Лежать и просто ждать весну

Шестое декабря. Денек был относительно скучным. Фарфоровый принц как раз припёрся домой с учебы, залил пальцы кипятком, когда пытался приготовить капучино, бросил в стирку грязную рубашку и влез в свои пушистые тапки. И вновь «Грушевая бомба». Просмотр отзывов к фанфику. Слишком мало. Нужно когда-нибудь решиться и бросить его в общий доступ. Но сначала — поговорить со своим приятелем. Нойз никогда не переставал быть для Кирилла открытием. Хотя бы потому, что для Одуванчикова когда-то стало чудом — осознать, что на другом конце страны обитают люди с такими же интересами и мировосприятием. Кирилл не знал, вправе ли он считать Нойза лучшим другом, имеет ли значение, что они никогда не встречались в реальной жизни, и как он на самом деле выглядит. Но всё-таки что-то его останавливало каждый раз, когда он собирался признаться ему в подозрениях на сбой своей сексуальной ориентации. НОЙЗ114: «я не понимаю этих говнюков, випы себе купили и теперь борзеют. кстати я не могу понять какого хрена вчера произошло» МАРК СТИЛ: «Что произошло?» НОЙЗ114: «я короче темку на форуме создал, а эти говноеды пришли хамить начали типа я гомик ебучий, а потом короче темка автоматически пропадает. вот такие дела» МАРК СТИЛ: «Может, это не они? Может, в спам улетела?» НОЙЗ114: «какой нахер спам» МАРК СТИЛ: «Предположим, пропаганда гомосексуализма» НОЙЗ114: «да нихера, впервые об этом слышу. фигня какая. грушевая бомба для того и создавалась, чтобы люди с нестандартными интересами находили друг друга. кажись випы просто какие-то связи имеют» НОЙЗ114: «нахер они вообще здесь сидят? хотят истребить меня и подобных» Кирилл заглядывает в свою чашку и почему-то думает о том, что каждый раз, когда он наливает себе чай или кофе, чай он выпивает просто моментально, не успев понять, что вообще произошло и почему кружка пустая, а кофе распивает подолгу. Он закрывает ноутбук, выдыхает и, практически подбегая, плюхается на свою койку. Он берет подушку и кусает её зубами, стараясь представить, что рядом с ним кто-то находится. На кровати блаженно подыхает его мобильник, зарядка практически кончилась. Одуванчиков берёт в руки телефон и видит один пропущенный. Катька. Он не будет перезванивать. Нафиг надо? Он опять отворачивается, двигается ближе к окну и вновь принимается слюнявить подушку. Ему необходимо всё это — представить, что рядом кто-то есть и кого-то можно зажать между собой и кроватью, никуда не отпускать. Он ничего не понимает. Кирилл не понимает, что с ним вообще происходит. Одуванчиков заставляет себя думать, что Катькины чувства просто ему льстят. Отвергает факт, что ему действительно нужна эта женская нежность. Он представляет Феликса, озабоченного своей плотно скрываемой депрессией, алкогольными гулянками и постоянными нарушениями законов. Кирилл представляет, что Андреев пытается изнасиловать его, крепко держит запястья и не оставляет шанса спастись. Кирилл кусает губы и понимает, что сейчас обязательно нужно покурить, иначе опять с ним это начнётся. Он несётся на балкон, предварительно достав из сумки зажигалку и сигареты. Он распахивает форточку, осмотревшись и убедившись в том, что его не заметят соседи. Он пихает сигарету в рот, предварительно заглушив в себе все побочные мысли. Но потом — снова. Сладость того, чего просто не было. А если было бы? Ну, допустим, сладкий веснушка когда-нибудь серьёзно заметит, что Кириллу есть до него дело. Допустим, когда-нибудь узнает о том, что Кирилл несколько раз пытался рыться в его вещах. Допустим, узнает про его странную недолюбовь с Катькой и решит всыпать ему пиздюлей. О да. Кирилл — словно прирождённый садомазохист. Он представляет это, он боится этого, он хочет этого. Нойз когда-то сказал, что если бы тот самый Виктор избил его, он был бы счастлив. Нойз понимает всё это. Смесь боли и радости. Смесь ненависти и счастья. Какая ёбаная прелесть. А потом ничего не остаётся — после этих мыслей. Лишь горечь во рту после выкуренной сигареты. И Одуванчиков без понятия, за что держаться. За настоящее, которого нет? За чёртово чувство, которое поселилось в нём гораздо позже? Он отрицает ощущение привязанности. Он просто знает, что теперь начал нести некую ответственность. И он был бы счастлив, если бы тогда не зашёл бы к Катьке. Даже если бы она совершила попытку самоубийства. А если бы она умерла… Кирилл плотно сжимает губы и понимает, что боится всего этого. Он не хотел нести ответственность. Теперь она предстала перед ним не только в образе безразличной и стойкой девчонки, человека без эмоций… Он понимает, что теперь знает её с другой стороны. Знает эмоциональную писклю, знает больную на голову недопозёрку, знает, на что похож человек, когда ему двадцать с лишним лет, а на самом деле — четырнадцать. И её третью сторону — нежность, доверчивость, тёплую наивность и разливающуюся по нему способность чувствовать в действительности, в настоящем времени. Прикосновения, объятия, поцелуи. Попытки заглушить свою страсть в ком-то другом. В ком-то, настолько близком этому «другому». Какая омерзительная нежность. Почему нельзя просто забыть? Он знает, почему. Потому что у него есть шанс. Есть шанс узнать куда больше, чем он знает. Он может даже стащить его футболку, одеколон, какие-нибудь тетрадки. Он помнит, как выглядит Феликс, и он замерзает. Волны иллюзий, накрывающие тебя «до». И это омерзительно осознающее само себя «после». Ледяное, убивающее, никому не нужное и неинтересное. Смешное. Как бы Феликс ржал… Представить смешно и одновременно чудовищно больно. МАРК СТИЛ: «Ну что там?» НОЙЗ114: «ничего. я создал темку и срусь сейчас с ними. ебучие випы» МАРК СТИЛ: «Ссылку мне» Вот зачем Кириллу это сейчас нужно? Друга, блин, поддержать. Только узнает о себе ещё больше говна, чем знает сейчас. Какой-то мудак с демоном на аватарке уже спамит в темку Нойза. ГЕРАКЛ530: «если немного настроить контрастность и гамму, то можно отчетливо увидеть что создатель темки петух» НОЙЗ114: «и?» ГЕРАКЛ530: «дрочишь на гей порно?» НОЙЗ114: «тебе что-то не нравится?» ГЕРАКЛ530: «бля ебать реально пидор? или баба» НОЙЗ114: «если даже пидор то что?» ГЕРАКЛ530: «фу блять как ты себя выносишь? петух» ЖЕСТЬ_ХОДЯЧАЯ: «Кукарекающим петухам выше хочется сказать: слушай, гавно, какого хрена вы осуждаете парней нетрадиционной ориентации? вам какое вообще дело, нравятся мальчику парни или нет?» ГЕРАКЛ530: «потому что он пидор ебучий. пидоры заебали, надо их блять убивать просто, и вырезать их семьи, уважающий себя человек такой хуйни не будет творить, они позорят свою нацию, потому что не являются людьми» МАРК СТИЛ: «Ой, потише, праведник. У тебя библия ещё с полки не упала?» ГЕРАКЛ530: «ещё один петушок нахуй» МАРК СТИЛ: «Клеймишь людей просто за комментарии, даже не зная, кто они? Подумал бы, прежде чем что-то писать» ГЕРАКЛ530: «а свои тупые советы не давать когда они нахуй не нужны тоже не судьба? посмотрим как ты будешь выебываться если когда-нибудь спалишься, таких нужно отлавливать и убивать нахуй или бросать в клетку к голодным собакам» МАРК СТИЛ: «Я точно так же могу, ФУ НАТУРАЛ ЕБЁТ ЖЕНСКИЕ ВОНЮЧИЕ ДЫРКИ» ГЕРАКЛ530: «ты дебил? геи вообще в жопу долбятся» НОЙЗ114: «тебя косёт, как и куда мы долбимся?» НИМФОМАТКА: «боже Марк Нойз вы такие милые» ГЕРАКЛ530: «ага блять ещё одна, у баб куриные сука мозги» МАРК СТИЛ: «Ты думаешь, что как-то сможешь повлиять своими необоснованными оскорблениями на наше мировоззрение?» ГЕРАКЛ530: «тебя блять выебут вчетвером и тогда посмотрим как изменится твоё мировоззрение сука» ЖЕВАТЕЛЬРЕЗИНОК: «что тут происходит бляяя» МАРК СТИЛ: «Ты можешь ненавидеть кого угодно, сколько угодно и когда угодно. Но природа создаёт людей со всякими предпочтениями. Если их предпочтения не затрагивают лично твои интересы, то какое дело, кто сколько раз свою жопу рвёт под кем-то? Не твоей же пользуются» В замочной скважине кто-то проворачивает ключ, Кирилл быстро закрывает вкладки в браузере и бежит в коридор. Он странно озирается по сторонам, думая о том, достаточно ли проветрил балкон и закрыл ли вообще окно. Мама забежала на обед. — Соседи жалуются, что бычков под окнами много, — в тему говорит она, когда расстёгивает молнию на сапогах. Кирилл вздрагивает. — И? — Отцу передай, чтобы банку завёл. Пусть возьмёт банку из-под своего одеколона. Ну, ту самую, железную. Он поймёт. Кирилл выдыхает. — А, ну ладно. Он уходит в зал, потом возвращается в комнату, чтобы взять мобильник. После этого опять уходит в зал и забирается с ногами на диван, подложив под спину подушку. Открывает список пропущенных звонков. Хочет перезвонить Кате, но сбрасывает раньше, чем услышал гудки. Потом заходит в сообщения. Набирает: «Что случилось?». Потом стирает. Набирает: «Я не услышал звон…» Потом стирает. КИРИЛЛ: «Чего звонила?» КАТЯ: «Зажигалку верни» Кирилл идёт в свою комнату и открывает сумку. Ой, Катькина фиолетовая зажигалка. Неужели так сложно потратить пятнадцать рублей на новую? КИРИЛЛ: «Я сегодня не смогу» КАТЯ: «Ну когда-нибудь» Это «когда-нибудь» стучит металлическим звоном в его голове половину следующего учебного дня. Сашка Кулаков сосредоточенно читает учебник и черкает в нём карандашом. Мирославская заплетает Линде косичку, то и дело нагибаясь ближе и о чём-то рассказывая. Тетрадкина фыркает, проверяя домашнюю работу по русскому. Широкалов с Никольским играют в дурака. Денис разложил в пальцах веер из карт и машет им перед лицом, делая вид, что он — толстожопая фрейлина. Воронцов облокотился на свою подружку и закрыл глаза. Рубцов, как и обычно, сидит в планшете. Возможно, всё так, как и должно быть… Стоп. Пашка рисует? — Я сначала подумал, что… — начинает лепетать Одуванчиков, буквально пролезая носом чуть выше локтя Павла, который сейчас воодушевлённо водит по планшету ручкой, но точно не шариковой. — Графический, — Рубцов на момент отвлекается и расползается в улыбке. — Весело, а кто подарил? — Приезжала тётя. Она пропустила мой день рождения в позапрошлом месяце, — начинает рассказывать рыжий приятель, — приезжал ещё Толик, мой двоюродный брат. Знаешь, он такой заносчивый, честное слово, — Рубцов аккуратно раскрывает чехол, засовывает ручку за две петли из ткани, каждая шириной в сантиметр, — сказал мне, что якобы мой цвет волос не в моде. Якобы мне нужно будет покраситься. Я всё не могу понять, куда катится этот чёртов мир. — А как это называется? — Одуванчиков тычет пальцем на ручку. — Это стилус. Он шёл в комплекте. — Так ты решил стать художником? — Нет. Моя тётя решила за меня. Она всегда дарит странные подарки, даже не спросив, есть ли в этом необходимость. Толик рассказывал, что ему на именины достались профессиональные теннисные ракетки. — А что в этом плохого? — Толик — вокалист. Он играет со своей группой в ночных рок-барах и иногда поёт в переходах. У него даже аскер личный есть. Не суть, но нафига ему теннисные ракетки? Тетрадкина встала, обошла свою парту, потом посмотрела на Одуванчикова — Кирилл как будто нутром её взгляд прочувствовал, хотя продолжал смотреть на планшет — потом вышла за дверь кабинета. — А что такое — аскер? — Не «что такое», а «кто такой». Видел когда-нибудь, как собирают деньги музыканты? — Ну, они что-нибудь кладут перед собой. Например, футляр от гитары. И начинают музицировать. — Да. А ещё иногда рядом с ними тусуются парни, которые бегают с шапкой и просят денег у всех прохожих. Это аскеры. Кирилл подумал о том, что он никогда бы не смог стать аскером. Ну, хотя бы потому, что он — Одуванчик. Он боится общения с незнакомцами, а когда они сами подходят, чтобы что-то спросить, он робеет и теряется. Он нервничает, когда эти самые парни с шапками подбегают к нему и просят денег. Тетрадкина возвращается в кабинет, подходит к своей парте и опять смотрит на парней. Кирилл продолжает болтать с Рубцовым, улыбается ему, чтобы косвенно убедить Аньку в том, что ему сейчас не хочется случайно взглянуть на неё. Тогда девушка отворачивается к последним партам и выразительно спрашивает: — Ульяна, ты сейчас домашку списываешь? — Ну да. Кирилл слышит это, но не обращает никакого внимания. — Я сравнивала свою работу с работой Саши, у нас получились разные ответы. Но сейчас я проверяла по решебнику. Если ты хочешь, можешь взять мою работу. Мой ответ правильный. Кирилл испытывает дикое желание посмотреть сейчас на выражение лица Кулакова. Сашка моментально оборачивается в этот самый момент и смотрит на Тетрадкину таким взглядом, словно его унизили до глубины души. А Одуванчиков уже сейчас чувствует, что Тетрадкина не могла просто так произнести подобного рода дичь. Она сейчас доебётся. Семь. Шесть. Пять. — Да не надо, Ань. Спасибо. Мне бы просто что-нибудь списать. Четыре. Три. Два. Один. — Кирилл, а у тебя сколько в ответе получилось? Ну конечно, чёрт побери! — Я сравнивал с решебником, всё у меня нормально. — Он врёт, просто стесняется взять твою работу. Можно ему посмотреть, Ань? — вдруг отвечает Рубцов. — Ну Пааааш, — шипит Кирилл на ухо своему рыжему приятелю. — Конечно! — Аня буквально берёт свою тетрадку в зубы и несётся к парте гика и голубоглазого принца. — Это тебе за тот случай, когда ты заставил меня выслушивать её похвалу за наши рецензии, — ухмыляется Павел. Тетрадкина ассоциируется с хозяйственным мылом. С протухшим репчатым луком. Фу. Одуванчиков искренне недоумевает, почему она всё равно к нему лезет. Ну, если забить на тот факт, что она относительно странная… Она же умная, чёрт подери. Отличница. Всегда была отличницей. Столько книг прочитала. Всю жизнь училась на пятёрки. Неужели её знания ничего ей не дали? Кириллу впервые хочется задать вопрос, но он снова смотрит на её противные тонкие косички, и его тошнит. Он не хотел бы помочь ей избавиться. Её уже нельзя исправить, заменить её мировоззрение. Но он был бы искренне «за», если бы кто-то когда-нибудь смог бы прочистить ей мозги. Ему хотелось бы спустя года заметить её в толпе и просто проанализировать… Понять, смог ли мир повлиять на неё. Но мир, как говорил Рубцов однажды ему в столовой, либо сломал бы её, либо подчинил бы. Но никогда бы не исправил. Тетрадкина определённо была сломана — ещё изначально, в детстве. Так же, как и беспричинно неуверенный в себе Кулаков. Так же, как и все остальные, им подобные. В толстом Каширине этого определённо не было. Его куда легче понять, даже когда он пытается втереть своё беспрекословное мнение Одуванчикову. А вот этих двоих понять нельзя. С ними страшно даже наедине остаться. Им уже ничто не поможет. Может быть, Широкалова и Феликса ещё можно спасти. А этих заучек — точно нет. Вибрирует мобильник. Урок уже начался. Тетрадкина ушла к своей парте и больше не поворачивалась. Обиделась. Кирилл даже сам не заметил, как просто перестал отвечать на её вопросы после: «Рубцов пошутил, мне не нужна твоя домашка». Когда ты задумался о чём-то, ты на какой-то момент забываешь о том, что в данное время находишься «здесь» и «сейчас». И можешь ответить любую фигню, а потом просто забыть об этом. Даже случайно обидеть друга, кстати, если он сказал что-то важное, а ты просто прослушал. Мобильник вибрирует снова. Одуванчик неспешно лезет за телефоном и заходит на «Грушевую бомбу». АНДРЕЙ ФЕЛИКСОВИЧ: «эй, хочешь отсосать у меня, няшка?» АНДРЕЙ ФЕЛИКСОВИЧ: «не ломайся» МАРК СТИЛ: «Что, блять?!!!» Одуванчиков громко кашляет и быстро отпрашивается, чтобы сбежать в туалет. Сука. Кто? Кто это написал? Фанфик же не находится в общем доступе… Кирилл сползает по холодной стене до конца. Потом протягивает ноги, приземлившись на задницу, оставляет телефон на коленках и закрывает глаза. Потирает щёки. Кто это? Ну какого чёрта? Он встаёт и подходит к раковине. Включает воду — она с максимальным напором выплёскивается наружу, и он подставляет свои ладони навстречу потоку. Брызги разносятся по раковине и отскакивают чуть дальше, они мочат Кириллу рубашку. Кирилл потирает лицо мокрыми пальцами и старается успокоиться. Господи. АНДРЕЙ ФЕЛИКСОВИЧ: «чё, напугался что ли» Кирилл открывает список тех пользователей, кому он предоставил доступ. — Крези Китти, Андромеда16, Юнис Эмерсон, Антрадкина, Голубая_Лагуна, Эрика52… Кто же это, блять… Кто мог так приколоться… — Шепчет он вслух, когда запирается в одной из туалетных кабинок. МАРК СТИЛ: «Нормально скажи, пожалуйста. Кто ты?» АНДРЕЙ ФЕЛИКСОВИЧ: «а угадай» Боже… Сука, он же не мог… Чёрт… А если это… Ну нет, ну не может быть! Никто не мог узнать. Да и Андреев не стал бы этого делать — регистрироваться специально и общаться с ним. Андреев его просто убил бы, если бы знал правду. Он бы по стене его размазал — без всяких прикольчиков, как это у него обычно бывает. МАРК СТИЛ: «Кто это? Пожалуйста, скажи» МАРК СТИЛ: «Пожалуйста!» АНДРЕЙ ФЕЛИКСОВИЧ: «ахахахахха» АНДРЕЙ ФЕЛИКСОВИЧ: «да бля. эти дебилы бан мне дали на месяц. хотя я ничего такого не писал. я теперь буду с этого профиля» АНДРЕЙ ФЕЛИКСОВИЧ: «да. я всё знаю. марк просто наивный идиот и думает что сможет скрыть свою настоящую ориентацию. он блин друзьям не рассказывает, а левым профилям запросто любую личную херню спизданёт. я знаю тебя лучше чем кто-либо» Нойз. Вот же сука. МАРК СТИЛ: «Почему ты раньше не признался?..» АНДРЕЙ ФЕЛИКСОВИЧ: «я ждал, что ты сам расколешься. ахаххах» АНДРЕЙ ФЕЛИКСОВИЧ: «ладно не парься. я всё равно люблю тебя кем бы ты ни был. даже педиком. ты ведь всегда любил меня зная что я педик. а теперь я буду любить тебя точно так же и унесу твою тайну в могилу» МАРК СТИЛ: «Я вообще-то просто решил попробовать себя в слеше» МАРК СТИЛ: «Я, может быть, сюрприз для тебя готовил. А ты всё испортил. Я тебе фанфик хотел на день рождения подарить. Про Виктора и тебя. Ну, образно говоря» АНДРЕЙ ФЕЛИКСОВИЧ: «ага. а феликс это короче просто рандомное имя. и твой одноклассник никак к этому не относится я так полагаю» АНДРЕЙ ФЕЛИКСОВИЧ: «ты можешь сколько угодно отмазываться, но ты уже конкретно спалился. с почином тебя бать» МАРК СТИЛ: «Пока» АНДРЕЙ ФЕЛИКСОВИЧ: «да чё ты? серьёзно втрескался в одноклассника что ли? чё в этом такого-то, марк» АНДРЕЙ ФЕЛИКСОВИЧ: «я живу с этим и мне похуй. я доёбываюсь до парня который мне нравится и мне похуй. я срусь с форумскими випами, с этими жополизами ебучими. и мне похуй. а тебе не похуй. почему?» МАРК СТИЛ: «Это долго объяснять» АНДРЕЙ ФЕЛИКСОВИЧ: «признай, что ты гей. и расслабься» АНДРЕЙ ФЕЛИКСОВИЧ: «я же не брошу тебя, мой сладенький» МАРК СТИЛ: «Иди в жопу» Город мрачнеет вместо того, чтобы на два ближайших месяца превратиться в новогоднюю сказку. Снежинки облепливают лицо, а потом превращаются в хрустальные слёзы и скатываются вниз. Кирилл неспешно бредёт дворами. Он прошёл через рощу и шаткий мостик, выходящий в частный сектор. Он ничего не хотел знать и ничего не хотел слышать. Он облажался. Хорошо, конечно, что он не облажался перед Андреевым. Но когда лучший друг оборачивает тебя вокруг пальца и молчит об этом, словно издеваясь, хочется забыться на какое-то время и никого не слышать. Ещё одна улица, а затем покажутся подъезды кирпичных домов старой постройки. Здесь живут Феликс и Катька. Веснушчатое очарование и странная девочка. Одуванчиков ощущает тяжесть портфеля — сегодня он взял слишком много учебников. Он идёт, его клонит назад. Он чувствует, что несёт какое-то бремя. Или плотно сжатую в его рюкзак тоску и одиночество. Он доходит до подъезда, к ногам бросается рыжая кошка с мутным правым глазом. Она хочет есть и жалобно мяучит, трётся об ноги. Кирилл набирает уже знакомые цифры и ожидает ответа. Но вместо моментального сигнала, извещающего об открытии подъездной двери, он слышит: — Кто это? — Я, — отвечает Кирилл перед тем, как успевает подумать. Какой-то странный голос. А точно ли это Катя? — К тебе, наверное, — слышит фарфоровый принц. Сразу дёргается от удивления, понимая, что данная фраза адресована не ему. В такие минуты он кажется себе каким-то глупым, словно сделал что-то не то, сказал что-то не так. Словно люди подумали, что так он и хотел поступить, но он-то хотел ответить иначе. Кирилл хочет убрать всё это из своей головы. Надоел сам себе. Непереносимо. — Кир, подожди у подъезда, я сейчас. Катя вешает домофонную трубку, а Кирилл топчется у подъезда, не понимая, что именно сейчас предположила девушка. Может, она думала, что это Кира пришла? Может, она не ожидает его здесь увидеть? Как же глупо получится. Кирилл пришёл. Катя выходит, а перед нею это серое, совсем не ожидаемое ею существо. А Киры нет. Какое замешательство. Может, сбежать, пока не поздно? И вновь этот знакомый писк домофона. Сейчас выйдет Катя, а Кирилл странно себя ощущает и уже сейчас начинает волноваться. Почему? Наверное, потому что пришёл без приглашения? Хотя, вчера они, вроде бы, договорились о том, что… — Принёс? — её голос кажется слишком громким, буквально врезающимся в его напряжённое состояние. Одуванчиков просто кивает, стаскивает с себя рюкзак и достаёт фиолетовую прозрачную зажигалку. — Держи, — отвечает он. — Ну ладно, — произносит она, закладывая зажигалку в карман. — Ага, — отвечает Кирилл совсем тихо, словно просто что-то прожужжал себе под нос. Она, не прощаясь, ускользает обратно в подъезд. Железная дверь со стуком захлопывается. Кирилл даже не успел ничего сообразить. Он опешил. И что дальше? Одуванчиков удивлённо смотрит перед собой. Потом — на ноги. Куда делась рыжая кошка? Вероятно, уже забежала в подъезд. Он пожимает плечами, словно кто-то на него сейчас смотрит и ждёт ответной реакции. Он напряжённо оглядывается по сторонам, вдруг вспоминая, что в этом подъезде живёт ещё и Феликс. В этот момент домофон опять начинает радостно пищать, Катя вновь высовывается из-за двери и говорит: — Ко мне просто сегодня нельзя. — Я и не собирался. — Извини, — отвечает Катя, словно она услышала что-то вроде «очень жаль, а я хотел зайти к тебе в гости». Кириллу кажется, что она попыталась прочитать его мысли. Он сводит брови и смотрит на неё так, словно она точно ошиблась, определённо ошиблась. Катя показывается из-за двери целиком, подходит к нему ближе и поправляет Одуванчикову чёлку. Кирилл превращается в мраморную статую. Он даже не удивляется её действиям, а просто следит. — Ты странный какой-то, — шепчет Катя. — Ну да. — Мы ещё увидимся когда-нибудь. Кирилл подозрительно косится на неё, удивляясь. Такого поворота событий он вообще никак не ожидал. Это что-то вроде «прощай»? — Но… — не сдерживаясь, начинает говорить он. На её белокожие щёчки падают снежинки, а смотрит она так, словно искренне недоумевает, почему Кирилл сейчас удивился. Но она знает же, черт возьми. Она сама все это начала. Так какого же черта она сейчас серьёзно ведёт себя так, будто бы Кирилл поменялся с ней местами? Это, возможно, четвёртая её сторона, о существовании которой Одуванчиков просто не знал. Кроме тех трёх, о которых он размышлял вчера, пока сидел на балконе. Катя держит в ладонях его щёки и улыбается. А Кириллу кажется, что девушка начала блефовать. Ну, конечно же. Он в последнее время только и думал о том, что она определённо в него втрескалась и теперь не сможет без него жить. А в итоге сейчас стоит у крыльца её дома. Сам пришёл. А Катя просто улыбается. Смеётся. Так нежно, так искренне, даже не придерёшься ни к одной морщинке возле глаз. Понятное дело. Его сегодня не только Нойз решил наебать. — Иди в жопу, Катя, — рычит Одуванчиков и, взяв её за запястья, стаскивает со своего лица теплые ладони. А потом разворачивается, натаскивает на голову капюшон и убегает назад. Он не оборачивается. И ему наплевать, смотрит ли она на него сейчас. Что она думает и что она теперь чувствует. Чувствовал ли он когда-нибудь себя более беспомощным? Теперь не к кому бежать. Никто не приласкает и никто не станет, упав на кровать рядом, выплёскивать депрессивные эмоции. А это значит, что никого не придётся согреть. И никому не написать. Ни на кого не вытрясти всё это. Кирилл бегал, перемещаясь из локации в локацию, из картинки в картинку. Он пробежал обратно, громко топая по шаткому мостику своими ботинками. Неужели он настолько уродливый? Неужели до него серьёзно никому нет дела? То есть, он просто придумал себе всё это? Может, он и Катькину попытку самоубийства выдумал? А может, она просто всё спланировала? Предположим, с Кирой. То есть, соседка просто заметила тогда, что Одуванчикову одиноко. Что у него никого нет. И заставила Катьку ненадолго побыть в роли его девушки. Чушь какая. А нет, всё совершенно не так. Просто в Кате гены Феликса. Или в Феликсе гены Кати. Да какая разница. Одна кровь. Оба — пофигисты. Оба издеваются над людьми. И счастливы. Кирилл пробегает мимо рощи, потом идёт вдоль школы и заворачивает на узкую тропу, ведущую к бетонкам. Здесь обычно сидят маленькими компаниями и смотрят вниз, на Слободское озеро. Здесь всегда всё чисто и прекрасно. Здесь никого нет и никто не помешает тебе своим присутствием. Он падает задницей на бетонки и безынтересно наблюдает за проходящими по нижней улице людьми. Почти все деревянные домишки, похожие на деревенские, в этих участках дороги расселены. Одуванчиков смотрит на один из них: вроде бы, он сгорел годом или двумя ранее. И никому нет дела. Просто сгоревший заброшенный дом. И никому нет дела на бомжей, которые наверняка уже забили себе в нём место. Точно так же никому нет дела до Кирилла. И до тараканов в его голове. Кирилл — труп. А тараканы в его голове воняют омерзительной нежизнеспособностью. Кирилл — асоциальное существо. Кирилл — никому не нужный уродец, и жизнь его состоит только из несчастий и разочарований. * * * Восьмого декабря Кирилл прётся из школы в более оптимистичном настроении. Он получил пятёрку по русскому и теперь точно знает, что за полугодие у него будет «отлично». К тому же, пришло ещё два отзыва на его фанфик. На последнем уроке, спрятавшись ото всех на последнюю парту, он рисовал на графическом планшете, позаимствованном у Пашки. Он думал о том, что, возможно, стоит зацепиться за творчество. И, опять же, не забросить учёбу. В общем, двигаться в русле саморазвития. И тогда не будет дела ни до кого. И не нужно будет забивать себе голову всякой ерундой. Возле своего дома он встречает Киру. Она с кем-то говорит по телефону, выглядит напряжённой. Зато в этот раз оделась по погоде. Джинсы, голубая куртка с белым меховым капюшоном. Сразу стала походить на студентку, а не на девушку лёгкого поведения. Замечая Одуванчикова, Кира просто кивает ему и продолжает с кем-то разговаривать. Кириллу становится интересно, тогда он приземляется на лавку и ожидает, когда соседка наконец-таки окончит свой разговор и уже точно обратит на него внимание. — Я не говорила ему, что… Я не знаю… Почему вы не решаете эти проблемы дома? Ты могла бы с ним поговорить… Да, я знаю, что вы не общаетесь… А если что-то действительно серьёзное?.. Ты знаешь, что его друг… Как там его… Ладно, хорошо… Я поговорю с ним… Блин, прекращай навешивать на меня свои проблемы, учись разрешать их самостоятельно… Кирилл ёрзает на лавке, водит подошвами ботинок по только что выпавшему снежку. Кира вдруг оборачивается, но продолжает трындеть по мобильнику. — Да как это? Да, навешиваешь… Одна проблема сейчас, кстати, возле меня сидит… Нет, он не слышит, — и Кира отвечает на удивлённое лицо Одуванчикова ухмылкой, — я говорю, что поговорю с ним… Нет, я не спорю… Хорошо. Кира бросает трубку. — Катя? — слова тут же срываются с его губ. — Ага, — Кира подходит ближе к лавке, но не присаживается рядом, хотя Кирилл немного отодвигается в сторону. — А зачем со мной говорить? — Не с тобой. Нужно перетереть с одним человеком. — У Кати что-то случилось? — Семейные проблемы, так скажем. Кирилл напрягается, но старается держаться в спокойствии. И тогда он сам перестаёт понимать, чего хочет. Хочет ли остаться с Кирой, чтобы узнать, о чём была речь. Хочет ли плюнуть на всё и отправиться домой. Сегодня как раз мамы не будет до семи вечера. Можно начать писать новую главу. — А чего ты домой не идёшь? — Да сейчас один человек подойти должен, — отвечает девушка. — А, понятно, — говорит Кирилл, и в это время вдоль их дома проходит Широкалов. Он озирается по сторонам, потом наблюдает за Одуванчиковым и его соседкой, когда находит их взглядом. Проходит вперёд и заворачивает к их подъезду. — Я… — Да поняла уже. По твоему лицу это не сложно определить, — небрежно роняет Кира. — Ну и чё там? — серьёзно пыхтит Широкалов, поправляя капюшон. Дениса слегка побили. Ну, или не слегка. Он, конечно, не замечал, чтобы Широкалов хромал или изображал морально убитого человека. Но синяки на его лице говорили об обратном. Одуванчиков продолжает сидеть и водить подошвами ботинок по снегу, делая вид, что он абсолютно спокоен. Денису он не кивнул, потому что они уже виделись сегодня в школе. — А этот где? — отвечает вопросом на вопрос Кира. И тогда Кирилл начинает напрягаться ещё сильнее. — Да здесь где-то. Сейчас подлетит, я ему… И не успевает Широкалов окончить фразу, как Феликс Андреев, выруливая из-за торца дома, быстрым шагом движётся вперед, перепрыгивает через две низкие железные оградки, окольцовывающие клумбу, и уже стоит возле Киры и своего любезного друга. Кирилл плотно сжимает губы и начинает стучать зубами. Он превращается в ледышку. — Ну и? — не здороваясь, веснушка задаёт вопрос соседке Одуванчикова. — Ну, я звонила Мишане. Ещё не факт, что он сможет помочь вообще. — Что он сказал? — Ну, он попробует, — уже тогда Кира присаживается возле Одуванчикова. — Звучит многообещающе. — Ну я тебе говорил, брат, что тут дело в шляпе, — бубнит Широкалов. — Нет. Вообще есть варик, что через полтавских этот вопрос можно решить, но… — Это, кстати, Катькин брат, — говорит Кира. — Будем знакомы, Феликс, — Андреев, сдерживая усмешку, подходит к Одуванчикову ближе и пожимает руку. Кирилл дёргается, надеясь, что никто этого не заметил. Он не знает, что хочет сейчас сделать. Хочет ли подыграть ему, чтобы ощутить его рукопожатие. Чтобы передать ему через одно прикосновение волны нахлынувших эмоций. Или забрать часть его тепла себе. То, чего сделать он никогда не сможет. Феликс — самый живой парень из тех, кого Одуванчиков когда-либо видел. С ним можно гонять птиц, бегая по улице как дураки. С ним можно забираться на крышу и кричать что-нибудь мимо спешащим по своим делам жителям города. С ним можно отправиться в кругосветное путешествие. С ним можно смело нарушать законы и ничего не бояться. Кирилл мог бы сделать всё, чтобы помочь. Если нужно, он нарушит тысячу законов. Если нужно, он изменится и начнёт вести себя иначе. Если нужно, он будет поддержкой. Кирилл неуверенно касается его руки и чувствует, что сквозь тёплую ладонь Андреева в его пальцы перелилось невесомое и одновременно катастрофически необходимое тепло. Словно всё, что было нужно Одуванчикову — его простое присутствие. Присутствие самого живого парня в его реальной жизни. Хотя бы мельком. Именно присутствие. Чтобы Кирилл знал, что он живой, настоящий. Феликс Андреев. Пьяный разгильдяй, недоносок. Его горящее пламя, его главная муза. «Ёбаная нежность», — думает Кирилл, пропуская сквозь свои зрачки его обжигающе-свежий взгляд. — Я только одно тебе сказать хочу. Феля, перестань делать вид, словно тебе наплевать. — Ты о чём? — Андреев оборачивается на реплику Киры. — Ты не хочешь объяснить Кате всё это. Ты пытаешься решать сам. Но в итоге Катя помогает тебе через меня. И ты принимаешь эту помощь от меня, но делаешь вид, будто бы Катя остаётся ни при чём. — Вы сами согласились, я не принуждал ни к чему, я не говорил, что пиздец как нуждаюсь… — Разговор не об этом, Феля, — Одуванчиков впервые видел Киру настолько серьёзной, — ты просто должен уяснить, что Катя тебя любит. И она никогда не хотела делать тебе что-либо назло. — Откуда ты можешь знать, как и что я про кого думаю? Ты не можешь залезть в мою голову, ты не можешь говорить за меня… — Я могу сейчас позвонить Мишане и сказать, что ты меня заебал, и что я не хочу тебе помогать. — Вот как мы заговорили, значит… — Феликс изобразил великое удивление, он нервно улыбнулся сам себе, словно сейчас до него что-то дошло. — Иди к чёрту. Ты не хочешь услышать меня — тогда и я не буду тебя слышать. Удачи, Феля. Наблюдай за теми, кто страдает из-за тебя, наблюдай за тем, как твоих друзей избивают, продолжай оставаться эгоистом и снова иди к чёрту, — Кира встаёт и, нащупав в кармане телефон, приближается к подъездной двери. — Бля, подожди. Кира словно не слышит. — Я знаю, что ты хочешь до меня донести. Кира поднимается по ступеням крыльца и подносит магнитный ключ к домофону. — Да, блять, я тоже переживаю. Но я не могу просто так взять и подойти к ней. Понятно тебе? Кира оборачивается и продолжает слушать Андреева. — Я не могу сейчас взять и склеить то, что уже давно разбито! Я не могу собрать по кусочкам! И виноват не только я! Она просто сама меня не уважает. Она, быть может, и хочет наладить отношения. Я чувствую это. Но даже если мы помиримся, она… Она не будет считать меня нормальным человеком! Её никогда не возьмёт гордость за меня. Она всегда будет думать, что я — дно и ничтожество! Понимаешь это?! Она будет стыдиться меня! Потому что как бы я не пытался держаться, её никогда не зацепит то, что я делаю, даже если я серьёзно верю в то, что я делаю! Я всегда буду лузером в её глазах! И теперь я знаю, что не только она так считает. Получается, она просто не говорит мне в лицо, но я представляю теперь, что она может обо мне думать. И мне просто похуй, будешь ты перезванивать Мишане или нет. Я всё равно останусь ни с чем. Даже если мы дадим Кисляку пизды, — Феликс ещё несколько раз глубоко вдыхает, закусывает губу, а потом засовывает руки в карманы и убегает в том же самом направлении. Широкалов смотрит на свои кеды и молчит. Кира плотно сжимает губы и тянется к своему мобильнику. До Одуванчикова вдруг что-то доходит. — Не говори об этом Кате, — шепчет он. — Ты просто не знаешь его. Я должна… — Дело в том, что я его знаю. — Вы же только что… — Забей. Просто не говори об этом Кате. Я сам с ней поговорю, — вполголоса оканчивает фразу Кирилл и, обратив внимание на задумчивого Широкалова и заметив, что он не собирается бежать за веснушкой, обходит свой подъезд и движется в направлении убежавшего Андреева. Феликс сидит ближе к пятнадцатому дому — там, где когда-то был агропромышленный техникум, а на сегодняшний день — общежитие. В том самом месте, где когда-то стояли качели-перевески. Их снесли пару лет тому назад. Кирилл помнит, как когда-то в детстве зависал здесь со своими приятелями. Тогда не было этих ночей без снов, умопомрачительных мыслей в голове, попыток самореализоваться, попыток понять себя, попыток расфасовать себя по полочкам. Тогда в голове были стрелялки из водных пистолетиков, догонялки, где вóда определялся с помощью «кам-стри». Первые знакомые, которые спустя несколько минут становились друзьями, а если это были приятели твоих друзей — ещё быстрее. А теперь здесь сидел Феликс. И он не знал всего этого. Не знал, с чем у Одуванчикова ассоциируется данное место. И Кирилл понимал, что всё это не важно. Важно сейчас просто подойти. Он неуверенными шагами приблизился к ближайшему турнику. Потом остановился, взявшись замёрзшей рукой за железный столб. Феликс чувствовал, что кто-то подошел. Он просто не мог этого не расслышать. Тогда Кирилл выдохнул и подошёл ближе. В конце концов он просто сел на корточки рядом с Андреевым и вырисовывал кривые линии взглядом на его опечаленном лице. — Откуда Катюху знаешь? — тихо, с хрипотцой в голосе спросил Феликс. — Кира — моя соседка. Я здесь живу, — ответил Одуванчиков. И потом они замолчали. Будто бы сразу поняли друг друга. — Дай закурить, — шепнул Феликс. Кирилл стащил с себя рюкзак и полез в поисках пачки Parlament Aqua. Впервые ему понравилось что-то, выбранное рандомно при покупке сигарет. И вновь зажигалка в руках, только теперь — будут курить вместе. Никаких эмоций в голове кроме этого. Как можно перестать на него смотреть? Когда он становится более близким. Когда ты ненароком узнаешь что-то подробное, о чём и не мог догадываться раньше. Когда он позволяет тебе это узнать. Как можно перестать на него смотреть, когда он такой свежий и ясный? Даже если обиженный и в какой-то миг противится самого себя, он остаётся ясным. Он остаётся свежей клубникой в деревне у бабушки, в июле. Он остаётся только что разрезанным ровными дольками арбузом на тарелке. Он остаётся разноцветными камушками, которые ты находишь, когда забираешься в речку и, будучи ребенком, маленькими пальчиками очень уверенно щупаешь дно. Он остаётся непроницаемым лунным светом в небе. Он остаётся жемчужиной в только что раскрытой ракушке. Он остаётся, а ты продолжаешь смотреть. Он молчит, а ты продолжаешь слушать тишину, и в этот момент слышишь так много... Ты можешь касаться его куртки своей. Ты можешь вдыхать свежий зимний воздух, понимая, что эта свежесть такая же ясная, как и он сам. — То, что ты сейчас услышал… — Да, я никому не скажу, потому что не хочу получить пизды, — сразу ответил Одуванчиков. Он чувствовал, что с каждой новой секундой молчания границы между ними стираются. Он будто бы снова слышал в голове скрип старых качелей-перевесок. Он понимал, что за дикое и неосуществимое волшебство придумал в своей голове, и понимал, что нет ничего слаще этого: судьба сама ему посылает то, с помощью чего он может двигаться дальше. — Как в школе дела? — спросил Феликс. Спросил, чтобы разбавить тишину. Либо чтобы подумать о чём-то другом. Чтобы сбежать от своих собственных мыслей. — Да нормально, — сразу ответил Кирилл, совершенно не подумав. Моментально оборвал только что пришедшую на язык Андреева тему. Хотя бы какую-то тему, связывающую их двоих. — Широкалов не сильно балбесничает? — сразу переключился веснушка. — Широкалов не может слабо балбесничать, — немного подумав, ответил Одуванчиков. — Тетрадкина всё так же тебя бесит? — Тетрадкина не может бесить меня меньше, чем всегда. Кирилл с грустью подумал о том, что сам же заглушает каждую поднятую Феликсом тему. Но он не мог ничего спросить. Он боялся сболтнуть лишнего. Он боялся затронуть тему о Кате. Он боялся сломать то, что уже несколько недель пытался построить. — Я думаю, ты не… — начал вдруг Одуванчиков. — Что? И Андреев снова столкнулся с ним взглядом. Тогда Кирилл испугался, но подавил свой страх, проглотил его, словно попавшую в цветочный чай мошку. — Не все думают о тебе так, — выдохнул фарфоровый принц. — А какой в этом смысл? — Ну… — Скажи мне, какой в этом смысл. — Скажи мне, кто твой друг, и я скажу тебе, кто ты, — Кирилл вдруг произнёс совершенно неуместную пословицу, а потом попытался перестать дышать и задохнуться. — А, типа со стороны я кажусь таким же раздолбаем, как и Широкалов? Господи. Кажется, выкрутился. — Может, по этой причине Катя… — Видит во мне только раздолбайство? — Наверное. — Ага. — Я ещё сильнее загрузил тебя. Феликс молчал и больше не хотел прерывать тишину между ними. — Если бы ты мог… — Что? Перестать общаться с Широкаловым ради того, чтобы стать другим человеком и быть классным братом? Бросить своих друзей ради того, чтобы меня признала собственная сестра? Кинуть людей, которые не раз меня выручали и пытались помочь, чтобы променять их на человека, который постоянно палил меня перед родителями и делал всё наперекор? — Ну… Ты просто должен прикинуть, что будет после того, как ты закончишь школу. И что будет спустя несколько лет. Наверное. Должен проанализировать, останутся ли с тобой твои школьные друзья. Будут ли иметь значение ваши вечерние тусовки и разборки. Вспомнишь ли ты хотя бы кого-нибудь из тех, с кем выпивал и с кем дрался. Феликс затушил остатки сигареты, бросив её в снег. Он молчал секунд десять, нервно кусая губы. Кирилл мысленно молился, чтобы это означало что-то менее страшное. — Я больше не хочу никого анализировать, Одуванчик. Заебался уже это делать, — произнёс Феликс наконец, — я хочу, чтобы хотя бы раз в жизни кто-то проанализировал меня. * * * Когда ты наблюдаешь за кем-то в толпе, ты оцениваешь физическую оболочку, но не пытаешься копать глубже. Когда ты летишь сквозь улицы влюблённым и окрылённым мечтами подростком, ты думаешь только об объекте своих воздыханий, но не пытаешься копать глубже. Когда ты рассержен на то, что человек никак не хочет отвечать взаимностью, ты думаешь только об этой проблеме, но не пытаешься копать глубже. Когда ты взрываешься от эмоций, ты винишь в этом человека и пытаешься оценить его поступки только исходя из ваших с ним отношений, но не пытаешься копать глубже. Ты всегда думаешь, что дело только в тебе. В твоей странной внешности, в твоих глупых действиях, в случайно вылетевших мыслях, выдающих твоё нутро. Но ты не думаешь о том, что дело может быть абсолютно в другом. И спустя года ты понимаешь всё это. Ты понимаешь, что мог бы помочь ещё тогда, в юности. Но изменить уже ничего не можешь. И все твои чувства были бессмысленными, потому что они имели значение только для тебя. Ты был влюблён, безусловно, но ты не смог ничего изменить. Ты не смог ни на что повлиять. Только испортить человеку настроение своими обиженными речами. Только убить его самооценку своими неудачными фразами. Мы губим тех, в кого влюблены. Но осознаём всё это гораздо позже.