Лежать и просто ждать весну

Запись на листке в клеточку, вырванном из тетрадки по химии вечером девятого декабря: «Он никогда не умел нравиться людям. Нет, конечно, он и не пытался никому нравиться. Его замечали учителя в школе, когда говорили, что считают его одним из лучших учеников класса, когда демонстрировали его работы по алгебре, а он закрывал лицо ладонями, чтобы никто не видел его смущения в этот момент. Он, быть может, нравился кому-то из своих приятелей. И цеплял меня. Но чем? Тем, что он — кукла? Человек без эмоций. Задумчивый красивый мальчик. Я помню, как не могла смотреть на него в те моменты, когда он случайно смотрел на меня. Было стыдно за то, что я вообще столкнулась с ним взглядом. Что я заставила его подумать о том, что в этот момент на него смотрю, а значит, думаю о нём. Иногда я пытаюсь заставить себя испытать то же самое, что и раньше. Если бы кто-то спросил меня, зачем я это делаю, то я бы ответила: не могу разобраться. Не могу понять, зачем вообще человеку даны эти странные чувства. К Феликсу я чувствую одно. К нему чувствовала абсолютно иное. Словно Кириллу я хотела что-то доказать. Словно я чувствовала, что он слишком много о себе думает и тем самым не замечает, что в девушках, подобных мне, тоже есть что-то, о чём стоит задуматься. Мне тогда казалось, что он всех девчонок считает недостойными себя. И хотелось доказать не только ему, но и всему миру — всем мальчикам, подобным Одуванчикову — что в этих наивных на их взгляд девчонках есть гораздо больше. Душа девочки — необъятное море. Душой девочки можно по-настоящему проникнуться. Великое удовольствие — влюбиться в девочку, разгадывать её миры, читать по глазам и оборванным фразам, пытаться узнать чуть больше… К слову… разгадать меня решился только Феликс. Мои чувства к Одуванчикову нельзя было назвать любовью, потому что я мечтала не укрыть его от проблем, не помочь ему в чём-то, не поддержать его, а изменить. Изменить его мнение о самом себе. Изменить его закоренелый взгляд на жизнь, который меня бесил. Не знаю, зачем мне это было нужно. Словно я была бы рада на тот момент, если бы смогла повлиять на него до такой степени, что он бы подал слабину, что он бы решил, что я действительно права. Какая-то чушь, но я понимаю, что всё абсолютно так…» * * * Подозрительно себя чувствую, когда направляюсь тем же вечером к экрану своего компьютера. А когда открываю на рабочем столе браузерский ярлык, я почему-то оглядываюсь, словно ощущая, что в этот момент кто-то за мной наблюдает. Я точно знаю, что отец сидит на диване и смотрит какую-то политическую передачу, а мама на кухне дочитывает «Три товарища» Ремарка и пьёт кофе из турки. Никто не может следить за мной. Вбиваю в строку поиска «грушевая», и она мне сразу выдаёт последнее, что я открывала. Захожу на свой профиль. На аватарке всё тот же козлёнок с красными глазами и нимбом над головой. Потом нахожу ссылку на окно личных сообщений. Сразу вижу последний и единственный диалог. Разворачиваю историю сообщений. Пробегаю взглядом вверх и вниз. Мои руки оказываются на клавиатуре быстрее, чем я успеваю что-либо сообразить. Я начинаю набирать какую-то бессмыслицу, а потом вновь стираю. Я закрываю глаза. Во мне чего-то нет. Во мне нет чего-то, что есть в нём. Я всегда чувствую присутствие Феликса. Как будто он до сих пор продолжает читать мой дневник. Как будто он слышит мои мысли. Как будто я могу случайно обернуться, никого не заметив, но он точно будет где-то за спиной. Невидимым. Или сидеть у меня в голове. Смотрю в отражение зеркала. Хочу содрать с себя этот розовый халатик, распустить волосы и посмотреть, на что я похожа на самом деле. Оценил ли бы он это? Влюбился ли бы он в это? Я хочу переодеться. Хочу, чтобы я шикарно выглядела даже дома. Это вселит в меня уверенность. Ну, если он действительно умеет перевоплощаться в невидимое существо и жить в моей квартире, он бы всегда видел меня ухоженной, симпатичной. Либо я действительно схожу с ума… АНТРАДКИНА: «Мне серьёзно нравится последняя глава… Скажи, пожалуйста, как долго придётся ждать продолжения?» АНТРАДКИНА: «Прости, если я тебя отвлекаю» Я отхожу от компьютера. Смотрю на часы. Нужно срочно лечь спать. И плевать, что завтра не в школу. Просто хочется как можно больше времени провести во сне, чтобы ровно такое же количество часов не знать, что именно он ответит и как быстро он это сделает. Я расправляю свою кровать. Потом иду в ванную. Беру с собой мобильник. Вновь открываю «Грушевую бомбу» и обновляю профиль. Тишина. Ни одного нового сообщения. Я быстро выхожу и случайно нажимаю на диалоги сообщений моего телефона. Вспоминаю про Каринку. АЛЁНА МИРОСЛАВСКАЯ: «Ты на выходных дома?» КАРИНА РОМАНОВА: «Да. Придёшь завтра? Надо что-то обсудить» АЛЁНА МИРОСЛАВСКАЯ: «Что обсудить?» КАРИНА РОМАНОВА: «Просто приходи завтра. Появилась одна мысль, которую стоит обсудить» Я возвращаюсь в свою комнату и забираюсь под одеяло. Мне одновременно душно и холодно. Что, интересно, Романова собралась со мной обсуждать? Я долго ворочаюсь, думая о том, как скоро мне ответит Одуванчиков. У меня начинает сводить живот так, словно я голодна. Побаливает желудок и очень хочется пить. Я ворочаюсь до тех пор, пока мама не ложится спать, а отец выключает телевизор и уходит в душ. Я встаю, нащупав ногами тапки. Я прусь на кухню, и у меня такое чувство, что я серьёзно спала всё это время, но точно помню, что я не засыпала. Я щурюсь, как только включаю свет на кухне. Он обжигает мои глаза и заставляет потереть полузакрытые веки. Я нащупываю рукой чайник, потом просто беру кружку и наливаю ледяной воды из-под крана. Вернувшись в кровать, я вновь беру в руки мобильник. Кирилл молчит. Вот чем он сейчас занят? Уламывает Феликса на свиданку? А, может быть, свиданка уже состоялась? Или конкретно сейчас они, предположим, гуляют где-нибудь вместе. Феликс ему рассказывает о какой-нибудь фигне, какую он обычно творит со своими дружками. Рассказывает ему про Кисляка, про что-нибудь ещё. А Кирилл просто спаивает его, чтобы поцеловаться. Господи, какие отстойные мысли. Одуванчиков — трус. Он никогда не станет этого делать. Даже если захочет — не сможет. Возможно, я изначально всё неправильно поняла. Может, Кириллу нет до него дела? Тогда зачем он пытается с ним общаться? Я по голосу слышала, что он смущался, но все равно пытался продолжить их разговор. Убедить его в чём-то. О чёрт, а если Феликс прочитал самые первые записи и знает о том, что мне нравился Одуванчиков, а теперь хочет ему об этом рассказать? Нет, мне нет до этого дела. Совсем. Да, смейтесь надо мной оба… Я вновь закрываю глаза. Эй, Андреев… Эй, веснушка! Ты принадлежишь мне? А принадлежал ли ты какой-нибудь другой девчонке? Ну, хотя бы когда-то. Я ведь должна сейчас ныть и переживать из-за того, что ты меня оставил. Но я не могу. Ты слишком много знаешь про меня, чтобы я поверила в то, что ты для меня — полностью чужой человек. Весна заполняет все мои мысли. Да, сейчас только начало зимы, но… Ты помнишь, как физичка начала кричать мне: «Хэй, Мирославская, на дворе не март!», а ты скользил рукой по моей коленке, смеялся, как будто все так и должно быть? Я чувствую твои прикосновения. Каждый день я чувствую их снова. Стоит мне только задуматься, идти куда-то и смотреть перед собой, в пустоту, и я сразу вижу тебя. Я знаю, как ты смеёшься. Господи, у меня до сих пор в голове твой сладкий голос. Я знаю, что ты ассоциируешься у меня с маленькими молочными шоколадками. С ванилином, которым посыпают только что испечённый сладкий пирог. Феликс, ты просто должен об этом знать. И если ты сейчас читаешь мои мысли, то просто знай, что я никогда в жизни не поверила бы чужим словам, если бы ты позволил себе доверять Алёне Мирославской и рассказывать ей обо всём сразу. Я люблю тебя. Слышишь? Мне так сладко всё это осознавать. Я помню нашу первую встречу. О Боже, я помню её. Я помню, каким ты был холодным, спешащим на урок и сталкивающим в сторону всё лишнее на своём пути. Если бы я только могла сейчас дотронуться до тебя, ощутив твои волнистые тёмные волосы, касающиеся моих ладоней. Я так хочу, чтобы ты вдруг потерял сознание, когда мы вновь окажемся рядом. И тогда бы я положила твою голову себе на ноги, опустившись на коленки. И я бы не могла оторвать от тебя своего взгляда. Я могла бы прикасаться, трогать, ощущать, безмерно вдохновляться твоим присутствием. Понимаешь? Я так хочу знать, что с тобой сейчас всё в порядке. Именно сейчас. И что я ещё вспомню, как это — прикасаться к тебе. Смотреть на твой аккуратный нос. На твои веснушки. Я не только вспомню это, я постараюсь ощутить всё это вновь. Я заставлю тебя однажды стать моим. Хотя бы на одну минуту. Слышишь? И если всё к чертям обломится с моей праздничной вечеринкой — я не знаю, как буду жить. Я буду жить как-нибудь, но в моей душе что-то расколется. Разломится на части. Потому что есть всего один шанс. Есть шанс того, что я снова увижу тебя настолько близко. * * * Утром десятого декабря меня будит звук входящего вызова. Это была Каринка. Она сказала мне, что я должна появиться у неё сегодня к обеду, потому что ближе к вечеру Романова вместе со всей семьёй едет к родственникам в соседний город. Мама приготовила омлет с маленькими колбасками, по форме напоминающими солнышки. Я точно знаю, что никто не готовит лучше, чем моя мама. Я сижу на табуретке, стучу вилкой по тарелке, пытаясь заложить в себя порцию завтрака, и допиваю горячий какао. Отталкиваюсь ступнями от линолеума, табуретка начинает скользить, пятится назад. Я слышу, как её противный скрип заполняет всю кухню. Включаю телевизор и сразу же натыкаюсь на новогоднюю рекламу кока-колы. Скоро моё шестнадцатилетие. И всё-таки… Феликс и Кирилл Одуванчиков — это невозможно. Феликс не может повестись на Кирилла. Всё равно Андреев — задира и отчасти гопник. Нет, если представить типичного гопника, он бы всплыл в образе пацана в китайском «Адидасе» с двумя полосками по бокам спортивок, с выбитыми зубами и противным лицом. Но я знаю, что улица была Феликсу второй матерью. Улица его воспитала. Наказывала, поощряла. И всё, что знал он теперь, всё, в чём он был убеждён — всё это брало истоки из его личного опыта, из опыта уличного беспризорника. Воспитанника улицы. И будь ты самым красивым мальчиком с района, и будь ты с голосом, наполненным сладкой хрипотцой, и пускай даже хорошенькие девочки, умирая от скуки на уроках, сгорают от стыда, случайно столкнувшись с тобой взглядом, ты всё равно остаёшься предан тому, что ты делаешь и во что веришь. Будешь продолжать гнуть свою линию, если тебе что-то не нравится и ты привык доводить дело до конца, будешь отстаивать своё мнение, будешь стойким и крепким. Будешь выбирать то, что близко тебе — именно тебе, а не кому-то другому. Я даже боюсь сесть за стол, когда возвращаюсь в свою комнату, чтобы проверить, есть ли новые сообщения на «Грушевой бомбе». Осторожно присаживаюсь. Мой взгляд падает на любимую книжку Дженни Даунхэм «Пока я жива». Беру её в руки и поглаживаю жёлтую обложку. Потом вновь открываю вкладку и оказываюсь на форуме. МАРК СТИЛ: «Я пишу по мере того, как появляется вдохновение. Думаю, глава не заставит себя долго ждать. Спасибо, что интересуешься» АНТРАДКИНА: «Слушай, всё-таки ты настолько правдоподобно пишешь… Неужели эта история серьёзно не основывается на реальных событиях?» МАРК СТИЛ: «Нет, не основывается. В реальности этого не происходило. Иногда бывает так, что я могу заметить в толпе кого-то, кто послужит мне музой для написания новой главы… Но это редко» АНТРАДКИНА: «То есть, тебя вдохновляют определённые люди, похожие на твоих главных героев?» Мне хочется начать биться головой об клавиатуру, когда я отправляю последнее сообщение. Я слишком его достаю и уже заранее знаю, что он мне не ответит. Одуванчиков, ты — сволочь. Зачем ты отбираешь то, что принадлежит мне? Слышишь, фарфоровая кукла? Когда-то ты был мне важен. Когда-то я серьёзно не могла пялиться в доску на уроках, потому что мне было невыносимо, если я прекращала слежку за тобой. А теперь я дышать не могу. Потому что этот солнечный мальчик ворвался в мою жизнь так быстро, что я не успела ничего осознать. Луна не должна красть солнце. Мне необходимо солнечное тепло, а скудный блеск яичного желтка в тёмных и таких далёких небесах мне вообще не сдался. Ты всегда будешь светить этим скудным и несчастным светом. Ты всегда будешь на волне одиночества и медленного умирания. Ты всегда будешь независимым в этом своём одиночестве. Будешь оставлять свои секреты пылиться в голове или выбрасывать их в интернет. Высмаркивать из себя по главе. Пахнуть своей скудной и полупрозрачной красотой. А солнце — это Феликс. Это что-то более ясное. Более светлое. Озаряющее каждого, кто с ним столкнётся. Феликс — это любовь. Ядрёная, пугающая, но чувственная. Феликс — это вечная борьба. У тебя борьба — с самим собой. У него же — со всем миром. Но луне не дано выходить на небо с солнцем одновременно. Ты можешь бережно хранить свои чувства, коллекционировать их, когда касаешься своим тусклым светом его звёзд. Ты можешь любоваться и наблюдать. Но тебе не дано коснуться его самого. Ты никогда не сможешь победить. Тебе не дано пленить взглядом галактики. МАРК СТИЛ: «Один определённый человек» АНТРАДКИНА: «Всё-таки у тебя есть… чувства к человеку, с которого ты списал образ Андрея Феликсовича, правда же? Если, конечно, его образ был с кого-то списан. Надеюсь, я правильно тебя поняла» По двести раз перечитываю это перед отправкой. Всегда чувствую, что в любое время могу спалиться. АНТРАДКИНА: «Прости ещё раз, если я задеваю личное» Он молчит. Забираюсь на подоконник и слежу за выходящими из дома соседями. Я смотрю на заснеженный двор, любуюсь видом замёрзшей вдалеке речки. Кирилл идёт вперёд по дороге, подскальзывается и падает. Кирилл подходит к уличному фонтанчику и промазывает, когда нагибается, чтобы глотнуть воды. Вода обрызгивает всё его фарфоровое лицо. Фарфор размокает, краска стекает, на месте лица у Одуванчикова какая-то мазня. Словно его разукрашивал двухлетний ребёнок. Кирилл летит вверх, старается добраться до последних этажей и приземлиться на крышу. Он путается в проводах и падает. Кирилл выходит из класса, потом оборачивается, чтобы заметить, смотрит на него кто-нибудь или нет. А потом впечатывается затылком в дверной косяк. Кирилл жуёт арбуз и проглатывает семечку. Он давится и умирает. В любом случае Одуванчик умрёт. А Феликс не умрёт никогда. * * * Я сижу в гостях у Романовых. Лариса бегает из угла в угол. Карина ушла на кухню, чтобы сварить мне кофе. Я люблю Романову младшую — такая непосредственная, мелкая, смешная. Одевается так глупо, а считает, словно это круто. Вечно орёт на Карину, словно та уделяет ей недостаточно внимания. — Ну почему нельзя?! — слышу я, когда Лариса исчезает за поворотом в кухню. — Потому что у тебя экзамен скоро! — кричит в ответ Карина. Я слышу, как на кухне журчит вода. — Да я через час вернусь домой! — Через час мы уже поедем, ты не успеешь! — Я не буду играть при Алёне! — Алёна не будет тебя слушать, блин! Как будто Алёне есть дело до твоей кривой игры! — Я нормально играю! И не дразни меня! Спустя несколько минут подруга уводит меня в свою комнату. Я слышу, как Лариса закрывает дверь в зал, а потом возвращается к нам и спрашивает, как долго мы будем сидеть здесь. Романова старшая кричит на неё, что мы останемся сидеть в комнате и ничего не услышим. Лариса визжит. Карина выходит из комнаты, оставляя меня. Я слышу, как младшая начинает ещё сильнее истерить, после чего Карина угрожает ей, что сейчас позвонит отцу. Лариса затыкается, а потом начинает плакать. — Детский сад, — выдыхает Карина, когда возвращается ко мне. — А что произошло? — Она не хочет заканчивать музыкалку. Хочет бросить. — Уф, — протяжно отвечаю я, когда понимаю, что мне нечего сказать. Я смотрю на неё и понимаю, что меня берёт невыносимая белая зависть. Вспоминаю себя в розовом халатике, с лохматыми волосами. Каринка всегда такая прилежно-красивая, чистая. Даже сейчас, в этих милых тёмных шортиках на шнурках и майке с ланью. — О чём ты хотела мне рассказать? — спрашиваю, когда вспоминаю её вчерашние сообщения. — Когда? — Ну, ты писала мне, что… — Ааа, — отвечает она мне перед тем, как я ещё не успела окончить фразу, — да я о празднике твоём. Я придумала что-то интересное. В этот момент я слишком любопытна, но в то же время вспоминаю недавние слова Широкалова. — Допустим? — Нужно устроить девичник. Линда, ты и я. Напьёмся, как в прошлый раз. Будем рассказывать друг дружке какие-нибудь стыдливые и романтичные истории. Закажем пиццу. Смотри, пятнадцатое число ведь на пятницу выпадает. — Да, — отвечаю. И в этот момент начинаю нервничать. Нет, пожалуйста. Пожалуйста, пусть она не будет злиться, если узнает, что у меня на этот день уже есть другие планы. — Вот. Думаю, можно организовать что-то подобное, — Карина потирает ладони, — помнишь, в прошлом году как-то тухло всё прошло? Ну, мне так показалось. Вернее, круто было, но можно было бы ещё что-то добавить. Блин, меня раздражает мой ноготь, я сейчас вернусь. Я слышу, как Лариса продолжает рыдать где-то в ванной. Карина выходит из комнаты в поисках маникюрного набора. Но я чувствую, что сейчас зайдёт к младшей сестрёнке и поговорит с ней. Я ёрзаю на стуле. Беру в руки мобильник и обновляю «Грушевую бомбу». Новых сообщений нет. Ну, а с чего бы им было взяться? Кирилл, естественно, не напишет мне ничего. Карина возвращается ко мне. Спустя минуты две я начинаю слышать, как в зале тихонько запевает фортепиано. — Так вот, у меня как раз в пятницу родителей дома не будет. Лариска, может быть, с нами посидит. А вообще её можно отпустить с ночёвкой к соседке. Ну, я улажу этот вопрос. В общем, квартира у нас уже есть… — Слушай, я… — Чего? Карина удивляется — наверное, её смутило моё виноватое выражение лица. — У меня уже другие планы появились, — выдыхаю. — Опять темнишь… Ладно. Выкладывай. — Ну… Боже, а можно мне ещё кофе? Проходит какое-то время, Карина вновь топчется у плиты. Мы сидим на кухне, а я всё ещё боюсь открыть рот и заговорить. Ну, потому что ещё ничего не понятно. Может, Широкалов меня просто кинет с этой идеей. Тем более, осталось каких-то… Пять дней. Нужно было заранее квартиру снимать. Как минимум — за неделю. Подготовиться к веселому девичнику, который не кажется мне действительно весёлым — дело пяти минут, на самом деле. Учитывая, что на нём будут только две мои подруги и я. — Можно будет ночью погулять. Это нужно, чтобы ты отпросилась у родителей. Может, в клуб заглянем. — Нам даже восемнадцати нет. — Ну… найдём выход. Я слышала, что в караоке даже малолеток пускают. А там до двух ночи по пятницам открыто. Когда Каринка загорается собственной идеей, остановить её становится сложно. Вернее, страшно. Потому что ты боишься разочаровать. Я качаю ногой, сидя на табуретке. Наблюдаю за бегущими стрелками настенных часов. Когда подруга принимается разливать кофе по кружкам, она вдруг сталкивается своим воодушевлённым взглядом с моим нервным выражением лица. — Ты не хочешь, что ли? — Да хочу, только… Погоди, мне надо руки сполоснуть. Романова не успевает ничего ответить. Я просто встаю с табуретки и ровно в такт мажорным вариациям Лариски, играющей в зале на фортепиано, перемещаюсь по коридору, сворачивая в ванную. В ванной пахнет детскими слезами и ландышевым мылом для рук. Я охлаждаю лицо водой, совершенно забывая, что накрасилась. Смываю следы потёкшей туши с пальцев и щёк. Я понимаю лишь одно: мне нужно делать выбор. Либо согласиться с Каринкой, которая возьмёт на себя ответственность проведения моей вечеринки. Либо же наплевать на доброту единственного человека, который старается для меня и хочет видеть меня счастливой. И выбрать план Широкалова. Напиться с этой компашкой, затащить на тусовку Феликса и… Конечно, Мирославская. Ты ведь так хочешь выбрать второе. Ты так хочешь выбрать их компанию. Это же так сладко, в отличие от предложения Каринки. На тёплой девичьей тусовке не будет ничего, что делает тебя по-настоящему счастливой. Ты ведь не умеешь ценить своих подружек. Тебе нужно, чтобы обязательно случилась какая-то охрененная вещь. Тебе хочется поцеловать мальчика, которому теперь по-барабану. А ты ведь помнишь, как он целует. Ты помнишь всё. И тебе ни капельки не стыдно перед собой. Не боишься того, что он сейчас так много знает о тебе, но ему наплевать. Конечно же, слюни Андреева куда важнее, чем присутствие любимых подружек в твой главный день. Чем их безвозмездная доброта. — Ты чего там делала? — заинтересованно спрашивает Каринка, когда я возвращаюсь на кухню. — Думала, — говорю. — Над чем? — Я хотела отметить день рождения немного иначе. — Каким же образом? Карина задаёт этот вопрос вполне спокойно, будто бы не подозревает. Не подозревает, какую фигню я могу на этот раз сотворить. Чью компанию выбрать на этот раз. — Хочу кое-кого позвать. — А этот «кто-то» снова общается с тобой? — Нет. И усмехаюсь. Она поняла, о ком речь. — Тогда… — Просто я договорилась отметить с его друзьями, и… — Серьёзно? — Да, но и тебя позвать. Думаю, всё должно получиться, потому что… Нет, ты сейчас считаешь, что они глупые и быдловатые, я это понимаю. Но на самом деле, когда я узнала их чуть лучше… — Ты прикалываешься? Каждый год мы организуем твою вечеринку вместе, а теперь ты… А, то есть первым делом ты позвала своих новых приятелей, и только тогда, когда я предложила помочь тебе, ты вспомнила, что нужно позвать и меня… — Нет, я не дала им согласия, просто… Карина начинает стучать ложкой, размешивая сахар. — И ты подумала, что я соглашусь? — А почему бы и нет? — Серьёзно? Ты думаешь, я хочу с твоей шпаной поближе познакомиться? Нет. Я молчу. — Даже ради твоей любви к Андрееву. Всё равно — нет. — А в чём проблема? — Я только что ответила на твой вопрос. Я просто не хочу с ними знакомиться. Общаться. Я не хочу их слышать, не хочу их видеть. Они мне омерзительны, но ничего личного. Ты ещё и Широкалова решила позвать, да? Я подозреваю… — Ну, Широкалов и предложил, если честно. — А, то есть, идею сраного Широкалова ты сразу приняла… — Карина! Ты так себя ведёшь, словно это не мой праздник. Словно девичник организуется в твою честь. Я имею полное право провести этот день так, как я этого хочу. Понимаешь? Романова надулась. Нет, конечно, потом она сказала, что в каком-то смысле понимает меня. Или мне захотелось так думать… Мы сменили тему — начали болтать про её девчонку из книжного, про Линду, про последнюю самостоятельную по физике… Про Лариску, у которой есть все шансы хорошо закончить музыкальную школу. Но всё это время меня раздражал дикий факт: Романова на меня надулась. Это нечестно. Она не может решать за меня. Однако почему я всё ещё чувствовала себя виноватой? * * * Это было уже после обеда. Меня встретила… Новодранова. Я не знаю, откуда она узнала мой номер. Пипа дал, возможно. Я шла, закрывая перчаткой нос. Дул сильный ветер, снежинки бились в моё лицо, я морщилась, но пыталась слушать Веронику. — Мы договорились по поводу той квартиры. На Полтавке которая. Да не, ты не переживай, мы будем тихо себя вести. Если Широкалов балбесничать будет, мы его выкинем просто. Юлька тоже за. Подъедет сегодня вечером, она у бабушки просто сейчас. — Да не, я просто… — Да не очкуй. Надо же затусить, серьёзно… В этот день Новодранова была излишне приветливой. Её спортивные штаны и совершенно неподходящая к ним бежевая меховая куртка были почти полностью сырыми от снега. Вероника то и дело поворачивалась ко мне, наблюдала за выражением моего лица. Я только поддакивала, но всё равно сомневалась по поводу всего. Её что-то волновало — как будто бы у неё появился шанс весело провести пятницу, а тут такая неуверенная девочка Алёна, которую легко уговорить на тусовку. Я устала всем поддакивать, устала быть такой доброй. Однако мысль о Феликсе заставляла меня не сопротивляться и просто плыть по течению. — Ты не думай, я нормально к нему отношусь. На самом деле. Просто в последнее время переживала. Ну, то есть, я не против Широкалова. Просто я боялась за последствия его действий. Блин, он балбес, ты же сама об этом знаешь. Алёна? — Да, да, — отвечала я, убирая от лица перчатку, и тогда вновь ловила попадающиеся на язык мокрые снежинки. — Нам сейчас до заброшки надо дойти. Там хотя бы не дует так. Мне казалось, словно она затыкает себя перед тем, как хочет ругнуться. Ей определённо нужно было моё согласие на их вечеринку. Они, конечно, понимали, что вечеринка должна была быть в мою честь. И я начинала переживать, потому что чувствовала, что дай им своё согласие — и они начнут дебоширить, перевернут всю квартиру, устроят хаос и потом просто сбегут. Тогда я почувствовала какую-то несостыковку. Может, нужно было перемотать время и согласиться на идею Каринки? И послать всю эту компашку в жопу. Им ведь серьёзно не будет дела до того, как я буду себя чувствовать в этот день. Им бы просто напиться. Может, ещё не поздно передумать? — А кто там? — Ну, там все. Кроме Юльки, потому что она у бабушки. Я говорила уже. Приедет вечером. Просто нужно заранее дать добро. Ну, созвониться с владельцами хаты. Денис боится, что хату занять могут. А это просто единственный нормальный вариант. Мы уже сворачивали на дорогу, ведущую к Полтавке — подходили к заброшенной стройке. — Бля, по идее можно было бы и в гараже посидеть. Но там места мало. И соседи орать могут. Мы просто не хотим родителям Пипы неприятностей доставлять. Поэтому квартира на Полтавке — идеальный вариант. Кстати, я тебе с Авито фотки покажу. Сейчас придём и покажу. Заценишь. Не знаю, почему, но я даже не заметила, как сама перепрыгнула ту самую яму, когда мы уже подошли к заброшке. Валил снег, у нас заплетались ноги… — Бля, чуть не свалилась, — захохотала Новодранова, когда мы забрались на первый этаж. Она так неестественно смеялась, словно стеснялась чего-то. Или боялась сейчас произвести на меня какое-нибудь дурацкое впечатление. Боялась, что я передумаю. Мы проходим вдоль по коридору, и я слышу, как со второго этажа доносятся чьи-то голоса. — Пошли на лестницу, — гаркает Новодранова, утягивая меня за руку. Я даже не замечаю того момента, когда она цепко берет меня за ладонь. Впервые так меня коснулась. Неприятно и странно. Словно мы с ней на самом деле дружим. Мы поднимаемся на второй этаж. Их там человек шесть. Или семь. Я не успеваю сосчитать, потому что первым делом замечаю Пипу, который уже несется ко мне, когда видит, что я пришла. Пипа такой восторженно-мокрый — снег тает, стекая с его помпона. Его аккуратный курносый носик порозовел, взгляд отражает внезапно появившуюся радость. — Привет! Ну чего вы? Решили? — Я не знаю, а вы чего решили? Задаю идиотский вопрос. Кстати, кто это поставил меня в не менее идиотское положение? Да, Широкалов сам всё придумал, сам всех подговорил, а теперь где-то там гогочет с гопарями, обсуждает за меня, решалова фигов. — Да я не знаю, а кто снимать-то будет? Вы решили? — Вероника сказала, что… — Ну, — перебивает меня Новодранова, — я ей говорю, что надо кого-нибудь, кому восемнашка есть. Можно у Бобра попросить. Феликс пришёл? — Он там, — Пипа ведёт носом по левую сторону от себя. Тогда я замечаю Андреева, который вообще не увидел, что я пришла. Либо уже увидел, но отвернулся… В любом случае, он уже обо всём знает. Ну блин… Как неловко-то. Теперь подумает ещё, что я опять тусуюсь с его компанией, чтобы тем самым вернуть наше с ним общение. — Пошли про Бобра спросим, пошлииии, — Новодранова впивается в мою ладонь своими цыганскими ногтями, окрашенными в розовый цвет. — Да погоди, — я делаю вид, что спокойна. Однако начинаю пятиться в сторону лестницы. Хочу спрятаться на лестничной площадке. — Да чё ты? — Не знаю, мне нужно вниз. Я вновь бросаю случайный взгляд в сторону веснушки, который сейчас прилип задницей к недоподоконнику второго этажа и обсуждает что-то с Широкаловым и Жекой. Пипа возвращается к парням, но Феликс не замечает его. И, конечно же, до сих пор не хочет смотреть в мою сторону. Он всегда такой лёгкий, раскрепощённый… Он такой настоящий, он словно осознаёт, кем он является. Для Дениса, для Новодрановой… Боже мой, для всех. Для Пипы и Жеки тоже. Он такой уверенный. Он сейчас стоит, руки на груди сложил. Опять в своей милой тёмной шапке. Волнистые локоны обрамляют её края. Он что-то отвечает Широкалову. — Ну, ну… И? — говорит он, но даже когда он это ему говорит, у меня почему-то живот сводить начинает. Чудовищное чувство. Он тянется одной рукой к лицу и начинает кусать себя за мизинец. Свежесть внимательного взгляда — в полуухмылке он продолжает активно слушать, о чём-то думая и представляя. Я тоже хочу укусить его за палец. Или просто продолжать смотреть на это издалека. Пять. Я делаю шаг назад, в это время Пипа о чём-то спрашивает Новодранову, от которой таращит сигаретами. Она сейчас закурила. Феликс морщится и стучит пальцами по своей тёмной куртке с красными полосками. Он такой серьёзный, якобы хочет понять, о чем ему сейчас рассказывает Широкалов. Мне хочется скушать молочную шоколадку. Он не поворачивается — ему вообще нет дела до того, кто там пришёл. Четыре. Возможно, он уже видел меня. Я такая смешная. Я всю жизнь такая смешная. Я не умею стильно одеваться. Я не интересую мальчишек. У меня дурацкая походка. Я кажусь посредственностью. Или простушкой. Или глупой обезьяной. Не знаю, что из этого лучше. Я делаю ещё два шага назад. Голос Вероники раздражает. Я вообще не слышу, о чём там трындит Широкалов. И почему Феликс сейчас ему кивает. И почему Жека такой скромный. Почему он всегда молчит? Он же, мне кажется, куда умнее, чем тот же самый Денис. Он же мог бы сказать что-то хорошее, помочь Феликсу понять тюленьи изложения. Может быть, он опять слушает музыку, хотя делает вид, что подключён к разговору. И весь во внимании. Я не могу долго задерживать взгляд на парнях, которые меня не интересуют. Или же боюсь, что пока буду глазеть на Жеку или Широкалова, или на Веронику Новодранову, или на Пипу, Феликс просто случайно посмотрит на меня. И тогда что-то произойдёт, а я упущу этот момент. Три. Мне нравится, что сейчас меня никто не замечает. Новодранова говорит, что Лёсик слишком много на себя берёт. Не знаю, о чём они говорят в данную минуту. Кажется, я слышала, что они упомянули Журавлёву и девушку Широкалова, Анисименко Настю. Снежинки залетают через дыры в стенах заброшки. Мне нужно быть более быстрой. Я боюсь, что в любой момент он опомнится. Отвлечётся от разговора с Широкаловым. Денис такой большой по сравнению с веснушкой. И смешной. А голос, постоянно отдающий глуповатыми смешками, вполне пропорционален росту и объёму. Такой живой, заполняющий всё пространство вокруг. Такое чувство, что Широкалов всегда пьян. Вероника с Пипой замолкают на какое-то время, но я не успеваю прослушать, что до этого говорил Феликс. И слышу только ответ Широкалова: — Хуёвое дело, брат. Никто никогда не скажет так, как говорит Широкалов. Мне кажется, можно облазить весь мир, но такого, как Денис, просто не найти. Нет, он не идеален, он далеко не идеален, но этот типаж настолько уникален, что его серьёзно больше нигде не встретить. И его простят за любое неловкое слово, потому что он сам не усомнится в том, что сказал какую-нибудь чепуху. Его понимают. — Если Юльку не отпустят, я домой к ним попрусь, — снова начинает болтать Новодранова, уставившись на Пипу в ожидании его реакции. — По сути, я уже… Не, ну я сам могу зайти. Я могу уговорить её маму. Попробовать. Думаю, что… — Да фигня, они не послушают. А вот меня её предки давно знают. Ну, я же лучшая подруга, херня вопрос вообще. — Знаешь, она мне рассказывала, что… — Ко мне больше доверия. Пипа, я не знаю, что она там тебе наплела. Я просто знаю, что ко мне больше доверия, понятно? — Ну посмотрим. Я просто говорю, что помогу. Ну, в случае чего. Два. Широкалов извергает очередную нелепую шуточку. Не знаю, что там была за шуточка — я просто не услышала. Но Феликс улыбается. Феликс улыбается, и я чувствую, что у меня во рту пересыхает. Он улыбается, а челюсть сводит у меня. И скулы болеть начинают. Словно улыбнулся не он. Словно это сделала я. Или смеялась несколько минут подряд. Несколько часов подряд. Один. Феликс накрывает лицо ладонью. Сквозь тонкие пальцы он продолжает наблюдать за действиями Широкалова. Сейчас Денис стоит и изображает какого-нибудь, как бы они сказали, лоха. Наверное. Я не знаю, о чём они там разговаривают. Кого-то дразнят, видимо. Такое чувство, будто бы они не виделись несколько лет. Будто бы у Широкалова скопилась целая куча историй, которыми ему обязательно нужно поделиться. Я выхожу на лестничную площадку. Я разворачиваюсь и выдыхаю. Нет, я не могу так долго стоять там. Феликс в любое время меня увидит. И я покраснею. И буду стучать зубами. И буду думать о том, насколько глупо я выгляжу. И пусть лучше я выйду и продолжу мёрзнуть. Буду ловить языком снежинки. Буду вспоминать о том, как всё было классно, когда ничего и не было. — Алёёёён, — слышу я, когда спускаюсь на первый этаж. За мной спешит Вероника. — Что? Я задаю этот вопрос, совершенно не думая о том, что очень странно поступила со своей стороны, потому что решила уйти. — Ты чего съебалась-то? — А чего? — Да ну тебя. Вот чё ты какая? — Ну… — Нуууу, — передразнивает меня Вероника. Мы сидим на недоподоконнике заброшки, на первом этаже. Парни что-то обсуждают, я отсюда слышу. И смотрю на потолок, когда думаю об этом. Вижу, как какая-то троица малознакомых мне парней из нашей школы поднимается на заброшку и движется по направлению к лестнице второго этажа. Они оборачиваются на нас, в это время Вероника открывает рот быстрее, чем последний парень обратил на меня внимание. — Богомолов, чё ты забыл-то здесь? — Да не твоего ума дела, Фуфырла! Остальные парни начинают ржать. — Пошли в жопу! — говорю я. Мне становится одновременно неловко и весело. Я впервые начала защищать Новодранову. Но парни всё равно смеются, а потом исчезают за поворотом на лестницу. Я надеюсь, что Вероника чувствует облегчение. Но мы какое-то время продолжаем молчать. — Курить-то будешь? — спрашивает она. Так спрашивает, словно хотела перед этим меня поблагодарить как-то, но передумала. Потому что постеснялась. Меня убивает эта чрезмерная скромность в ней, когда есть возможность наладить отношения. Она словно боится быть хорошей. Боится произвести впечатление милой девочки. Интересно, кто убил в ней это? Почему она сделала вывод, что быть хорошим — это мерзко? Быть добродушным — это стыдно? — Ты ведь только что курила, — отвечаю. — Ну, а я тебе предлагаю. — Да я больше не курю, не понравилось. Ну ладно, давай, одну выкурю… И я беру из её рук тонкую Винстон с ментолом. Заметила, что почти все бунтарки, которые пытаются потопить в себе образ хорошеньких девочек, курят Винстон. — Чего ты убежала-то? — Да ну, я не знаю… Такое чувство, что вы решаете без меня, как отмечать мой праздник. — Нет, мы просто хотим, чтобы всё классно прошло. Для этого нужно просто над парочкой вещей подумать. — Например? — Ну, кто по сколько скидывается. Кто вообще придёт. — То есть, вы за меня решаете, кто будет отмечать со мной этот праздник? А если я вообще не приду? — Мы же не собираемся посторонних звать. Ты чё, думаешь, что мы вообще ебанутые что ли? — Да не. Я так не думаю. Я в который раз слышу голос Феликса. Я смотрю на потолок. Мне кажется, что побелка спустя несколько мгновений осыплется на меня. — Пошли, короче. Сейчас дорешаем по поводу хаты. — Да погоди, я… — Ты хочешь здесь сидеть? — Ага, — отвечаю. — Ты чё, Андреева стесняешься что ли? — А он там есть? — спрашиваю. Понимаю, что звучит слишком неправдоподобно. Слишком палевно. Якобы делаю вид, что его не заметила. Я смотрю на неё, когда понимаю это. А она щурится так довольно. — Ты любишь его что ли до сих пор? Сука. Начинается. Как меня это бесит. Прошло несколько месяцев с того момента, как Феликс привёл меня в их компанию. И буквально пара недель с того времени, как мы с ним перестали общаться. Новодранова это, конечно же, знала. И теперь она считает, что любовь заканчивается спустя каких-то там… пару недель? Серьёзно? — Серьёзно? — говорю я, хотя понимаю, что Вероника сейчас меня не поймёт. — Да лааадно? — она шокируется. — Забудь. — Да чё ты его стесняешься-то? — Вероника, я… — Ну блин, он же не прикалывается над тобой. Не хамит тебя. — Очень смешно. — А ты знаешь, как он поначалу меня хамил? Андреев ведь подумал, что якобы он мне нравится. Или Юлька чего-то Пипе рассказала. Но он мне вообще не нравился… Просто когда Андрееву кто-то об этом спизданул, Широкалов меня сначала подкалывать начал, говорит, типа, лохушка, чмошка, Фуфырла. Знаешь, как неприятно было? А Феликс мне не нравился, противно было с ним рядом находиться. Такое было чувство, словно они думают, что он мне нравится. И хамят за это. Я смотрю в лицо Новодрановой. Сталкиваюсь с ней взглядом и начинаю улыбаться. Боже, какая она нелепая, когда сама врать начинает. Я киваю, когда она продолжает мне рассказывать. Как же это нелепо и смешно. Девочке понравился мальчик, теперь мальчики дразнят её. Такой детский сад, такой волшебный и нелепый детский сад… — Я говорю, он нормально к тебе относится. Ну, я просто знаю, что нормально. — Наверное. — Пошли! — и Вероника вновь берёт меня за руку, чтобы утянуть на второй этаж заброшки. Пахнет побелкой, пахнет сыростью, и впервые запах сырости начинает мне нравиться. Мы поднимаемся, в этот момент навстречу нам спускается Пипа. — Там Юлька, короче… Ну, я вернусь скоро. — Так она приехала уже? — спрашивает у него Новодранова. Пипа делает вид, что не слышит — наверное, понимает, что бессмысленно что-либо на это отвечать. Вероника сталкивается со мной взглядом, полным рассеянного недоверия, но эта эмоция адресована ни мне, ни Пипе, а, как я понимаю, Енисеевой, которая забыла предупредить лучшую подругу, но уже предупредила своего парня. И вот, мы уже на втором этаже. Здесь народа прибавилось. Хотя, о чём это я? Мимо нас же пролетали всякие подростки, пока мы с Вероникой Андреева обсуждали. Жека стоит в одиночестве и тыкает замёрзшими пальцами по экрану своего мобильника. Я решаю первым делом подойти к нему, оставляя Новодранову орать на тех самых подростков, пару минут назад её обозвавших. Пока я направляюсь к Жеке, слежу краем глаза за соседним подоконником, понимая, что сейчас прохожу мимо Широкалова и Феликса. Да, он меня увидел. Я не знаю об этом, но я чувствую. И я не буду сейчас на него смотреть. Пусть думает, что мне нет до него никакого дела. И робеть я не буду. Буду чувствовать себя в своей компании. Да, именно так и сделаю. — Привет! — говорю Жеке. Он сбрасывает один наушник, заметив меня. Он мне кивает. — Чего слушаешь? — Фигню всякую, — Жека улыбается. — Что вообще происходит? — Я не знаю. Они там что-то по поводу вписки твоей говорят. — Замечательно. Я вообще впервые об этом слышу. — Так всегда и происходит, — усмехается Жека. От него пахнет мужским одеколоном, подобранным не по годам. Он не смахивает сейчас на беспризорника. Мне кажется, если бы я его почти не знала, я и подумать бы не могла, что он общается с этой шпаной. Мне всегда было интересно, что забывают хорошие мальчишки в подобных компаниях. Может, им просто не с кем поговорить? Может, им одиноко? Каждый раз, когда эти мысли посещают мою голову, Жека просто смотрит по сторонам и продолжает слушать музыку. Иногда столкнёшься с ним взглядом и понимаешь: всё нормально. Если Жека спокоен — значит, всё точно нормально. — Эй, Мирославская! Привет, что ли? Я поворачиваюсь на зов Широкалова, но сталкиваюсь взглядом не с ним, а с веснушкой. Сердце в пятки, вроде бы, не убежало. Он смотрит мне в глаза. Нет, без улыбки. Он просто смотрит на меня, потирает свой влажный от холода нос. Я быстро соображаю и переключаюсь взглядом на Дениса. — Да, — говорю ему, — привет. — Подойди к нам, что ли! Нихера не слышно из-за этих долбоящеров. — Это кого ты назвал долбоящерами? Мальчик, который стоял к Денису чуть ближе, чем все остальные, услышал его слова. — Да тебя! А хули нет-то? Чё вы разорались-то здесь? — Я нихуя не орал, это всё — она! — А хули ты хамиться-то начал? — напомнила о себе Новодранова. — Разве я первый начал? Ты вспомни, как ты меня обосрала в прошлом месяце! Ага, не вспомнишь! Потому что бухая была! — Ты бы ещё вспомнил, что было год назад! — орёт Вероника, размахивая руками. Мне бы продолжать следить за этой разборкой, но я наблюдаю за веснушкой. Он смотрит на Новодранову и обречённо вздыхает. А потом о чём-то шепчет на ухо Широкалову, не отрывая взгляда от этих балбесов. А потом он снова смотрит на меня, и тогда я делаю вид, что наблюдаю за тем, как Новодранова сдирает с головы одного чмыря шапку и выбрасывает в окошко, прямиком со второго этажа. — Не охуела ли ты, Фуфырла?! Пошла и подняла! — Сейчас допиздишься, и ещё что-нибудь сброшу! Отошёл от меня! — Пошла и подняла! Я опять наблюдаю за Феликсом. Он ухмыляется после каждого озорного слова Вероники или этого омерзительного мальчугана. Он опять поворачивается к Широкалову, чтобы что-то ему прошептать. В этот момент я ловлю какое-то мысленное предупреждение от самой себя, вспоминая, что было секундами ранее, и отворачиваюсь, чтобы ничего не повторилось. — Мирославская! Пошли… — Чего? — отвечаю, потому что не могу ничего расслышать. — Пошли поговорим! — Ну ладно, — киваю. Широкалов слезает с подоконника. Я начинаю чувствовать, как мурашки беспорядочно бегают по моим коленкам, кто куда. Да, сейчас я буду стоять рядом с веснушкой. Так близко, как когда-то, совсем недавно. Боже, боже, боже. И Денис разворачивается к Феликсу. Андреев пожимает ему руку, а потом спрыгивает сам и убегает к лестничной площадке. Ну сука. Ну чёрт. Ну почему? Мы с Широкаловым спускаемся по той же самой лестнице. — Короче… Я не знаю, надо будет кого-нибудь совершеннолетнего искать. Хату нам просто так снять не дадут. — Ну, у меня нет подружек, которые могли бы… — А родители? — Смеёшься, что ли? — Ну ладно, шутканул. А с другой стороны — праздник для дочки, почему бы и нет? — Фигню несёшь, Широкалов, — отвечаю. — Ха. Ну ладно. Не знаю, короче, нужен кто-то взрослый. Вообще подружек никаких нет? А друзья твоих подружек? Кстати, Линда-то будет? У неё парень же, вроде… Он взрослый. — Нет, это лучше вообще не обсуждать. Я смотрю вниз, на улицу, когда мы подходим к кирпичному недоподоконнику. Феликс быстрым шагом идёт от заброшки в сторону. Боже, куда он убежал? Я так готовилась перед тем, как решиться и посмотреть в его сторону… А он всё обломал. Наверное, он просто не хочет. Он уже обо всём узнал, но не хочет. — Я сказал, пошла и подняла, Фуфырла! — доносится со второго этажа. — А кто вообще придёт? — спрашиваю у Широкалова, когда тот щёлкает зажигалкой, держа сигарету в зубах, и тоже следит за веснушкой сквозь дыру в стене. — Ну… Я, потом ещё Пипа, Жека, Новодранова… Если Юльку предки отпустят, то и её, конечно, возьмём. Ну, а хули её не брать-то? Своя же. — Ну да, — отвечаю. — По бабосам, короче, уже три штуки имеем. — Начало положено, — улыбаюсь, — не знаю, сколько мне родители добавят. — А подружки твои придут? — Возможно, я ещё не знаю, только… — Ась? И мне хочется спросить, знает ли об этом Феликс. И придёт ли он. А как это спросить? Ну же, Широкалов, скажи мне об этом. Я не хочу спрашивать. Ты же помнишь, вчера мы вместе обсуждали это, и ты спросил у меня, почему я грустная. «Или тебе Фельку позвать надо будет?» — я вновь слышу этот вопрос в своей голове. Так почему же теперь ты молчишь об этом? — Надо найти того, кто поможет снять квартиру. — Ну, мы подумаем. Всего пять дней осталось. — Ага. И я ничего не спрашиваю. И Широкалов тоже больше ничего не спрашивает у меня.