы сидели за школой. Это там, где кончается роща. И гаражи. Мы сидели на бетонках. И я тогда почти его… — Что? — Да не важно… Но… Я жевала свои волосы. — Жевала свои волосы? — Так. Мне срочно нужно на улицу. Я пойду проверять. Ты пойдёшь со мной? — Что ты хочешь там найти? — Смотри, он оставил в записке местоположение. Смотри, всё это — местоположения. И дни. Хотя погоди. Таня С. На класс старше. Это же может быть та самая девчонка, у которой он зеркальце стащил… Так… Да, смотри, написано «я покажу, где искать». Боже. Так вот, для чего он тогда… — Алёна, тише! — в который раз повторяет Линда, и уже теперь я сталкиваюсь с неприятным мне выражением лица Александры Вячеславовны. — Окей. — И вообще, дождись конца занятий. Я не думаю, что что-нибудь изменится, если ты через два часа проверишь. Если я понимаю, про какие бетонки идёт речь, то… — Да, они там одни. На Слободу выходят. — До них идти минуты две. Не страдай фигней. — А почему два часа? — Английского сегодня не будет. Опять всё прослушала, пока романы свои писала? Ещё одна. Я хмурюсь и улыбаюсь одновременно, не знаю, как это вообще совмещается. Боже, как меня прёт. Кажется, я почти догадалась… Да… Во всяком случае, если я не догадалась, то будет обидно. 17:04 Так, мне сейчас нужно будет всё это записать. Удивительно, в школе я могу писать, не отрываясь. Записываю каждую деталь, каждую мелочь, запоминаю диалоги в точности. А как запомнить и записать то, что произошло в течение предыдущих часов… Так, пора заводить приватный дневник на какой-нибудь «Грушевой бомбе». Печатаю я, кстати, быстро. Не суть. Я после школы сразу побежала к бетонкам. Линду ждать не стала. Думаю, только время её зря трачу. Тем более, её как всегда парень заберет. Я прибежала, опять стою на том же самом месте и не понимаю, с чего начать. Рыскала по небольшим отверстиям, наткнулась на один мусор, испачкала руки только. Потом нашла в одном отверстии бумажку, обрадовалась, хотела достать. Не вышло. Вынула из кармана свой ключ, попыталась им подцепить. Оказалось, это какой-то чек. Опять весь грязный, вонючий. Потом, пока руки влажными салфетками протирала, увидела надпись. Вот прямо на том месте, где мы тогда сидели. Маркером, практически стёрлась. Я давай по буквам пытаться разобрать. «Спроси у Алексея Пипченко». И кто это? А потом до меня дошло. Я сразу в рощу побежала, там пусто было. Потом опять к школе вернулась — думала, может, Новодранову где-нибудь встречу. Пока курильное место пробегала, увидела, что какие-то ребята у ларька стоят. Я решила до них дойти. Узнала Жеку. Удивило вообще, что он с кем-то помимо Андреевской шайки тусит. — Как Лёсика найти? — спрашиваю. — Пипу? — отвечает за него другой парень. Жека всегда сначала не понимает, либо настолько скромный и стеснительный, что не хочет сразу отвечать. Ну, может, у него похожие проблемы. Скажет какую-нибудь неразборчивую фигню и потом парится. И он сдерживаться старается. — Он в гараж пошёл, тебе номер дать? — спрашивает Жека. — Да, — говорю. Звоню. Кстати, Пипа до гаража так и не дошёл, почему-то сразу прибежал, как только я его позвала. Вот это я понимаю, отзывчивый человек. Даже не знает, чего от него хотят, но сразу бежит. Наверное, он просто хорошо ко мне относится. Он прибегает, такой маленький. Нос у него порозовел на морозе. Шапка с помпоном. — Что такое? — Видимо, ты что-то знаешь по поводу… — По какому поводу? — любопытно моргает Пипа. — Андреев ничего не просил передать? — Тебе? — Да. Мне нужно у тебя что-то спросить, но я не знаю, что. — Так. Погоди. Ещё раз, — словно просит меня по полочкам разложить. — Феликс ничего не просил мне передать? — Погоди… Ему позвонить, может? — Нет! — сразу отрезаю я. — Но он должен был что-то тебе передать? — Да, через тебя, — и выдыхаю облегченно, — но не звони ему. — Сегодня передать должен был? — Нет, ещё давно. — Подожди, я помню, что… Подожди, я проверю. — Не пиши ему! — сразу даже захотелось телефон из рук Пипы выхватить. — Я не буду писать, я просто вспомнил, что было одно сообщение… — По поводу меня? И Пипа молчит. В этот момент я понимаю, почему Андреев в компании только ему доверял. — Под деревом, — говорит Пипа. — В каком смысле? — Ну, он просил передать, чтобы ты искала под деревом. Я не знаю, под каким. И не знаю, что. И тут я быстро соображаю. — А до твоего гаража далеко идти? — Зачем до него идти? Там сейчас дед в шахматы с дядей Гришей… — Мне нужна лопата. — Лопата? Ты копать собралась? — Ага, — киваю. — Ну… Не знаю, ты не уходи далеко от Женьки. Или скажи, куда её принести. Я могу по сути сгонять. Лучше тебе со мной не ходить, просто там сейчас… — Не важно, я подожду. Просто мне очень нужна лопата. — А потом можно будет узнать, что именно Феликс от тебя спрятал? — осторожно произносит Пипа. Словно боится спугнуть только что заметившую червяка рыбу. И потом, когда он убегает, я остаюсь вместе с Жекой и его друзьями. В общем, Лёсик возвращается, а я первым делом лопату хватаю. И он стоит такой, смотрит на меня, словно ожидает, что я дам согласие на его помощь. И я сначала говорю — мол, я тебе лопату сюда же принесу. А он отнекивается, якобы хорошо копает и хочет пойти со мной. Я плюнула и согласилась. И мы помчались к бетонкам, уже вместе. Сначала я была в ступоре, потому что не могла определить, под каким деревом вообще копать. Спросила у Пипы, что он думает по этому поводу. Он сразу начал метаться, потом сказал, что на самом деле понятия не имеет, что у Феликса в голове и что он может придумать. Я начала кору дерева изучать. И вот у того самого дерева, под которое он тогда остатки водки слил, стою и вижу нарисованный крест. Думаю, оно или нет? В итоге беру лопату, а Пипа резко соображает, говорит, давай я. Ты — девушка, всё-таки. И я киваю. Уже всё равно было, лишь бы быстрее найти. Он, кстати, никогда не спрашивает про наши с ним отношения. А вот Широкалов и Вероника… Их всегда интересовало. Сплетники. Хотя я не сказала бы, что Широкалов сплетник. Денис просто постебать любит, это в его стиле. А вот Новодранова — точно. Юля — ещё под сомнением… Хотя, вероятно, нет. И Жека, по сути. А Новодранова — та ещё болтушка. И Пипа копать начинает. Сначала не получается, земля промёрзла вся. До сих пор не верится, что уже начало декабря. Пипа старательно забивает лопату в землю и потом старается нагнуть её к себе, чтобы вытащить и тем самым небольшое отверстие выкопать. Я очень близко подхожу и практически носом в образовавшуюся ямку ныряю… В итоге он пробует копать чуть глубже, и потом, когда Пипа в десятый раз лопату тащит обратно, на себя нагибая деревянную палку, железный наконечник в чём-то запутывается и чуть было не рвёт это на части. И я нагибаюсь, чтобы распутать, а там пакет. Похож на целлофановый, только тёмный. И что-то вложено. Я сразу беру в руки и говорю: — Вот сейчас не подсматривай, хорошо? Я первая посмотрю. — Да я понял уже, — тихонько пищит Лёсик. Он сразу лопату на бетонку кладёт и закуривает потом. А у меня руки дрожат. И я распаковывать начинаю. Шапка на лоб лезет, а я уже и поправить её не в силах. Там в файле что-то… Что-то знакомое, в общем, было. И синим маркером несколько слов выделено. И я начинаю читать именно этот момент: «Кстати. Только что вспомнила. Он ведь должен мне желание.» До меня первым делом не доходит, а потом я начинаю читать с начала листа. «Фу. С кем он вообще общается? Веронике можно дать лет восемнадцать, а она только перешла в восьмой. Дешманская тоналка на щеках, палёный Адидас на ногах, нелепый начёс на голове — сразу бросается в глаза, что она не умеет пользоваться лаком для волос… Делать мне нечего — из-за Феликса заморачиваться. Главное — чтобы поскорее прошло это ужасное чувство.» И я просто падаю. Я как стояла — так и падаю. И по телу куча мурашек. И как будто сразу температура поднялась. Либо у меня щёки загорелись. И я быстро в сумку залезаю — уже не важно, следит ли за всем этим Пипа или нет. И я дневник открываю. А у меня руки дрожат. И вот эту картинку в файле просто на холодную землю кладу, практически в грязь. И ветер её сдувать начинает, а я сразу коленкой прижимаю. Дрожь в руках вообще не унять. Я листать начинаю, а дневник чуть ли не выпадает из рук. Сразу вспоминаю, что где-то это уже видела. И сразу после записей про наш первый неудавшийся поцелуй идут те же самые строчки. Так. Дневник цел. Значит, он не выдрал. Он сфотографировал. На телефон. И распечатал… Он, получается… Он когда-то стырил дневник… Или тырил несколько раз, или… Он всё читал, он всё знает, он… Но когда? Что произошло?! Что происходит?! ЧЁРТ ВОЗЬМИ! — Когда… Как… Каким образом… — Чего? — и Пипа рядом подсаживается. Я файл быстро складываю пополам и за обложку дневника запихиваю. — Он прочитал мои записи. — Какие записи? — Он, похоже, в сумку мою влез… Я не знаю, когда… Я всегда с ней хожу… Я к бетонкам прислонилась и в сумку вцепилась мёртвой хваткой. Зажигалку у Пипы взяла, сразу сжечь дневник захотела. Потом успокоилась. — Каким образом? — повторила я. — Ну, он же пронырливый. — Вот же сволочь… — А где ты могла сумку оставить? — Я… Да я не помню. Может, когда в столовую… А он же не ходит в столовую. Ну, изредка только. Да не важно… Пипа. Он всё знает, — я только успеваю глазами хлопать и вновь из рук сумку роняю. — Он всегда всё знает, — говорит Пипа. — Пипа, он… Он же всем показал. Он же всем разболтал. — Думаешь? — Я… Я попала. Я серьёзно попала. Сука. Зачем я вела дневник… Зачем я делала это в школе… Он, наверное, заметил просто, чем я на переменах занимаюсь… — Да вряд ли он кому-нибудь показывал, если узнал о чём-то личном. — Да, Новодранова узнала… Она, блин, знала о том, что между нами было… Я не знаю, я спрашивала у неё, откуда она знала… Она просто сказала, что это не важно… — Знаешь, — предположил Пипа, затушив сигарету об бетонку, — если бы Новодранова что-то узнала, то об этом бы узнала и Юля, а она рассказала бы мне. Да и вообще, Вероника в компании всем трындеть бы начала. Если я что-то мог упустить, мне Жека об этом бы рассказал. Я не думаю, что Феликс… — Да вспомни, как он себя вёл! Как олух бегает, стебётся над людьми, подшучивает… Конечно, совсем недавно другая история была… Пипа, я даже не знаю, стоит ли говорить… Зачем я всё это рассказываю? — Я умею хранить секреты. — Ладно. У меня были записи. Не знаю, как это объяснить… Я вела дневник. А он, видимо, в сумку мою влез. И вот в тот день, когда вы… Когда мы… в общем, я не помню, был ли ты с нами, когда я Феликсу пощёчину… — Да, был. Он ещё за тобой побежал. А чего ты драться-то на него полезла? — В тот день Вероника сказала мне, что она обо всём знает. Ну, о том, что я чувствую. Боже, ладно, нет. О том, что мы целовались… И где-то за день до этого мы с Кариной… Это подружка моя. Так вот, мы с Кариной гуляли у дома Андреева, он конфетками с балкона кидался… — Я тоже там был. — Да, точно. И он предложил мне конфету, а потом сказал, что я свою конфету уже получила. И я поняла, что он про поцелуй всем рассказывает и стебётся надо мной. — Какой-то детский сад, — промычал Пипа. И я почувствовала, что это весьма забавно, когда восьмиклассник слушает твои романтические истории и своим писклявым голоском говорит про детский сад. — И когда я ему пощёчину дала — это потому, что Вероника смеяться надо мной стала. Феликс за мной побежал тогда и сказал, что вечером разговаривать со мной будет. А потом… Не важно, но вечером я облила его негативом, потому что не так всё восприняла из-за Вероники. А ещё — из-за его глупого и грязного поведения… — Ох, — вздохнул Пипа. — А потом оказалось, что он просто в куртку мне подкладывал всё это время записки. А в них — местоположения. Он прятал в тайных местах фотографии моих записей, получается? Блин, прости, что я тебе сейчас всё это говорю, просто… Просто ты знаешь Феликса, и мне настолько… Настолько серьёзно хочется с кем-то это обсудить. Подруги меня не понимают, они считают его отвратительным человеком… — Всё хорошо, Алёна, — ответил Пипа, стараясь улыбаться, но я до сих пор чувствовала, что он до конца не понимает. — Я пропала. — Почему? — Ты точно уверен, что он никому не рассказывал? — Я бы запомнил, если бы он говорил о чём-то подобном. Феликс будто бы сидел в этот момент с нами и слушал меня. И, представив это, я автоматически заткнулась. Теперь мне казалось, что всё это время он всегда был со мной. Что он следил за каждой моей мыслью. Он знал, о чём я думаю и что я чувствую. И знал, как я отношусь к каждому в их компании. Как я отношусь к своим близким друзьям. Знал о моих мечтах и фантазиях. Боже. За что? Просто за что мне это? — Ты не представляешь, насколько… Насколько мне стыдно и одновременно страшно подумать о том, что ещё он узнал. Я никогда не буду перечитывать. Лучше и не знать. Он теперь всё знает. Как с этим жить? — Ты знаешь, я тебе вот сейчас скажу, а ты об этом забудешь, ладно? — Без проблем, — и я уже начала паниковать. — Ну, он старается делать вид, что ему плевать. Но просто так он бы не стал докапываться до девчонки и уж тем более воровать её вещи. В компании когда сидим… Он всегда молчит, когда мы о тебе вспоминаем. Новодранова вообще бесится, когда мы про тебя говорить начинаем. И если она с ним болтает одна или лезет к нему по-пьяни, она ему гадости говорит про тебя. — Я не удивлена. — Просто был момент, когда он очень пьяным был. Он Широкалову тогда плакался о чём-то. И он про тебя что-то говорил. Я не помню. — Плакался? Из-за меня? — Нет. Родители. — А про меня он что говорил? — Я не помню в точности. Но просто так он не стал бы тебя доставать. Он может подкалывать каких-нибудь девчонок, но это по-глупости. А пытаться докопаться до кого-то — это в его стиле, когда ему что-то небезразлично. Наверное, это у каждого. В общем, он никогда не говорил про тебя гадостей. И никогда над тобой не смеялся. Я думаю, если бы он о чём-то узнал касательно человека, который ему небезразличен, он бы сохранил это лично для себя. Да и ему самому стыдно, понимаешь? — Почему стыдно? — А как это выглядит? Он лезет к девчонке. Не просто так, а постоянно. Естественно, что он боится, что это заметят. Он же терпеть не может, когда его обсуждать начинают. Я не думаю, что это просто моё мнение. И я не выгораживаю его, потому что… Не сказать, что я его капец как уважаю. Он не идеален. И мы — не лучшие друзья. И порой ему самому втащить хочется. Только вот обидно за своё телосложение и рост, — он усмехнулся. — А что думает на этот счёт Жека? — А я откуда знаю, что он думает? Алёна, я тебе ничего не рассказывал. Забудь. И меня дед заждался, если честно. В общем, не думай. Феликс не смеётся над тобой. Он просто очень… — Странный? — Нет. Я не знаю, как это объяснить можно. 5 декабря. 02:12 Я уснуть не могу. Не могу представить себе, что он может сейчас обо мне знать. Он знает всё. Знает моё отношение к каждому. Он знает обо всех моих чувствах. Он знает про мою влюблённость в Одуванчикова. Вот для чего я сейчас это пишу? Я больше не могу доверять дневнику. Мои записи перестали быть чем-то важным и сокровенным. Такое чувство, словно Феликс влез в мою голову. Никогда не буду перечитывать. Сожгу дневник. Какой стыд. Наверное, это просто конец. Боюсь случайно открыть какую-нибудь рандомную страницу, увидеть что-то вроде «ой какой Феликс красивый» и вновь покраснеть. Боже мой. Я не понимаю, как ему удалось не спалиться. Не понимаю, почему он не раскололся. Почему нельзя сквозь землю провалиться или вернуться на несколько месяцев назад, чтобы убить в своей голове эту глупую идею насчёт дневника? Нужно сжечь дневник. В мусорку не выброшу — ещё бомжи какие-нибудь найдут. И прочитают. И пальцем покажут на меня. А у Феликса копии остались… Нужно успокоиться. Феликс никому ничего не рассказывал. Широкалов… он бы сразу спалился. Да и вообще слухи бы дошли, если бы меня вскрыли. Это конец. Милый дневник, прости, но я больше… Всё. Ничего не надо. Это просто the end. * * * * * * * * * Все уроки Мирославская кусала свои пальцы и нервно сглатывала каждый раз, когда случайно вспоминала об этом и обо всём вчерашнем. Ей вновь казалось, что каждый на неё смотрит — взгляды по спине щипали её как уколы. Сосредоточиться на уроке не было сил. Она нервно сжимала губы каждый раз, когда замечала в школьной толпе Енисееву с Новодрановой. После того, как обо всём узнал Пипа, она тоже начала его сторониться. На третьем уроке она всё-таки собралась с мыслями и решила, что не может больше держать этого в себе. Во всяком случае, сложно это. Даже если Лёсик настолько добрый и чувствительный парень, даже если он понял её или, по крайней мере, попытался понять, она ощущала только пустоту. Его слова, должно быть, были настоящими, но он был из другой компании. К чёрту, он был из компании Феликса. Он был добрым знакомым из компании чужих. И Мирославская решилась, и она начала рассказывать обо всём Линде. Валентине Михайловне не понравилась нескончаемая болтовня между девочками, и когда Алёна была вызвана к доске, а после неё — Линда, которая, кстати, справилась с заданием намного лучше, чем Мирославская, девчонки всё равно были рассажены. Алёна по иронии судьбы опять вернулась к Одуванчикову, а Линде пришлось сидеть с Кашириным. Алёна смотрела на парту, а потом — на цветочные горшки. Одуванчиков сначала ковырялся в пенале, потом отложил его в сторону, задрал голову, посмотрев на потолок, и приоткрыл рот, чтобы выдохнуть. Его ладонь сейчас лежала на парте, слишком близко к Алёне, тогда Мирославская удивилась, потому что раньше он слишком беспокоился за своё личное пространство и не позволял себе даже на миллиметр подвинуться к невидимой черте, за которой начиналась чужая половина. Она подвинула свою ладонь ближе, не заметив того. В этот момент он уставился в окошко. Она обратила внимание на его бледно-жёлтую рубашку и две незастёгнутые пуговицы у шеи. И это было облегчением — вспомнить на миг, что если Феликс теперь знает практически всё о ней, то Алёна знает многие слабости Одуванчикова. Мирославская ещё не проигрывает. Проиграл Одуванчиков. Самый таинственный парень проиграл каждому из них. Он теперь стал слишком уязвимым. — Как ты думаешь, парта… — Что? — очнулся Кирилл, повернувшись и встретившись взглядом с Мирославской. — Парта зелёная или голубая? Он посмотрел сначала на парту, потом — вновь на Алёну. Потом — снова на парту. — А ты как думаешь? — Мне кажется, голубая, — улыбнулась Мирославская. Она убрала с парты руки, спрятала их на коленках и сильно схватилась пальцами за своё запястье, чтобы не засмеяться. — Мне тоже так кажется, — вполне спокойно ответил Кирилл. Он вновь посмотрел на парту, потом залез в карман, чтобы достать мобильник. Потом вновь спрятался ото всех в телефоне, несколько раз поглядывая на учителя. Алёне стало легче. * * * После уроков Алёна вместе с Линдой помчалась к своему дому. — Я знаю, возможно… — Перечитай записку ещё раз. — Я наизусть помню. «Соседи считают тебя странной, найди под одной из её ног». Соседи считают меня странной, когда я не здороваюсь с ними? Я иногда сижу на этой лавочке. Линда присела. Мирославская осталась стоять. — Под одной из её ног… — Нужно посмотреть… Чёрт. Тут всё заасфальтировано. Не вариант. — А если… в клумбе? — Я не знаю. Смотри, если под этими шинами, — Алёна обошла палисадник возле своего подъезда, огороженный резиновыми полукругами. — Под одной из её ног… Нет. Он имел в виду что-то другое. Когда ещё соседи могут считать тебя странной? — Когда мы с Кариной песни пели на площадке? Но это было давно. Он не мог узнать. — А что он мог узнать? Чисто теоретически. — Стоп. Я иногда на качели сижу. Когда совсем поздно. Я часами могу на ней качаться, в наушниках. Они пролезли через невысокую калитку. Алёна подбежала к турникам и обошла их по левую сторону, а потом ринулась к той самой качели и сразу принялась изучать поверхность железных перекладин. — Краска слезла… Так. Подожди, ты смотри вот эти две, я сейчас проверю под… — Крестик. — Где? — Алёна поднялась и обошла качель с другой стороны. — Вот здесь. — Черт. Яма. — А если покопаться с другой стороны, может… — Нет. Смотри… Кто-то уже раскопал. Вот же блин… — А если это собака? — Собака такие ямы не роет. — А если он… — Что? — Ну смотри, если вы поссорились, и он… — Ну да, он порвал записки и, наверное, хотел, чтобы я ничего не нашла и ни о чём не узнала. — Вот именно. Часа через два, когда настало время для посещения пациентов в больнице, Мирославская, накупив фруктов, прибежала к дверям инфекционки. Карина спустилась на первый этаж в тапочках, домашнем платье и поверх надетым голубым пуховиком. Она была то ли сонная, то ли просто очень бледная. — Ещё бы, — ответила на вопрос Романова, — меня рвёт каждые полчаса. Они вошли в палату, пакет с гостинцами Карина сразу же положила на кровать, потом опустилась на неё сама и начала рыскать в пакете. Она выложила яблоки, бананы и йогурт. — Кариш, угости соседку. Мои сегодня ко мне не зайдут, вероятно. Уж очень яблочка хочется, — слащаво простонала с параллельно стоящей кровати женщина лет пятидесяти, вытянув ноги. Она пританцовывала пятками в воздухе, делая вид, что разминает суставы. — Да бери, Павловна. Хоть все забирай. Я бананы больше люблю, — ответила Карина. — Сучка, а я старалась, выбирала, — ответила шёпотом Алёнка. Её удивило, что Карина общается с женщиной, которая в два раза старше её, на «ты». Но ладно, это же Романова. — Забей, Алёнка. Я на самом деле вообще есть не хочу. Лицо Карины было таким светло-зелёным и рассеянным, что невольно хотелось пожалеть её, выслушать и пригреть, а не плакаться о своих проблемах. Но Мирославская всё равно не сдержалась. — Короче… — Пойдём покурим вниз. И там обо всём расскажешь. Кстати. Смотри сюда, — Романова потянулась и распахнула дверцу тумбочки. Достала какой-то симпатичный пакет, а потом вывалила всё содержимое на кровать: книжки и шоколадка. — Кто? — А угадай. — Девочка из книжного? Она серьёзно приходила? — Да. — Но у неё же парень есть. — Я и сама не понимаю, зачем она приходила, — пожала плечами Романова. Они сидели на прогулочном дворе. Карина забралась с ногами на лавку и курила. Алёна не знала, когда ей стоит открыть рот и начать рассказывать. И даже не могла предположить, с чего начать. А потом всё как-то само собой получилось, плавно перетекало от одной детали к другой. Но Мирославская понимала, что Романовой сейчас сложно сосредоточится и склеить весь рассказ в одну ясную картину. — Я всё равно не могу представить, что всё это взаправду. У тебя есть с собой записки? — Ага. Я теперь всегда их с собой ношу. — А дневник, я надеюсь, ты больше с собой не берёшь? — Нет, конечно же. Романова, решив поиграть в детектива, подвинула воображаемые очки, съехавшие на переносицу. А потом принялась читать и щуриться. — Ну, я не знаю. Вообще не сходится с его образом. Ты опять что-то придумала? Ты сама записки написала? Слушай, почерк вообще на твой похож. Ты сама всё это затеяла? Ты свихнулась на нём и теперь по-настоящему сходишь с ума, да? Алёна принялась объяснять, что Карина зря сейчас над ней прикалывается. Романова улыбалась, иногда начинала усмехаться, а потом кашляла. — Ладно. А какой была его реакция, когда ты его обосрала? — Я же сказала, он сразу записки рвать начал. И сказал, чтобы я больше с ним не связывалась. — Он точно не прикалывался? — Я не заметила. Он как будто обиделся. — Так ты взяла и то, что я тебе рассказывала, просто ему слила? — Нет, я только намекала. Я не помню… — Ну… Я не знаю. Это не похоже на парня, который прикалывался. Надеюсь. Но только не доверяй сейчас моим словам и моему мнению. Я же не знала всей сути. И вообще… Я же не говорила тебе, что точно уверена в том, что он — распиздяй. — Говорила. — Блин, тогда больше не прислушивайся к моим словам. — Да забей, Карина. — Я не уверена до конца, но если всё так, как ты говоришь… Не знаю. Может, он и не прикалывался. Если он обиделся, то значит, что он считает тебя виноватой. Значит, ты его задела. Если бы ты казалась ему неинтересной, его бы это не задело. То есть, получается… Твои слова для него что-то серьёзное значили. — Ага. — Так. Теперь… Почему он мог обидеться? И почему он не обижался раньше? Может, принесёшь дневник, почитаем? — усмехнулась Романова. — Нет, никогда в жизни. Я его сожгу. — А в твоём дневнике есть что-нибудь про меня и про Линду? Дай, угадаю… Недовольства Мирославской и обида на весь мир. Да? — Перестань меня позорить. Неужели все мои действия и мысли такие очевидные? — О да. — Ты думаешь, что если я когда-нибудь возьмусь перечитывать дневник, то пойму, почему он не обиделся, пока читал, и почему разозлился, когда я на него наорала? — Да. Ты про него много гадостей там писала? — В основном — наоборот. — Вот. Зацепка. А он мог подумать после того, как ты его обхамила, что свои настоящие мысли ты не записываешь и пишешь в дневнике просто от балды? Может, он разочаровался по этой причине? — Хм, — Алёна задумалась, — возможно. Но я не хочу, чтобы он так думал. Потому что я так не считаю. Я не думала до того вечера, что он плохой. Не настолько, вернее. — Вам нужно ещё раз встретиться. Ты должна сказать ему об этом. — Но что, если он решит, что раз я так легко завишу от чужого мнения, то я серьёзно… — Слушай, не бери на себя так много. Не ползай за ним на коленках. Не будь тряпочкой, Мирославская. Ты должна быть сильнее. Если он тебя не услышит — просто забей. Если ему это важно, он вернётся. И я снова хочу блевать. Пошли. — Я не пойду с тобой блевать. — Я просто попрошу тебя подержать меня за волосы, когда я буду в процессе. — Блин, Карина… — Успокойся, — и она вновь засмеялась. * * * Учебные дни впервые тянулись настолько медленно. Валентина Михайловна простила Линду с Мирославской и вновь разрешила им сидеть вместе. В эту минуту Линда куда-то вышла, а Алёнка продолжала сидеть и с полным туманом в глазах пялиться на доску. Никольский с Кашириным бубнили по левую сторону от неё. — Я, в общем, ходил и узнавал. Не разбавляют. — Чего? — не понял Каширин. — Ну, я узнал, не разбавляют сгущёнку. — У кого ты узнал? — У поваров спросил. Как раз после обеда забежал. — Никольский, ты идиооооот, — засмеялся Каширин, пузо почёсывая, — они же специально тебе лапшу на уши вешают. Ты думаешь, они бы просто так тебе об этом сказали? Идиоооооот. И Алёна, обратив на них внимание, уловила некое сходство между толстым Владом и Широкаловым. Она обернулась на последние парты и заметила, что Денис практически лежит лицом на учебнике и спрятался в капюшон. А с лицом у него было что-то неладное. Прошло ещё какое-то время, Алёна всё так же тщетно вертелась, чтобы разглядеть, но Широкалов забился в свою нору и не планировал высовываться. После к нему подошла Ульянка Косарева, Денис откопал в рюкзаке сигареты с зажигалкой, и уже тогда они вдвоём покинули класс, а Мирославская побежала за ними следом. — Что случилось? — спросила она у Широкалова, когда пришла за угол. — Да всё супер-гуд, Мирославская. И только когда Денис обернулся, она заметила, что у него раскрасневшийся нос и синяк под левым глазом. — Кто тебя избил? — Да не важно, никто не избил, — попытался улыбнуться Широкалов. — Кисляк? Это было абсолютно первое, что пришло в голову. — Нет, Мирославская. — За что он это сделал? — Да я говорю, не ввязывайся ты в эту херню. Он тебя не узнал тогда — и хорошо. — А Алёнка откуда обо всём знает? — спросила Косарева. — Не парься, Алён, — Широкалов решил проигнорировать Ульяну, — всё чики-пуки. * * * В этот же день после уроков Алёна с Линдой решили отправиться на поиски местоположения третьего сюрприза, оставленного Феликсом. Пришлось ловить автобус, чтобы добраться до заброшки. На ней, как думала Алёна, они и обнаружат ещё одну копию. — «Загляни в лицо своему страху». Дьявол на потолке третьего этажа заброшки. Возможно, — сказала Алёнка, когда девчонки выпрыгнули из автобуса и очутились на остановке. — Целое приключение, Алён. Ты знаешь игру про двенадцать записок? Они шли навстречу ветру по левой обочине дороги. Голова Линды была покрыта платком с хохломской росписью, а Мирославская в своей шапке с двумя помпонами походила на серьёзную мышь. Алёна шла и нервничала. — Я боюсь туда подниматься. Она уже рассказала Линде о своей фобии. — Справимся. — Я только не знаю, как мы до потолка дотянемся. Думаю, Феликс что-нибудь спланировал и заранее предусмотрел это. — Да успокойся. Девочки подошли к той самой яме возле ступеней, ведущих на первый этаж заброшенного здания. Опять воняло чем-то отвратительным. Линда ловко перебралась на ту сторону, а Мирославская уселась на задницу, протянула ногу вперёд и начала карабкаться, то и дело закрывая глаза от страха и нервно выдыхая. Послышались какие-то шаги. — Кисляк, — шепнула Алёна. — Какой Кисляк? — Пипа рассказывал, что здесь Кисляк часто бывает. Мне кажется, это он. Мне лучше с ним не встречаться, — нервно сглотнула Мирославская. — Что делать? Обратно пойдём? — Линда уже приготовилась прыгать. — Нет. Давай спрячемся. И в этот самый момент Мирославская краем глаза заметила чей-то силуэт на фоне одиноких и кое-где обвалившихся стен из красного кирпича. Она подняла взгляд и увидела веснушку. Ей показалось, что сначала она его не узнала, но когда уже была уверена на все сто процентов, решила не терять и минуты. — Останься здесь, пожалуйста. Я скоро, — сообщила она Линде и бросилась по ступеням вверх. Гнаться было бессмысленно, Андреев очень быстро бегал. Забежав на первый этаж, она, никого не обнаружив, побежала вдоль коридора и принялась заглядывать за каждую изрисованную граффити стену. Оглядевшись, она зажала нос, потому что не могла переносить вони, и забежала на другую лестницу. Куда он, чёрт возьми, делся? — Что, уже всем растрепала? — услышала за спиной Алёна. Тогда она обернулась и заметила Феликса, сидящего на одном из подоконников и всё это время наблюдающего за ней. Его было невозможно разглядеть сразу. Свет из окна врезался в заброшенные комнаты и в Мирославскую, а веснушка оставался в тени, поскольку сидел спиной к солнцу. «Никому», — хотела было произнести Мирославская, но взамен вдруг прокричала: — Я тебе отомщу! Андреев сначала не совсем понял, перед этим он был каким-то сердитым, старался демонстрировать неприязнь и полное отстранение. И когда Мирославская произнесла это, она нервно сглотнула в который раз и хотела было сразу броситься на него. Тогда она подошла ближе, заметив, что в руке у него точно такой же целлофановый тёмный пакет - предположительно, с файлом и фотографией страницы в нём. Феликс сразу поднялся с подоконника, повернулся, осмотрел свои джинсы и принялся отряхивать. И только он успел вернуться в изначальное положение, как она, схватив камушек, отколовшийся от стены, замахнулась, чтобы бросить в него. И тогда он быстро сообразил, а потом - бросился к лестнице, ведущей на второй этаж. Она бегала за ним, делая вид, что пытается попасть в Феликса камнями, но специально промазывала, потому что никак не решалась. Они перебежали второй этаж, а потом он спустился по лестнице вниз и вернулся к тому самому подоконнику, вновь запрыгнув на него и без интереса уставившись на её серьёзное лицо. — Ты ничего этим не изменишь, — сказал он, когда она целилась очередным камнем. — Изменю, — Мирославская изображала наивную веру в то, что если она сделает ему больно, он расплачется и начнёт признаваться ей в том, что он неправильно поступил. — Тогда продолжай. Она стояла, уставившись на него, а потом стала вдруг какой-то неуверенной, а потом посмотрела на камень, и вновь на Феликса, после чего она швырнула его за пределы заброшки, на улицу. — Зачем? — произнесла Мирославская. — Уже незачем. — Зачем ты… — Я не хочу отвечать. Я ещё раз повторяю, что ты ничего этим не изменишь, — он стучал ногами по кирпичным сооружениям и дрыгал коленками, как обычно. — А я и не хочу менять. Ты просто… Ты… — Я кому-нибудь рассказал? Нет. Так что успокойся. И тебя заждалась подружка. — Зачем ты это делал? Она не могла полностью довериться рассуждениям Пипы, не могла удостовериться в чём-то с помощью мнения одной Романовой. Она мечтала, что он расколется. Что он сам объяснит. — Ты ничего этим не изменишь, — в сотый раз повторил он. — Всё кончено? — произнесла она, практически жмурясь, потому что боялась его ответа, но изо всех сил пытаясь сдержаться. — Да, — тихо и спокойно ответил он. Это звучало даже хуже, чем «я тебя теперь ненавижу». Это был максимально утвердительный ответ. Это была констатация факта. И это был конец. — Я тебя тоже ненавижу, — сказала Мирославская, словно отвечая на его предыдущие слова тогда, в роще. — Можешь больше ничего не искать, я всё уничтожил, — сказал он перед тем, как перелезть на ту сторону окна и спрыгнуть с первого этажа вниз.