Лежать и просто ждать весну

— Понимаешь, он их просто бесит. Не было ничего серьёзного — либо нас в курс дела не до конца ввели. Он их просто раздражает. По этой причине Кисляк начал слухи пускать. Он хочет, чтобы полтавские от него тоже отвернулись, — Юлька говорила тише обычного, насколько это вообще было возможно, потому что Енисеева всегда рассказывала о чём-то слишком тихо. — И что теперь? — Я не знаю. Я вообще вспомнить не могу, кто из них эту войну развязал. — Феликс и развязал, — прокаркала Новодранова. — Каким образом? — вновь спросила Алёна. — Ну, он же мобилку своровал. — Что за бред?! Ты сейчас специально себя выгораживаешь, или у тебя что-то с памятью? — удивилась Енисеева. — Ну, да. Ну, якобы я стырила. — Что значит «якобы»? — Ну да, как бы я. Но Кисляк до сих пор считает, что это Феликс. Андреев сам меня выгораживать начал. Кстати, я до сих пор не знаю, почему, — Новодранова ухмыльнулась, закатив глаза. Алёнка сразу почувствовала, что она опять назло ей подобное говорит. — Он не только тебя выгораживал, — добавил Пипа. Жека кивнул, но этого никто, как и обычно, не заметил. — Кого ещё? — Новодранова презрительно уставилась на Лёсика. — Всех нас. Если ты не забыла, они ко всем приставали. До каждого докапывались. После того, как Денис… — Широкалов просто идиот. Он, блять, удержаться не мог. Если бы он тогда про ссаньё своё поменьше говорил, Кисляк бы так не взъелся. Кстати, где он? — Не знаю, — ответил Пипа. Жека пожал плечами. — Позвоните ему. — Банкрот, — тут же пискнул Лёсик. — Бомжа кинь тогда, — скомандовала своим прокуренным голосом Вероника. — У меня деньги есть, — шепнула Алёна. — Ну, тогда давай попробуем позвонить с твоего. Пип, диктуй номер. Они сидели в маленьком домике — игровой постройке на детской площадке. Шириной она была примерно в три метра, красная крыша, грязно-голубые стены с ободранной краской, исписанные снаружи и внутри всякими странными словами. Сидели на двух лавках, друг напротив друга. На одной — Мирославская с Жекой и Пипой. На другой — Юлька Енисеева, а рядом с ней тянула ноги до конца лавки Вероника Новодранова. Алёнке казалось, что она сейчас знает Феликса куда лучше. Знает о нём куда больше, чем все они. Скорее всего, по той простой причине, что никто из ребят, как она уже поняла, не знал, что Феликс любил следить за людьми, играть с ними в прятки и продолжать скрываться под маской типичного хулигана. Для чего, интересно? Они знали его как лоботряса и хитрюгу, как раздолбая и куряку, общаясь с ним куда больше, чем Мирославская. Она не могла сейчас объяснить, почему была так уверена в нём теперь, но слишком не хотела, чтобы кто-то, кроме Пипы, узнал правду. На улице значительно похолодало. Начало декабря — это вам не шутки. Но близкое присутствие этих юных тел, сломанных душ с прокуренными голосами по какой-то причине грело её сейчас. И это было не из-за того, что Алёнка осознавала близость именно друзей Феликса, как это происходило раньше. Теперь она была практически убеждена в том, что никто его не знал. Он никому не позволил себя раскусить. Сегодня она была легка и спокойна, потому что находилась в одной компании с человеком, который тоже чувствовал, что сущность Андреева гораздо глубже, чем легкомысленное естество, с которым он себя для чего-то подавал. Пипа. Парень небольшого роста в серой шапке с большим помпоном на макушке. Он сидел и размышлял о том, что раздражается от присутствия Вероники. Он искренне недоумевал, по какой причине Юлька продолжает с ней общение. Ему приходилось терпеть её постоянное присутствие, потому что он не хотел обидеть Енисееву. Юлька же просто не могла найти поддержку в ком-то ещё, потому что боялась открыться другому человеку. Лёсик этого не знал. Он не понимал. Но в одном он был уверен точно — если ты общаешься с кем-то или просто обращаешься к кому-то, постарайся всегда быть добрым. Постарайся показать, что ты не желаешь зла. Пипа даже не задумывался, когда сразу же улыбался своим будущим приятелям ещё в детстве, потому что когда-то получил подобное убеждение от своего деда. Дед Лёсика старался никому ни в чём не отказывать. Да, у него были свои недостатки — его дед был любителем выпить и подолгу оставался в гараже за рассуждениями с такими же старичками. Но Пипа замечал, что его деда всегда радушно принимали в гостях, и ему никогда не отказывали в помощи. Он старался поступать так же. — Жирное ебало, — шепнула Вероника, отклоняя дозвон. — Не берёт? — сразу догадалась Юлька. — Ага. Бесит он меня. Алёна не понимала, какого чёрта она сейчас не хочет уйти по своим делам, если понимает, что Вероника всегда бесится, когда Мирославская оказывается вместе с ними в одной компании. Потом ей пришло в голову, что ей всё это нравится. Она ведь чувствовала, что Юлька хорошо к ней относится. Что Енисеева тянется к ней, пусть и боится, скорее всего, задеть этим свою лучшую подругу. А больше всего Мирославской нравилось, что Пипа и Жека по-братски уже любили её. Потом до неё дошло, что крайней здесь в любом случае является Новодранова. Её не то чтобы ненавидят, её просто не могут терпеть, но боятся выразить мысли вслух. Начнёт ведь орать, раздражаться, скажет что-нибудь противное в лицо и потом будет довольствоваться своей натурой. Широкалов пришёл сам спустя время. Он сразу заметил компанию, бросив взгляд в сторону игрового домика. Когда Пипа крикнул ему что-то, Денис даже не обернулся. Он залез на горку и уселся наверху, возле выхода к спуску. Он ковырялся пальцами в карманах, то и дело поправлял капюшон. Случайно смахивал его, или ловил порыв несчастного ветра, или забывался, а потом опять натягивал на лоб, и был слишком мрачный, чтобы что-то кому-то ответить. — Ну это, блять, уже неуважение, — процедила сквозь зубы Новодранова. Она топталась по лавке ногами, облокотившись спиной на маленькую Юльку. — Но, — хотела пискнуть Енисеева, и тогда Пипа продолжил за неё. — Оставь его в покое. Поверь — ему куда херовее, чем тебе. — Конечно, блять. Он просто эгоист. Он думает, что если Кисляк оставил на нём свои вмятины, это серьёзный повод задуматься, что теперь весь мир вертится вокруг его жирного ебала. Мирославская сидела и слушала. — Вообще-то Пипа прав, — добавил Жека. — Да ну? Серьёзно? Он просто хочет, чтобы на него обратили внимание. — Пипа хочет? — удивилась Енисеева. — Широкалов. Он сейчас сидит и думает, что мы поспешим к нему и будем вытирать его слёзки. — Ты думаешь, что он не слышит? — Да конечно слышит. Я даже громче могу сказать. — Давай, скажи это громче, — предложил Пипа. Он щурился, изображая полное отвращение к Новодрановой. — Ага, разбежалась и падаю. Я не хочу той же участи и для себя, — Вероника усмехнулась. Она всегда смеялась таким тоном, словно думала, что все воспринимают серьёзность её слов, а если и не воспринимают, то продолжала демонстрировать полную уверенность в себе и своих колких фразах. Вероника походила на цыганку. Вот накрасить бы ей губы так же ярко, как и глаза, вокруг которых она каждый день намалёвывает круги подводкой. Нарядить бы её в цветастую пышную юбку с волнами, в блузу с широкими рукавами. Идеальное было бы зрелище. — Ты ничего не понимаешь, — шепнула Юлька. — Я всё понимаю, в отличие от вас. Он сейчас изображает униженного и невинного человека, хотя он виноват точно так же, как и Феликс. Если бы он действительно хотел бы нам помочь, а не изображать забитого в себе нюнчика, Денис бы хотя бы отозвался. — Ой-ой-ой, а когда ты ногу подвернула, хочешь сказать, не ревела и не орала на нас на всех? — вдруг произнёс Пипа с долей издёвки в голосе. Мирославская взбодрилась сразу же, как только услышала это. — Вот это здесь вообще ни при чём, — ответила Новодранова. — Знаешь, если бы на месте Широкалова была бы ты… — мяукнула Енисеева. — Кисляк — не такой идиот. Он девчонок не обижает, — Новодранова сбросила длинные ноги вниз и повернулась лицом к своей подруге, демонстративно сложив руки на груди. — С фига ли ты сейчас его выгораживаешь? — продолжал бороться за своё право голоса Лёсик. Юлия сейчас внимательно смотрела на него и воодушевлённо заткнулась, потому что чувствовала, что в данный момент только Пипа сможет поставить Веронику на место. — Выгораживаю? Нихрена подобного, — Вероника выпятила губы трубочкой и отрицательно замотала головой. — Ты только и умеешь, что высказывать нам, какие мы омерзительные и противные, выливать на нас говно и чморить за каждое слово, — Пипа вновь начал щуриться, — чего ты вообще добиваешься? — Я просто говорю, что вы задрали всех жалеть и думать только о том, какие вы несчастные. Вы должны сейчас насрать на всё и думать, как это хуйло угомонить. — Ты опять сейчас про Широкалова? — спросила Мирославская. — Боже, так сложно понять, да? Про Кисляка я, блин. — Вот видишь, люди даже не понимают, кого ты чморишь на этот раз, — Пипа уставился в деревянный пол. — Да потому что вы все заняты своими пиздостраданиями, потому что вы сами не соображаете, до вас просто не доходит то, что я имею в виду. И так каждый раз. Я заебалась всё это объяснять, в общем. Юль, пошли? Енисеева удивлённо захлопала глазами, переглянувшись с Пипой. — Мне просто нужно забрать тебя на пару слов. Или не на пару, — в этот момент Вероника посмотрела на Лёсика. Юлька пожала плечами, а потом они обе вышли. Новодранова неуклюже задела крышу головой, матернулась и пошла дальше, уводя за собой Енисееву. Юля постоянно оборачивалась на детскую площадку. Жека всегда смущался, когда в компании присутствовали любые девчонки. Когда же Вероника испарилась, он немного расслабился, и Мирославской показалось, что на какой-то момент он вообще забыл, что Алёна здесь есть. — Это просто полный треш, — произнёс он в полный голос. — А то, — печально усмехнувшись, ответил Пипа. — Ты не думаешь, что она сейчас… — Да, я думаю о том, что она сейчас обосрёт меня по полной программе, но не верю, что Юлька поведётся на этот раз. — Тебе нужно её отучить во всём потакать этой сучке. Сто раз уже говорил. — Есть в них кое-что общее. Неуправляемость. — А если, — вдруг сказала Мирославская, — ты запретишь Юле общаться с Вероникой? Ну, ультиматум поставишь такой. Или подговорим всех, чтобы к ней вообще никто не подходил. — Подговорим? Не бери с неё пример, пожалуйста, — ответил Пипа. — А как иначе? Она всех раздражает. Всех. Даже, я думаю, Юльку. — Знаешь, это со стороны так кажется, что Юлька совершенно бесхарактерная, — начал говорить Жека, — их сближает слишком много вещей. Нельзя просто так объяснить ей, что Вероника — фуфло полное. Вернее, объяснить-то можно, но Енисеева никогда нас не послушает. Просто… Я не знаю, как объяснить. Ну, например, у тебя есть друзья детства? — Конечно, — ответила Алёнка, подумав о больной ротавирусом Каринке. — А бывает такое, что их некоторые не понимают и советуют тебе с ними не общаться? — Я сейчас не вспомню, но… Не знаю. Есть у меня одна подруга. Конечно, она не совсем нормальная иногда. Ну, есть за ней свои грешки. — Ну, предположим, ты бы послушала левых людей или только что появившихся новых друзей, если бы они заставили тебя перестать с ней общаться? — Не послушала бы, потому что эта подруга… Она мне почти что как сестра. Она слишком много знает обо мне, а это значит, что я вообще не могу с ней поссориться, — усмехнулась Алёна. Парни закурили. — Ну, по сути, это — уже аргумент, — ответил Жека. — Да. Но не только в этом дело. Я помогаю ей прийти в себя, потому что знаю, что она всегда поможет мне. Я храню множество её секретов. Я принимаю её со всеми недостатками. Это будет предательством, если я когда-нибудь уйду навсегда. Мирославская вспомнила, что совсем недавно она чуть было не решилась уйти навсегда. Летом. И потом, когда они с Каринкой начали ссориться, в середине осени. Ей стало немного стыдно, потому что, как ей показалось, она немного приврала, когда клеймила свою речь словом «навсегда». Но ей было приятно вновь переслушать только что отложившуюся в голове речь по поводу настоящей дружбы. Алёна всегда сомневалась в том, стоит ли ей говорить вслух то или иное мнение, потому что чаще всего она не могла заранее чётко сформулировать в мыслях то, что будет говорить. А в этот раз всё вышло успешно. — Теперь ты понимаешь Енисееву? — спросил Жека. — А каким образом это связано? Ну… По сути… — Да, она никогда не бросит Веронику. Они с детства вместе. Практически с детства, — сказал Пипа, затянувшись, — все по ошибке считают её лишь шестёркой. Она действительно хороший человек и хороший друг. Не могу тебе сейчас всего описать, но… В общем, будет куда легче угомонить Веронику, чем поступить, как ты предложила. Жека обернулся, и только потом Мирославская вспомнила, что на горке продолжает поникать печальный тюлень Широкалов. Почему-то спустя время ей захотелось сдвинуться с места и забраться к нему. — …кстати, мне в ту табачку зайти хочется. Посмотреть, какой там выбор. Раньше с Гусаровым бегали, ему там продавали. В прошлом году, кстати, мы с ним закупились, а потом ко мне пошли. Песни с ним орали на балконе. Он с гитарой ко мне приходил. А теперь не общаемся. Он мне, кстати, три пачки дошика должен, — Пипа рассказывал о чём-то Жеке, но Мирославская уже не включалась в беседу. — Я слышал, что он сейчас на втором курсе элитного учебного заведения или, как говорят в народе, шараги… — Да, мы вообще общаться перестали, как только он из школы выпустился. Мирославская, не ходи к нему, — Пипа вдруг заметил странно метавшуюся в прострации Алёнку. — Я хочу с ним поговорить. — Он не будет с тобой разговаривать, — добавил Жека. Но Мирославская не захотела никого слушать. Она вышла из игрового домика с красной крышей и подошла к горке с того ракурса, с которого Широкалов бы просто её не заметил. Она подкралась ближе и начала забираться по ступеням. Этого нельзя было не расслышать, однако Денис продолжал считать ворон, наблюдая за городом свысока. На полу из близко расположенных друг к другу металлических решёток валялась практически пустая пачка сигарет и тёмно-синий рюкзак с полосатыми шнурками на собачках. Кем он был для него? Новым другом или старым знакомым, ставшим наконец приятелем? Плечом для поддержки? Одним из главных людей в его жизни? Тем, кто был рядом и отдувался за него? А почему сейчас он настолько одинок? О да, она помнила Дениса. Помнила, как он появился тогда в школе, первого сентября. Когда на дворе стоял две тысячи восьмой, когда в школе водились смешные парни и девушки в чёрно-розовых платках, повязанных на шее или скрывающих половину лица. Она помнила, что он часто зависал возле кабинетов старшеклассников. Вернее, бегал к ребятам класса из четвёртого, но тогда даже они казались Мирославской взрослыми тётями и дядями, к которым было страшно подойти. Он ходил, как грозный чёрный ворон. Везде совал свой огромный нос. Смеялся над девчонками, хихикал над Кулаковым, отнимал его рюкзак и пинал под зад по приколу. Ему не нужен был алкоголь, чтобы казаться крутым и свирепым. Он нравился девчонкам. Он всегда был троечником, но его это всё не парило. Он был единственным, кто уже тогда бегал курить за школу с ребятами постарше. А потом что-то произошло. Где-то в девятом кто-то вправил ему мозги, потому что Широкалов тогда серьёзно отстал по успеваемости. Алёна помнила, как болтун Никольский однажды рассказал всему классу, что пронюхал, якобы у Дениса репетитор появился. Тогда Широкалов был до жути недоволен, но виду не подавал. Он сдал экзамены за девятый класс на четвёрки, и в тот момент Мирославская была жутко горда за него. Но не могла ему сказать всего этого, потому что они никогда не общались. Мирославская понятия не имела, почему сейчас всё это вспомнила. Она и не вспомнила бы, если бы он не стал для неё таким важным. Ты можешь не замечать огромного количества людей в своей жизни, можешь не обращать внимания и вспоминать только самое смешное или ужасное, или навсегда врезающееся в память. Но когда обычный одноклассник становится чуть ли не лучшим другом парня, по которому ты сходишь с ума — он словно перевоплощается. Будто бы ты знакомишься с ним заново. Будто бы тебе становится интересно, что он вообще про тебя думает. И ты пытаешься тянуться к нему. И когда он отвечает случайной улыбкой или респектабельным словом, ты млеешь. И это совершенно не от того, что именно этот человек подумал о тебе хорошо. Это от того, что он, возможно, когда-нибудь внушит своё мнение тому самому человеку, на котором ты так сильно залипла. Широкалов обернулся и посмотрел на Алёнку, а Мирославская увидела в нём отражение себя в детстве. Словно сейчас он серьёзно напомнил ей первый класс, первые уроки и первые усмешки. Она поперхнулась, а потом начала кашлять. — Тише, Мирославская, не давись слюнями, — прожужжал Денис, усмехнувшись. Алёна выдохнула, потому что опять прочувствовала, как между ними невидимой волной проплыло едва ощутимое доверие. Она всё ещё боялась как-то его задеть сейчас. Не знала, что именно произошло. Не знала, о чём можно с ним поговорить. — Не слушай Новодранову. Всё, что она говорит по поводу того, что ты ноешь сейчас здесь и прячешься — это полная чушь. Мы все так считаем. Вообще не бери в голову. — Я сидел в наушниках. Мирославская захотела посмеяться. Она взяла и сдала Веронику, даже не зная, что Денис всего этого просто не слышал. Но успокоилась, потому что поняла, что в один миг снова испортила ему настроение. — Парни просто хотят, чтобы ты знал, что они с тобой. В любом случае. Ну, то есть, они не просили меня всё это передавать. — Да я знаю об этом. Всё нормуль, — он потянулся за упаковкой, нащупал последнюю сигарету, бросил пустую пачку с горки и, поёжившись от холода, добавил, — правда. Мирославской хотелось спросить, что произошло. Вернее, ей хотелось не просто поставить себя перед фактом того, что она в курсе всех событий. Она горела желанием как-то помочь. Она следила за его большими губами в то время, как он мусолил ей что-то про ценность дружбы и про то, что он всё понимает. Она не знала, с чего начать. С чего начать, чтобы узнать, виновна ли она в том, что Кисляк эту войну с ними начал. С чего начать, чтобы узнать, можно ли как-то опередить ход событий и придумать какой-нибудь план. Она никогда не была стратегом, но умела поддержать. И вообще не отрицала того факта, что иногда её идеи действительно срабатывали, воплощаясь в жизнь. Ей просто нужно было с чего-то начать. — Феликс… Вот и приехали. Первое же слово, небрежно сорвавшееся с губ. Может быть, она зря сейчас считает себя благодетелем. Может быть, это всё только из-за того, что она может помочь Андрееву и тем самым вернуть его доверие. И его друзья здесь просто не при чём. И она давно забила бы, если бы Феликс вообще никакого отношения к этой шайке не имел. — Чё? — переспросил Широкалов. — Вернее, я не понимаю, в нём конкретно дело? Это из-за него вас… — Типа того, — буркнул под нос Денис. Мирославской хотелось присесть рядом, но она понимала, что не имеет права до конца вторгнуться в личное пространство Дениса. Она зависла, взявшись рукой за железные перила. — А он пытается как-то помочь? — Да, — Широкалов произнёс это так, словно он не хочет показать, что сомневается в действиях и желаниях своего близкого друга. — Ну… — успела промямлить Мирославская, как вдруг чьи-то ноги резво застучали по ступеням позади: кто-то взбирался по горке. Алёна обернулась и увидела светловолосую девочку среднего роста с косичкой. Она стремительно направлялась, видимо, к Денису. Но, оказавшись на одном уровне с ним, присела в противоположной стороне, точно так же облокотившись на железные перила. От неё веяло серьёзностью и смелостью. Рваные джинсы — в такой-то холод — и лёгкая меховая куртка бежевого оттенка. — И что теперь? — она стучала ботинками. — Я не знаю, — буркнул Денис. Он даже не поздоровался с девушкой, как и она с ним. — Он хотя бы объяснил? — Ему нужно сначала в себе разобраться. Я не знаю, чего он хочет. — А вы же хотели… — Ну да, через Мишаню Гурьянова. Понятия не имею, чё получится. — Беда-а-а, — протянула на последнем слоге девчонка. — Но мне сейчас заебок вообще. Не думаю ни о чём, — добавил Широкалов. Скорее всего, соврал. Алёна поняла, что чувствует себя словно не в своей тарелке. Слушает какие-то разговоры, которые, должно быть, личные и никак к ней не относятся. Но она не могла просто так уйти. Она хотела узнать ещё хотя бы что-то. И всё-таки левая нога уже принялась опускаться на предшествующую ступень, потому что смущение Алёнку сейчас просто одолевало. — Чем Гурьянов помочь сможет? — Он, во-первых, старше Кисляка. — И чё? — Я не знаю, он якобы в нормальных отношениях с Гошаном. Это тот самый, который… — и Широкалов указал толстым пальцем себе на лицо. — Ой, — прокомментировала девчонка. — Он может с ним поговорить. — Андреев-то какое отношение к нему имеет? — Там через сестру его всё. — Я не врубаюсь, но ладно, — быстро проговорила девчонка, махнув косичкой в сторону. Алёнка никак не могла понять, кто это. Словно она где-то раньше её встречала. Словно в ней отражалось что-то от Вероники — постоянное употребление мата в речи и разговоры с какой-то самоуверенной издёвкой. Но было что-то ещё, что их отличало. Девчонка казалась более приятной. Чем-то, но приятной. — Я не знаю, короче. Феликс тупо слился сегодня. — Зашкварник, — бросила блондинка, — а эти твои чего? Пипченко со мной даже не здоровается. — Они сами ссыкуют сейчас что-либо делать. Вероника сразу обосрала меня и дёру дала просто. — Фуфырла ваша? Она чё, пизды давно не получала? — Видимо, — усмехнулся бледный Широкалов. — Да базара нет, я ей ещё устрою. Только мне Журавлёву словить надо. Она её быстро на чистую воду выведет. — Да не заморачивайся, Насть. — А кто заморачивается? Это Фуфырла будет заморачиваться, когда мы с ней побазарим, — девушка почесала мизинцем бровь, а потом убрала случайно выбившуюся прядь волос назад. Алёна сейчас молча ликовала от того, что у них, видимо, всё-таки есть союзники. — Я за пивасом хочу пойти. Блин, Алёнка, — Широкалов повернулся к Мирославской и зацепился за перила капюшоном, который в очередной раз слетел со лба, — тебе ведь уже есть семнадцать? Там просто бабка одна, в магазине… Короче, она говорит: «покажите мне, что вам хотя бы семнадцать уже есть, и я вам продам». — Мне пятнадцать, — промямлила Мирославская. В этот момент она ощущала себя как-то странно, потому что чувствовала, как девчонка смотрит на неё, а в такие моменты ей кажется, что за её действиями следит весь мир и подмечает даже самые малейшие детали. — Ты настолько мелкая ещё? — удивился тюлень, поправляя капюшон и вновь его натягивая. Его синяк под глазом поймал солнечный свет и переливался, словно слива. — Ну, мне пятнадцатого числа будет шестнадцать. — Как отмечать будешь? — Широкалов слегка воодушевился. — Не знаю, я… Наверное, с подружкой. — Шестнадцать лет бывает раз в жизни, алло. — Денчик, не раздражай девочку, — добавила каким-то хитро-лисьим тоном блондинка с косичкой. — Да кто раздражает-то? — Да всё нормально. Мирославская с Широкаловым ответили практически одновременно. — Я не знаю, я хотела бы что-нибудь устроить, только… — Давай, зови друзей своих, подружек, девчонок симпатичных, — продолжил Денис. — Сейчас голову оторву, — ответила на его реплику девчонка. — Ну, можно было бы, но у меня подружек не так много. И я не знаю. И денег у меня нет. — Дак можно сложиться, вообще-то. Давай, нас тоже зови, мы скинемся, кто сколько сможет. — Ну, я… Не знаю. Я… — Ну мы потом порешаем всё это, лады? Мирославская не хотела сбивать с ритма наконец-то налаженное настроение Широкалова. Он был настолько взрывной, словно бомбочка. Либо же действительно не принимал некоторых вещей близко к сердцу, раз теперь мог переключиться на другую тему и уже мысленно пировал. Не факт, конечно, но как один из вариантов. — Анисименко! — донеслось до ребят снизу. Мирославская удивлённо посмотрела себе под ноги, за решетчатую сетку пола. Подошли какие-то подростки. — Да сейчас я спущусь! — ответила девчонка с косичкой. И тогда до Мирославской дошло множество вещей. Боже, перед ней только что сидела и сейчас как птичка вспорхнула, быстро скатившись по горке, та самая Настя Анисименко, про которую ей рассказывала Новодранова. Та самая Настя, которой якобы нравился Феликс и которая, как врала Новодранова, встречалась с ним. Та самая девчонка, которая оказалась девушкой Широкалова. Как же был тесен мир. — Пошли со мной, Мирославская? — буркнул Денис, поднимаясь на ноги. — Ну, окей, — добавила Алёнка. Она ещё раз обернулась на домик с красной крышей — Пипа с Жекой продолжали там сидеть и о чём-то своём друг дружке рассказывать. Мирославская любила их в тот момент. Ей нравилось, что на свете есть люди, которыми просто любуешься, не имея желания их тревожить. Ты просто знаешь, что они есть и что они несут в мир добро. Какие-то свои мелочные проблемы, подростковые загоны, но в основном — добро. Не хочется им мешать, не хочется случайно сломать это ощущение. Ощущение того, что пока существует дружелюбный Лёсик и тихий Женька, всё уравновешивается. Она шла за Широкаловым и пялилась ему в затылок, понимая, что его она любит тоже. За его невидимую, но стойкость, за его дурацкие, баяновские фразочки, за его умение делать из слона муху, таким образом решая проблему, за его широкую улыбку и нелепо-забавный внешний вид. Они прошли вдоль детской площадки, потом шли вдоль рощи, мимо старых сараек. Обогнули школьное крыльцо, обойдя футбольное поле и ларёк, в котором продавали пирожки. Они направились в «Купеческий», потому что идти в то место, о котором Широкалов рассказывал изначально, был не вариант. Денис оборачивался, словно чувствовал, что где-нибудь поблизости разгуливает придурок Кисляк. Алёна шла чуть быстрее, она забралась на ступени и уже хотела направиться к стеклянно-прозрачной двери. Но заметила в магазине Одуванчикова. Каждый раз, когда Алёнка видела на горизонте Кирилла, она сначала пошатывалась, потом ухмылялась невидимой улыбкой, после — становилась слишком смелой. Она ощущала себя каким-то экстрасенсом. Словно знает что-то, о чём не в курсе он сам. И ей было легко. Она часто прокручивала в мыслях эпизоды прошлых лет, когда не могла спокойно сидеть на уроках, когда постоянно следила за его затылком и писала всякие совершенно нерифмованные стихи с ошибками в построении каждой строфы. Одуванчиков теперь был марионеткой. А Феликс — кукловодом. Он дёргал за верёвочки, заставляя свою марионетку изгибаться именно так, как ему угодно. Но он имел власть и над оператором, Алёнкой. Она была бы не прочь снимать всё это, потому что не ощущала особой ревности. Она не была уверена, что его любовь с мальчиком вообще возможна. Кирилл стоял в очереди. Вероятно, снова хотел купить сигареты. — Ну чего ты? — пробубнил тюлень, заметив, что Мирославская зависла возле дверей магазина. — Всё нормально, я просто… Пошли, короче, — и она решительно открыла дверь. Широкалов прошёл вперёд, оставляя за собой грязно-снежные следы. Алёна вдохнула запах только что испечённых булочек, осмотрелась, зависнув взглядом на витрине с чипсами. А Широкалов тем временем уже стоял в очереди. Будь он сейчас в своём обыденном расположении духа, стопроцентно бы, увидев Одуванчикова, подошёл бы осторожно, резко ущипнул бы его за оба бока с весёлым тюленьим визгом «Здорова, Кирюха!» и продолжил бы ржать, наблюдая за его реакцией. Но Широкалов просто заметил его и продолжал сонно глазеть на очередь или смотреть себе под ноги. Кирилл подошёл к кассе — тогда Мирославская решила прислушаться, ей было любопытно. — Блейзер, пожалуйста, — сказал Одуванчиков, — нет, который красный. Да, вишнёвый, наверное. Со спины он казался точно такой же фарфоровой куклой, манекеном в тёмной парке, которых выставляют на застеклённые витрины в супермаркетах. Стоп, что? Блейзер? Одуванчиков никогда не пил алкоголь. Что за фигня… Сегодня они уже виделись в школе, по этой причине Кирилл, совершив покупку, просто прошёл мимо. Алёна обернулась на застеклённую дверь магазина с каким-то озадаченным выражением лица. Потом они стояли с Широкаловым за углом магазина. Денис курил. Вновь пошёл снег, на улице уже начинало темнеть. Широкалов молчал, а Мирославская не могла и представить, что сейчас можно спросить. — Да серьёзно давай, Алёнка, — Денис словно поймал её мысль. — Чего? — Устроим что-нибудь. — Сейчас? — Да нет, на твою днюху. — Ну, например, что? — Надо снять хату и устроить вписку. — Может, не надо? — Ну, а как же? Это ведь день рождения. Надо отмечать. Алёна чуть попятилась, а потом высунула свой покрасневший носик из-за угла, чтобы осмотреться. Она всегда кого-то ждала. Она всегда предчувствовала, что обязательно с кем-нибудь встретится. Каждый раз, когда выходила гулять. Каждый раз, когда приходила именно сюда, поближе к своей школе. — Я не умею отмечать. — Ну, — Широкалов почесал пальцем у виска, — надо научиться. — Для чего? — усмехнулась Мирославская. Широкалов подумал, потом похмыкал, потом затянулся и резко начал кашлять, громко кашлять, словно его сейчас стошнит. — Чего ты? — насторожилась Алёнка. — Да бля… — ответил Широкалов, когда пришёл в себя, — я не в то горло вдохнул. — То есть? — Ну, помнишь, когда водку пьёшь и ощущение такое, словно не в то горло она попала. Дерёт всё. И горло, и мозги одновременно. — Я не пью водку, поэтому не знаю, — скромно прожужжала Алёна. — Ну, тогда забей. Вдохнул я не туда, короче. Потом Широкалов собрался идти домой. Алёна попрощалась с ним, он подошёл и легонько хлопнул ей по плечу, а потом удрал, как хромой воронёнок. Алёна осмотрелась ещё раз, когда вылетела вслед за ним из-за угла. Она снова заглянула за стеклянную дверь магазина в надежде, что пока они курили за зданием, кто-нибудь знакомый вновь туда зашёл. А потом было только тёмное небо, вразброс летящие снежинки и ничего, кроме сонной дороги домой. Одуванчиков и «Блейзер». Вообще не сходится. Ну, допустим, Одуванчиков и какой-нибудь «Старый мельник» — ещё сходилось бы. Ну… возможно. А это дерьмо, что пьёт Вероника и вся Феликсовская компания — нет. Ну точно нет. * * * Девятого декабря на первых уроках Алёна вновь сидела с Яном. — Я не хочу это записывать, — прожужжал недокореец, когда они с Мирославской озирались по сторонам и наблюдали, как практически все одноклассники старательно записывают за словами Валентиной Михайловны. — Даже если ты не сдаёшь биологию после одиннадцатого, тебе это пригодится хотя бы для теста в конце полугодия, — шепнула Мирославская. — Ты в учебник посмотри, — ответил Ян. — А чего? — Да она по учебнику диктует. Зачем она это делает? После того, как Алёна заметила ту же самую фразу в параграфе, который сейчас был открыт в учебнике прямо перед её носом, она вновь посмотрела на первые парты и заметила, как Каширин с непосредственным выражением лица глядит на биологичку. Его ручка с самого начала урока валялась в закрытом пенале. Он порой даже дату в тетради не записывал. Мирославская всегда испытывала облегчение, когда видела, что не только она в какой-то степени нарушала дисциплину. В её голове сразу протекали разного рода сценарии. Допустим, Валентина Михайловна обвинит этих троих за то, что они сидят, сложа руки. Но Каширин сразу вступится, потому что он наверняка тоже заметил, что биологичка прямиком из учебника всему классу диктует. После биологии они сидели в том же самом кабинете. Их предупредили, что в начале урока будет двадцатиминутный тест на определение возможной будущей профессии. Вопросы были интересные: многие касались хобби, отношений в коллективе, общения с посторонними людьми, научных увлечений и того подобного. Алёнка закончила записывать цифры в бланк, но не решалась пойти сдавать его сразу. В итоге с места первым сорвался Никольский, за ним — Широкалов, потому что, вероятно, от балды что-нибудь написал. Самыми медлительными оказались Тетрадкина, Антонова и Кулаков. Ян пошёл сразу же после того, как привстала Алёнка. Но она опять села, осмотрелась по сторонам, пронаблюдала какое-то время за Одуванчиковым, который тоже ёрзал задницей по табуретке, не решаясь сдвинуться с места. А потом Мирославская поднялась в одно время с Кириллом и всё-таки сдала бланк на учительский стол, за которым сейчас сидела какая-то студентка из педагогического колледжа с высоким хвостом на затылке и маленьким курносым носом. Яну подошла профессия, связанная с маркетингом. Мирославской — профессия, связанная с преподаванием. Она сразу смутилась, узнав об этом. Она не умела излагать собственные мысли, не умела спокойно общаться с ровесниками и даже с детьми. На перемене Тетрадкина с довольным лицом пронеслась мимо учительского стола и подбежала к парте Кирилла. — Что у вас? — Я — будущий айтишник, — довольно хмыкнул Рубцов. — А ты, Кирилл? — переспросила Аня, словно ей показалось, что Одуванчиков не расслышал вопрос. Он крутил что-то в руках, смотрел в свои ладони и был отвлечён. — Я… Не знаю. Фигня какая-то. — А я — архитектор. Поняли, да? — засмеялась Тетрадкина, словно ей показалось, что она произнесла что-то смешное и одновременно удивительное. — Понятно, — напряжённо ответил Пашка Рубцов, словно желая, чтобы Анька поскорее от них отвязалась. — Ну Кирилл, расскажи нам, интересно же, — продолжала Тетрадкина. — Да не хочу, — пробубнил Одуванчиков. Рубцов подвинулся к Кириллу поближе и уставился в его бланк. — Воу… Это, кстати, вполне реально. — Чего там? Ну чего там? — тряслась, как рожающая куропатка, Тетрадкина. — Творческая профессия, — произнёс Рубцов, — будешь каким-нибудь философом. Или писателем. Или стишки сочинять будешь. — И жить на вокзале. — Да ладно тебе, не все писатели и поэты бедствуют, — Пашка легонько ударил фарфорового принца по плечу. Кирилл отвернулся к окну. Мирославская наблюдала за ними всё это время. Её до сих пор донимал вопрос по поводу «Блейзера». После урока она пошла за школьный угол с Широкаловым. Рядом с ними тусовались какие-то восьмиклассники и ещё парочка из одиннадцатого. — А где Пипа и Жека? — спросила Алёна. — У них физра сейчас, на другом крыльце чей-поди курят, — ответил Денис. — Чего ты к ним не пошёл? — Да нахера? Здесь тоже прикольно. — Ты просто не хочешь видеть Веронику после вчерашнего? — Да не, чё ты, всё замяли давно, — ответил тюлень, — я вообще не обижаюсь, это просто Новодранова такая вспыльчивая. Я им, кстати, всё рассказал, они уже в курсе, я им подробненько так идею изложил, а они говорят, что да, согласны, сложатся, кто сколько сможет. Так что я с ними договорился, а Пипа говорит, можно у деда на день гараж занять. Или квартиру одну снять, это на Полтавке. Там однушка на первом этаже и соседей вроде как нет, шуметь можно. Только там нужно кого-то совершеннолетнего найти… — Чего?! — Ну как это, чего? — ответил Широкалов, — я о днюхе твоей. Будем вписку устраивать. — Почему ты сразу не мог у меня спросить?! Я ещё не решила, блин! — вспылила Мирославская. — Да чё ты, они же тоже сложатся… Это просто варик на будущее… Если не получится — плюнем, но надо же иметь варики запасные. А вдруг ты передумаешь, а уже поздно будет, и хату кто-нибудь займёт на этот день… — Ой, блин… — Ну да ладно тебе, Мирославская, — улыбнулся Широкалов, растянул на половину лица свою кривую, нелепую улыбку. Два маленьких глаза выглядывали из-под капюшона, словно уверяя её, что зря она сейчас обрубает все варианты. — Я не знаю, я даже с родителями не говорила… — Да нафига родителям-то знать? Скажешь, что в кафе пошла, в кино, ещё куда-нибудь… — В кафе, которое работает до полуночи? В шестнадцать лет? — Ну… или к подружке какой с ночёвкой ушла. День рождения же. Что они, не поймут, что ли? — Я не знаю. — Или тебе Фельку позвать надо будет? — Широкалов извёрг громкий тюлений смешок. — Он-то здесь при чём? — Ну я не знаю, у вас там какие-то шуры-муры, — Денис пару раз пожал плечами, но продолжал как-то глупо улыбаться. Алёнка бежала по лестнице, ведущей в правую рекреацию. Все мысли были только об одном. Да, конечно. Она с самого начала решила обдумать предложение Широкалова только потому, что у неё был шанс организовать вечеринку, на которой будет присутствовать Феликс. Именно по этой причине она не отказала Денису сразу же. У неё был шанс поговорить с ним ещё раз. Да боже мой, хотя бы просто его увидеть, потому что он пропал из её жизни, он уничтожился, он стёр себя сам, он больше в ней не присутствовал. Мирославской слишком хотелось вернуть его присутствие. Алёна зашла в туалет. Ну конечно же! Если всё получится, то они обязательно поговорят. Он когда-то сказал, что не может говорить, когда он трезвый. В тот вечер в роще он не был особо пьян. И тогда, когда они виделись в последний раз. На заброшке. А в этот раз родители обязательно подарят ей немного денег, которых хватит на то, чтобы сложиться с ребятами и снять квартиру, а потом — купить что-нибудь алкогольное, хотя она не совсем разбирается в алкоголе, но будет можно… — Да, конечно… Алёна прислушалась. Кто-то говорил знакомым голосом в одной из туалетных кабинок. Видимо, кто-то просто не заметил, что она вошла. — Да, она меня не отлаяла… Ну нет, всякое возможно… Я имею в виду, что я никогда ещё пьяным не заваливался домой… Нет, я просто переживал, но зря… Ага… Одуванчиков. Да. Точно. — Ну, она посмеялась… Я думал, она мне реально даст… Ну, пиздюлей. Последнее слово он практически прошептал. Наверное, не привык ругаться матом. — Он у меня остался, кстати… Да нефиг было столько пить… Да, я его забрал… А паспорт в куртку ты положил… Да… Ну я точно видел… Мирославская закусила губу, бесшумно прислонилась к стене и продолжала слушать. — Сегодня? Можно будет вечером завалиться… Они в шесть приходят… Ну я не знаю… Кира? Да не, я не думаю, что она тебя теперь считает… Да нет… Она хорошая… Ты её просто не знаешь… — Потом он усмехнулся. — Я позвоню, — спустя секунд двадцать сказал он. Вероятно, до этого прослушивал чей-то голос по ту сторону провода. А потом слишком быстро щёлкнул замком и отворил дверь, когда собрался покидать туалетную кабинку. Одуванчиков вышел, улыбаясь самому себе и не замечая Алёну, а она не двинулась с места. Она продолжала наблюдать. Так пристально, недоверчиво и одновременно удивлённо наблюдать. И когда Одуванчиков столкнулся с ней взглядом - полным непонимания и какой-то странной подозрительности - он опешил и чуть было не поперхнулся. Он заметил за собой, что слишком широко сейчас улыбался. Ему стало неловко. Мирославская продолжала смотреть. На его левом запястье был до жути знакомый деревянный браслет. — Что ты на меня так смотришь? — не ожидая от себя, спросил Кирилл. Он остановился в дверном проёме между помещением с раковинами и туалетными кабинками. — Что ты забыл в женском туалете? — спросила Мирославская с такой интонацией, словно спрашивала: «кто это был? с кем ты говорил?» — Это общий туалет! — ответил Кирилл с такой интонацией, словно, если бы обо всём знал, мог сказать: «Феликсу». — Ты запираешься в кабинке, чтобы разговаривать по телефону? — спросила Мирославская с такой интонацией, словно спрашивала: «кому ты вчера покупал Блейзер?» — Да подумаешь! — вновь выплюнул на Алёнку Кирилл с такой интонацией, словно, если бы обо всём знал, мог ответить: «ему». — Что у вас происходит?! — Я не знаю, о чём ты! — ответил Кирилл. Он нервно закатил глаза и вылетел из туалета. Он не мог отвечать замысловато. Он просто априори не мог знать, что она обо всём в курсе. Он отвечал на вопросы, которые ему поступали. Он не понимал, в чём дело. Если в мыслях Алёнки сейчас всё запуталось, всё ушло к чертям, если она сейчас горела от странного шока, то Кирилл вообще ничего не понимал. Ему сначала было так радостно, а потом какая-то назойливая одноклассница решила до него докопаться. Мирославская забежала в ту самую кабинку, уселась на подоконник, сложив руки на груди. Она открыла последние сообщения от Феликса и вновь пролистала их на самое начало. Она их перечитала. Она посмотрела в окошко. Она заметила курящую у второго крыльца Новодранову и Юльку. Она смотрела на голые деревья и на падающие снежинки. Рисовала взглядом круги вокруг ларька с пирожками. Кусала ноготь указательного пальца. Нервно стучала зубами.