Лежать и просто ждать весну

Одиннадцатого декабря, сразу после окончания последнего урока Рубцов предложил Кириллу поехать вместе с ним в торговый центр за беспроводными наушниками. Пашка теперь ходил в школу в блестящей тёплой куртке цвета бронзы, а на ногах таскал бордовые невысокие сапоги с чёрными шнурками, по форме напоминающими берцы. Была холодная, но ясная и безветренная погода, и на солнце его волосы переливались оранжево-красным. Кирилл до сих пор таскал на себе пальто, узкие джинсы и зимние кеды. Когда его мама заставляла Кирилла надеть под джинсы ещё одни тонкие штаны, он вспоминал, как Широкалов подкалывал за это Кулакова Сашку на уроках. И он отнекивался. Говорил, что не мёрзнет. — Пожрать хочу, — сказал Рубцов, когда они запрыгнули в первый попавшийся автобус. — Можно, — ответил Кирилл так, как будто перед этим прозвучал какой-то вопрос. — Шаверму хочу. — Ага, — кивнул Кирилл. Так, словно у него спросили, хочет ли он сейчас шаурму. Мотор автобуса перебивал их речи, Рубцов держался за перила, потому что его здорово уносило в стороны при поворотах. Кирилл облокотился на сидение, задумался. Сидел и похлопывал себя по карманам. Одуванчиков обожал ездить в автобусе в наушниках. Это казалась ему более приятным процессом, нежели просто идти куда-то и слушать любимую песню. Если бы Кирилл когда-нибудь рассказал об этом Алёне Мирославской, она ответила бы, что ещё круче — когда качаешься в наушниках на качелях. Но Кирилл никогда бы не полез на качели. Ну, если бы только был пьяным. А вдруг соседи ещё подумают, что с ним не всё в порядке. В шестнадцать лет качаться на качелях. — Смотри, я не знаю, эти стоят две штуки… — ворчал Пашка Рубцов, почёсывая рыжую голову, пока они вдвоём выбирали ему наушники в отделе бытовой техники и электроники. — А если взять проводные? — Да не хочу я проводные. Я хочу так: воткнул в уши — и делай всё, что хочешь. Но, сука, дороговато, — Рубцов стучал зубами от негодования. — Дак ты воткни их в телефон, а телефон засунь в карман, и бегай себе дальше. — Да блин, у меня постоянно ломаются наушники. Именно в том месте, где они к мобильнику присоединяются. Вот как эти затычки для разъёма называются? Я забыл. Да не суть. Постоянно менять приходится. — Ну, бери тогда вот эти, они за полторы тысячи. — Качество галимое, наверное. — Ну, тогда я не знаю. Сам решай! — бросил в ответ Кирилл. Фарфоровый принц терпеть не мог, когда его просят помочь в чём-то, а потом начинают отметать каждый его вариант. Такое чувство, что все советы летят впустую. Он оставил рыжего у стойки с наушниками и гарнитурами, а сам решил пройтись по магазину. Сначала он бродил возле дисков с играми, потом засмотрелся на телевизоры. На всех шёл один и тот же клип с рекламой — одновременно, и Одуванчиков бегал взглядом туда-сюда. Потом он прошёлся вперёд, устало озираясь на всякие мультиварки и чайники. Постоянно оглядывался на сотрудников магазина, потому что боялся, что сейчас кто-нибудь из консультантов подойдёт к нему и предложит свою помощь, а это страшно. Придётся говорить, что он просто так зашёл сюда, что он ждёт, пока его друг совершит покупку, а ведь это придётся объяснять, наверное. Или не придётся. В общем, всё равно как-то не по себе будет, когда какой-нибудь парень в бирюзовой рубашке с бейджиком к нему подойдёт. Кирилл всегда боялся каких-то мелочей, но сам не осознавал, что он боится полной фигни. Когда Кирилл подошёл к стенду с телефонами, Рубцов уже подлетел к нему со спины и воскликнул: — Воу, смотри, это же новый андроид альфа! — Где? — не понял Одуванчиков. — Вот же. Рубцов подошёл к новенькому, блестящему телефону с широченным экраном, прикрепленному к магнитной белой подставке. Он сразу тыкнул пальцем на единственную кнопку — экран загорелся, Кирилл вздрогнул. — Ну чего ты делаешь? — Да погоди, хочу посмотреть. — А вдруг нельзя его трогать! — взволновался Одуванчиков. — Да брось! Смотри, можно фотку сделать. — Не надо делать фотку. — Да погоди, давай попробуем, — Рубцов воодушевленно улыбнулся и от возбуждения высунул кончик языка. — Ну блин, люди смотрят! — паниковал Кирилл. Пашка тыкнул пальцем на значок фотокамеры. — Давай, улыбайся! Сэлфи, сэлфи… — Да не хочу! — смутился Одуванчиков. — Подойди ближе. Кирилл нервно озирался по сторонам, потом посмотрел на охранников, потом — на кассиров. Он закусил нижнюю губу, выдохнул и подошёл чуть ближе. В это время Пашка кликнул на моментальную съёмку и заснял своё довольное лицо. На заднем плане испуганно морщилась смотрящая в экран фарфоровая кукла. Они расплатились за наушники, после чего отправились в небольшую фастфудную кафешку. Рыжий взял себе капучино и гамбургер, вовсе забыв о шаурме, а Кирилл купил большую картошку фри с кисло-сладким соусом и холодный чай. — Почему сегодня понедельник, а? — чавкая, спрашивал Рубцов. — Потому что завтра вторник, — ответил Кирилл, макая картошку в соус. — Капитан очевидность. Мимо их столика прошла невысокая девчонка с рыжими волосами. — Как вас много, — предположил Кирилл, улыбаясь Рубцову и бегая взглядом по краю соседнего столика, чтобы случайно не столкнуться взглядом с девушкой и не смутить её. — Кого — нас? — Ну, рыжих. Вас так много. Рубцов на секунду обернулся, чтобы оценить девчонку. — Ничёшная, — шепнул рыжий парень, повернувшись обратно к Одуванчикову. — Наверное, — Кирилл пожал плечами. Рубцов глотнул немного капучино, закусил своей булкой, а Кирилл упёрся стеклянным взглядом в стол и думал о чём-то своём. — Кир, улыбнись ей. — Зачем? — опешил Одуванчиков. — Я не буду. — Да чего ты? Может, у тебя появился шанс познакомиться с няшкой. — Может, это у тебя появился шанс? Я ничего такого в ней не вижу. Ну, обычная девчонка. Рубцов вновь обернулся на мгновение. Девчонка вообще их не замечала, уставилась в свой мобильник и воткнула наушники в уши. — Миленькая она. Ты либо педик, либо с тобой что-то странное. — Окей, я — педик. — Ха-ха, — посмеялся Рубцов. Удивительно. Кирилл в шутку признался первому человеку из своего реального окружения, но Пашка ничего не понял. Однако, Кирилл нашёл что-то забавное в этой ситуации и сам себе ухмыльнулся. — Ну улыбнись ей. Ну пожалуйста, — Рубцов нервно заёрзал, дёргая плечами. — Тебе надо — ты и улыбайся. Я не буду. — Ой… стесняешься, что ли? — Умугм, — наложив в рот картошки, Кирилл ответил что-то, похожее на согласие. — Ссыкун, — вновь подметил Рубцов. Кирилл вновь уставился в стол и начал думать. Ему сейчас пришёл в голову новый и относительно интересный вопрос. Как бы отнёсся к его странной ориентации Рубцов? Иногда Пашка его понимает. Иногда может подставить своё дружеское плечо. Иногда может подколоть. Иногда может посмеяться вместе с Одуванчиковым над какой-то глупой шуткой. Пашка, который практически всегда сидел вместе с Кириллом за одной партой. Пашка, который точно так же парился по поводу плохих оценок. Пашка, который терпеть не мог тех же одноклассников, что и Кирилл. Пашка, который всегда высказывал своё мнение, будучи уверенным на сто процентов, что Одуванчиков всё это поймёт и поддержит. Кирилл, который всегда рад помочь с домашкой. Кирилл, над которым прикалываются. Пашка, над которым обычно никогда не прикалываются. Может, Одуванчиков спятил? Невозможно это. Кирилл не старается косить под фрика, однако ему до сих пор кажется, что по поводу него все вокруг думают. В то же время он чувствует, что про Рубцова не думает никто. Почему это? С чего он это вообще взял? Кирилл уже представил неловкую ситуацию, которая могла бы произойти, если бы он попытался улыбнуться девочке за соседним столиком. — Паш, подойди и познакомься сам. — Да я тоже ссу. Ты чего, думаешь, что ты один здесь такой ссыкун? — Ну, — ответил Кирилл. А потом опять улыбнулся, столкнувшись с другом понимающим взглядом. — Короче, ладно. Облом обоим. — Ага. Они продолжали есть и чавкать, рассказывая друг дружке о планах на каникулы. Обсуждая школьных девчонок, учителей. Обсуждая родителей. Кирилл чаще всего просто поддакивал. Рубцов чаще всего с выражением рассказывал, захлёбываясь эмоциями. Одуванчикову на какой-то момент показалось, что сейчас Рубцов превращается в стремящегося продемонстрировать свою красноречивость петуха. Как будто во время повествования Рубцов думал не столько о том, что именно он сейчас рассказывает принцу из фарфора, сколько о том, что думает про него та девчонка. И слышит ли она его вообще. — Говори чуть тише, — намекнул Кирилл. — Да я нормально говорю. — Ага. Выпендрёжник. — Да нифига. — Ага. Она даже на тебя не смотрит, — соврал Кирилл. Он хотел изобразить, что следит за ней, а на самом деле пялился на нескольких парней, которые сидели ещё через столик от них, по сторону рыжей девчонки. — Ну ладно. Так я и знал. Кирилл печально смотрел за окошко, следил за проходящими мимо людьми, вновь пялился в свою почти пустую упаковку картошки фри. Рубцов продолжал что-то рассказывать. В какой-то момент Одуванчиков почувствовал вибрацию телефона в кармане. Кто-то звонил. Он попытался залезть в карман джинсов пальцами, проник только средним, попытался вытащить, но не смог. Потом чуть привстал, чтобы ослабить прижатую ткань кармана. Потом, ухватившись большим и средним пальцами, начал тянуть. Катька. Он вновь сел, четыре секунды безынтересно смотрел в экран, а потом выключил звук. Кирилл хотел, чтобы Катька подумала, что он просто не слышит звонка. Катька и вчера звонила. Он сбросил. На ночь он поставил телефон на беззвучный режим и уснул. Проснувшись, Одуванчиков с предвкушением потянулся за телефоном, чтобы увидеть, сколько пропущенных будет. Но их не было. Тогда Кирилл слегка разочаровался. Никак не мог встать, ворочался, думал. Тогда ему хотелось даже, чтобы она в это же время ему вновь перезвонила. И вот, опять началось. Кирилл не знал, что сейчас ей ответить. Не знал, чего она от него хочет. — Я придумал, — сказал Рубцов, допивая своё капучино. — Чего? — Есть листок? — Наверное, — Кирилл принялся шарить по своей сумке. — И ручка. — Сейчас вырву из тетрадки по матану. — Давай. А ручка у меня где-то близко лежала. Просто, я так думаю, у меня чистых листов уже нет. — У меня просто новая тетрадка, из середины можно вырвать. А чего ты задумал? — Давай сюда, — Рубцов потянулся пальцами к только что вырванному листку и вытянул его из ладоней обеспокоенного его идеей Одуванчикова. — А чего делать-то будешь? В итоге Рубцов взял в руки ручку и написал на листке «ты милая». — Нафиг? — Сейчас узнаешь. Рубцов поднял этот листок у себя над головой. Кирилл засмеялся и закрыл лицо ладонями. Девушка ничего не замечала и до сих пор переписывалась с кем-то по мобильнику. Кирилл кусал свои пальцы, пытаясь заткнуться. Рубцов порозовел, но Одуванчик, который, казалось бы, не при чём, стал красным. — Ну чего она? — Не смотрит. — Ну блин, — Рубцов печально выдохнул и опустил листок, — пошло всё в задницу. В этот момент девчонка посмотрела в окошко, а потом обратила внимание на парней. Кирилл внезапно переглянулся с ней взглядом. Ему стало странно, что незнакомая девушка посмотрела на него, а тот — посмотрел на неё в ответ. Он не сказал об этом Рубцову. Пашка покидал забегаловку в каком-то расстроенном настроении. Кирилл шёл, смотря себе под ноги, и улыбался. Они зашли под арку в стенах торгового центра и полезли в рюкзаки за сигаретами. — Зато у тебя есть наушники, — мяукнул себе в шарф Кирилл. — Кстати, да. Серьёзно. Кирилл. У меня наконец-то есть наушники. Я счастлив. Да. Не на все сто процентов, но… — Рубцов щёлкнул зажигалкой. — Господи, мне нравится, что я счастлив хотя бы на шестьдесят процентов. Я думаю, не бывает так, чтобы человек был счастлив на все сто. — Иногда — бывает, — пожал плечами Одуванчиков. — Ну… По сути — да. Это когда случается что-то феерически-волшебное. И ты офигеваешь. И хочешь прыгать на месте. И хочешь сразу всем позвонить и рассказать. Такое бывает. Ты прав, — ответил Рубцов, словно вспомнил о похожем моменте своей жизни. Катя вновь звонила. Кирилл снова убавил звук до минимума и выдохнул. — Но не сегодня. — Да, не сегодня. — У тебя ещё всё впереди, не парься. Таких милых девушек дофига… — Я знаю. Они попрощались, как только подошли к остановке. Рубцову нужно было ещё куда-то по своим делам смотаться, а Кирилл запрыгнул в первый попавшийся автобус, заплатил водителю за проезд и сел в самый конец. Он воткнул наушники в уши и закрыл глаза. Он даже не знал, где выйдет, но ему не хотелось идти домой. Ему хотелось куда-нибудь уйти. Чтобы не появляться дома до конца вечера. Ему хотелось куда-то деться. * * * О да, он гулял с ним в тот вечер. Феликс завёл его в ту самую рощу. С ними был Бобёр. Они разливали вишнёвый Блейзер по стаканчикам, Феликс уселся на низкие перила, толстый Бобёр стоял. Кирилл просто присел рядом. И они болтали. Кирилл, конечно же, как всегда молчал, но веснушка с Бобром что-то обсуждали. И не это было важно. Одуванчиков даже практически не вслушивался в суть разговоров. Его больше поразил тот факт, что Андреев ему доверяет. Он рассказывал Бобру про Широкалова. Рассказывал какие-то практически неудивительные и очевидные факты. О половине из них Кирилл догадывался. Феликс рассказывал про полтавских парней, которые недавно обокрали магазин, и теперь им светил срок. Бобёр рассказывал о том, что когда он учился в девятом, у него тоже была своя шайка друзей. После окончания школы Бобёр поступил в техникум и уехал в соседний город, а остальные попёрлись в шарагу на слесарей и судоводителей, и буквально спустя полгода половину закрыли за распространение наркотиков. Потом они вместе с Феликсом рассказывали о каком-то парне, которого периодически закрывают в психушке. Когда он выходит оттуда, гуляет только со школьниками. Покупает им алкоголь. Общается с ними, хотя он намного старше их. Феликс обычно слушает его, смеётся в шутку, но издеваться над ним не собирается, иначе кто ещё будет рассказывать ему весёлые истории от лица шизофреника? А Кирилл просто молчал и всё это слушал. Ему было необыкновенно просто так сидеть рядом и сохранять рассказы Феликса в своей голове. А потом Феликс опять пропал. Как раз после того, как Кирилл вернул ему браслет. Одуванчиков сидел в автобусе и размышлял — что же он сделал не так? Ему нужно было поддерживать диалог с парнями. Ему нужно было с ними разговаривать. У него был вариант. Был шанс. И он сам же загубил этот шанс. И Феликс, вероятно, понял, что с Одуванчиковым не о чем говорить. Только по этой причине он загасился. Иногда ты сидишь дома, упираешься своим затуманенным взглядом в клавиатуру и печатаешь новую главу своего фанфика. Но думаешь не о сюжете. Думаешь о том, что будет, если вы опять встретитесь. И перед сном опять фантазируешь, забыв свою ладонь где-то под одеялом и пижамой. И думаешь о том, что в следующий раз ты точно будешь знать, что скажешь. И ты искренне веришь в то, что произведёшь совершенно другое впечатление. Тебе приходит в голову, что он поменяет своё мнение по поводу тебя. Что он пожалеет, что когда-то тебя обижал или просто так прекращал с тобой общаться. Кирилл вскочил, когда заметил, что осталось где-то две остановки до Полтавки. Лучше выйти именно сейчас. Здесь недалеко до частного сектора и до рощи. Он вышел из автобуса и помчался по направлению к школе. Он остановился на какой-то момент, пока проходил пятиэтажки и заметил чёрную кошку на его пути. Кирилл в панике начал оглядывать её со стороны, но кошка уже перебежала ему дорогу. Одуванчиков, недолго думая, понёсся за кошкой. Кошка испугалась, заурчала, остановилась и юркнула под первую попавшуюся машину. Одуванчиков присел возле машины на корточки и тихо, но требовательно произнёс: — Выходи. Кошка его не послушала. Кирилл остался сидеть возле машины. Потом он подобрал с земли сухую, длинную палку. Начал засовывать её под автомобиль и шаркать по земле, чтобы спугнуть кошку. — Я же сказал тебе. Выходи. Кошка вновь заурчала, когда Кирилл задел её темную шёрстку палкой. Он попытался слегка подтолкнуть её, тогда она выбежала из-за другой стороны и вновь промчалась, перебегая дорогу. Кирилл выдохнул, когда заметил белые пятна на левом пушистом боку. Не полностью черная. Всё будет в порядке. Это точно не тревожный знак. Одуванчиков отправился в рощу. Это невыносимое ощущение пустоты и практически новое чувство привязанности к месту, которое раньше ассоциировалось… Да ни с чем оно особым не ассоциировалось. Просто какие-то редко всплывающие фрагменты из детства. Вроде бы, когда-то они ходили здесь вместе с бабушкой, и она кормила с руки соскакивающих с деревьев белок. Кирилл был счастлив, потому что он впервые в жизни тогда увидел белку. Но ничего кроме этого он не помнил. Случайно возникший в воспоминаниях фрагмент. И ещё здесь кроссы устраивали на уроках физкультуры, в пятом или шестом классе. Здесь всегда было слишком много пустоты, ветра и листьев. Это — всё, что он помнил о роще. Холод, деревья, омерзительная тишина и постоянная боязнь наткнуться на кого-нибудь, когда ты здесь бродишь. Неизвестно, о чем подумает мимо проходящий человек, который увидит тебя, наворачивающего круги вокруг деревьев и задумчиво вздыхающего. Он уселся на те же самые турники и вновь закурил. Кирилл ненавидел эти случайные привязанности к местам. Вроде бы, здесь был Андреев. Но сейчас его нет. Пара-тройка пьяных воспоминаний. Силуэты, которые видишь, когда закрываешь глаза. Потом вновь смотришь вперёд — и никого нет. И не было ничего. Нахер так делать, Феликс? Нахер делать вид, что ты расположен к человеку, когда ты ни капли к нему не расположен? Чего ты хотел добиться? Кирилл взял себя в руки, залез в телефонный календарь и напряжённо выдохнул, пытаясь заверить себя, что всё нормально. Прошло… Дня два. Только два дня. Успокойся. Не паникуй. За два дня ничего не решается. Напрасно делаешь выводы. Почему Феликс вечно как соловей-разбойник? Свистит, радуется жизни, сияет всем своим опьяняющим образом, говорит, так много говорит, что хочется уши заткнуть, а ты просто не можешь. И крадёт. Выносит всё до последней посеребрённой латуни. Лишает тебя не только радости к жизни. Лишает тебя всего, что могло бы помочь тебе чувствовать себя нормальным человеком. «Да подумаешь, » — решил вдруг Кирилл, — «я ничего не чувствую. Я общаюсь с ним только из-за того, что списываю с него образ главного героя своего фанфика. Это я — ничтожество. Я кривляюсь, а на самом же деле нет в моих чувствах ни грамма искренности. Я постоянно демонстрирую лесть в отношении Феликса, а он не замечает, потому что думает, что я — закомплексованный и, по этой причине, искренний чмошник. Он понятия не имеет, что я — сволочь. Я же использую его. Наверное…» Его дико смущало, что нельзя никому рассказать. С Нойзом Одуванчиков больше не общался. Кирилл его не простил. Он должен был признаться сам. Именно сам. Только спустя время. И тогда бы они вместе могли делиться друг с другом какими-то эмоциями. Кирилл бы что-то рассказывал в своём скромном духе, Нойз бы немножко посмеивался, а в другие моменты — поддерживал его. И Кирилл бы мог продолжать выслушивать его байки про то, какой Виктор сука, какой он балбес и какой он охуенно-пиздатый. Но теперь этого никогда не произойдёт. Новая вибрация в кармане. Звонила Кира. — Алло… — Ты долго ещё? — трепетно прожужжала соседка. — Не понял… — А… кто это? — В смысле? Это Кирилл, — важно ответил Одуванчиков. — Чёрт… А почему я тебе звоню? Так, стоп… Я ошиблась номером. Стоп, у тебя номер на три восьмёрки заканчивается? — Нет. — Так… я перепутала ваши номера. Блин. Ладно. Пока. Извини. Кира бросила трубку. И вот какого чёрта сейчас было? Кирилл сначала долго думал, то и дело случайно касаясь замёрзшими пальцами железных перекладин, а потом быстро отрывая от них руку, потому что они словно ошпаривали холодом. На что конкретно повлиял Феликс? На внутреннюю неуверенность Кирилла? На пустоту в его душе? Она была всегда. Он даже в детстве иногда запирался в своей комнате или в одной из туалетных кабинок в школе, чтобы его точно никто не мог найти. Он мечтал умереть. Так, чтобы о нём вдруг вспомнили. Либо же забыли навсегда, словно его и не было. Он всегда так ждал поддержки от родителей, а взамен получал одни разочарования. Ему казалось, что его не любят. Его не хотят видеть, не хотят слышать, а воспитывают только потому, что он является их сыном. Если бы он сейчас вдруг столкнулся с тем Одуванчиковым, которым он был тогда, ещё в начале десятого класса, тот Кирилл взял бы и впечатал его в стенку. А нет, он бы просто затрусил. Но он бы возненавидел Кирилла нынешнего. Кричал бы, что тот его опозорил. Вдвойне. Чуть не съехал по учёбе, перестал отвечать своим стандартам, занялся творчеством, которое, опять же, вредит его успеваемости. Обзавёлся друзьями. Даже выпивал с ними. Признался одному из друзей, что он — гей. Господи, гей. Это звучало бы для того Одуванчикова как приговор. Как полная утрата доверия к самому себе. Как полное отрицание того, что Кирилл так трепетно из года в год формировал в своей голове и чему следовал. Но нынешний Кирилл не сдавался. Да, он стал более общительным, но это пошло ему только на пользу. Раньше он и подумать не мог, о чём болтают парни и девчонки на несколько лет его старше. Может, появление Феликса как-то помогло ему? Тогда чем можно было бы забить эту пустоту? Кого впустить в свою жизнь, чтобы больше не думать? Найти друзей. Представить, что подобия Нойза встречаются и в этом городе. Собрать компашку. И больше никогда не стесняться. И быть спокойным, потому что теперь ты не в одиночку бродишь по городу — теперь с тобой твои прикольные приятели. И пусть все смотрели бы, что у Кирилла есть друзья. И пусть все бы видели и думали об этом. Думали о том, что Кирилл способен завести настоящую дружбу с кем-то. Кем-то, кто будет его ценить и уважать. Одуванчиков собрал свои мысли в котомку, завязал в узелок и забросил за спину. Он устало и печально побрёл домой. Сейчас он бы хотел задать самому себе вопрос — или, скорее, поинтересоваться у того, бывшего Кирилла Одуванчикова. Он бы хотел ему сказать: «Если я делаю что-то неправильно, то, пожалуйста, оповести меня об этом. Если ты уже совершенно мёртв, то, пожалуйста, приснись мне. Или подкинь мне на стол свои детские наброски. Или пусть, заглядывая в корзину для белья, мама обнаружит там твои старые футболки. Или постучись в окно. Или пусти ко мне навстречу прямо сейчас каких-нибудь людей, которых я уже сотню лет не видел». Но Кириллу никто не встретился. Кирилл встретил у подъезда Мурзика. Он растолстел за последнее время. Либо шубкой оброс, потому что пришла зима. Либо его действительно кто-то подкармливать начал. Кирилл присел на корточки, почесал белое мохнатое брюшко. Зачем-то потрогал мокрый носик. Провёл указательным пальцем от носа по переносице вверх, потеребил чёрные навострённые уши. Кот мурлыкал. Одуванчиков улыбнулся ему, потом посмотрел себе на обувь. Смахнул пальцами налипший снег. Встал, осмотрелся по сторонам. Никого не заметил. Взял ключ от домофона и вошёл в подъезд. — Мам… А принеси, пожалуйста, тапки… На батарее оставил… Никто не отзывался. Кирилл сбросил рюкзак и принялся расстёгивать парку. Убедился в том, что его всё-таки никто не услышал. И тогда сказал громче. — Мам, я пришёл! — Ага, иду… — услышал он то ли из ванной комнаты, то ли из кухни. — Тапки, пожалуйста, захвати… Я тут натопчу сейчас… И тряпку! — Ага… Женщина встретила Кирилла. Одуванчиков сбросил ботинки и попытался натиснуть на левую ногу только что постиранную тапку. Тапка то ли села, то ли слишком вымокла и потом засохла, и её вообще нельзя было в стиралку запихивать. Кирилла смутило, что мама вообще не подметила в очередной раз его бестолковость, ведь сейчас она не спешила никуда уходить: так и продолжала стоять в коридоре, словно что-то сказать хотела. Он поднялся с приступка в прихожей и испугался странной ухмылки на лице матери. — Чего? — Ох… женишок-женишок, — ответила она. — Чего?! — опешил Кирилл. — Жених ты, Кирилл, или невеста? — Мам, ты мне сразу скажи… Или… Я не знаю… Вот… Вот о чём ты? — Давай, отходи, я пол подотру. Серьёзно? Что-то определённо случилось. Иначе мать бы уже давно заставила Одуванчикова самого ползать по полу с тряпкой в руках и подтирать лужи, образовавшиеся от налипшего на подошвы ботинок снега. — Мам, чего случилось? — Кирилл вешал пальто в шкаф, но всё так же странно наблюдал за женщиной… Сука… Только бы не «Полтора рудокопа». Одуванчиков… Он же проверял перед уходом, что закрыл все папки. Мать бы никак не могла… Чёрт возьми, она же вообще почти не умеет пользоваться компьютером. Какого чёрта… Что случилось… Кирилл, не дожидаясь ответа матери, помчался в свою комнату. Он уже готовился обнаружить, что ноутбук открыт. Что вся его работа прочитана. Что он пропал… Только… Цветы. На его компьютерном столе стоял букет цветов. Ромашки. В блестящей фольге целая охапка цветов с крупными и мохнатыми жёлтыми головками. Совсем недавно налитая в вазу вода — видно по пузырикам, которые один за другим поднимаются на поверхность. И ромашки. — Маааам, — Кирилл нервно шагнул назад и понёсся обратно в коридор. — Девушка какая-то забегала. Сказала, что ей нужно тебе этот букет передать. — Что за девушка? — Ну, тёмненькая какая-то. Не знаю. — А зачем она мне цветы передала? — Сказала, что ты на что-то обиделся. Странная какая-то девушка. — Тёмненькая, говоришь? — Кирилл задумался. — Ну да. — А веснушки? Были веснушки? И Кирилл только потом сообразил, что у Кати, в отличие от Феликса, нет веснушек. — Да откуда я знаю-то? Ты думаешь, я в лицо всматривалась? Я не помню, — в этот момент мать закончила подтирать в коридоре лужу и направилась в ванную, чтобы промыть половую тряпку. — Сука… — прошептал Кирилл сразу после того, как мать включила в ванной воду. Он только сейчас до конца сообразил. Он очень быстро обулся, намотал на шею шарф, потому что перед этим чудовищно замёрз, пока сидел в роще. Накинул на себя парку и выбежал за дверь. Потом вновь вернулся, потому что рюкзак оставил. А потом помчался по ступеням вниз. Кирилл вдруг растерялся, потому что боялся не застать её дома. Потом плюнул и вновь забежал в подъезд. Он прямо в обуви промчался до своей комнаты, взял букет в руку. Вода капала с фольги и стеблей по полу. — Кирилл! Я больше не буду за тобой… — услышал он перед тем, как ему пришлось хлопнуть дверью. Или же не пришлось. Во всяком случае, мысли смешались и не позволили ему додумать. Он решил бежать. Со стороны, наверное, казался таким романтичным парнем. Кому-то купил цветы. Ромашки. Хороший мальчик, решил обрадовать кого-то. Наверное, девушку. Он искривился в тысячный раз, когда подумал, насколько сильно его смутила Катька. Сука. Цветы. Притащила ему домой цветы. Вот же дура. Подумала, что он обиделся и только поэтому не отвечает. Не могла сообразить, что Кириллу просто насрать. Что не стоит больше лезть в его жизнь. Что нужно просто отвалить. Опозорила перед всей семьей. А если рассказала ещё кому-нибудь — то стыдно будет показаться в компании Киры. Это же надо додуматься! Ромашки. Парню. В знак извинения. Паразитка. Чокнутая. А как потом объяснить маме? Нужно что-то придумать. Иначе всё, иначе запишет Катьку ему в девушки. А если… Феликс уже в курсе? Ещё несколько кварталов… Почти, почти… Кирилл был красным, воспалённым, извергающим ненависть. Ветер взбивал его запутанные волосы, щёки горели. И самому Одуванчикову хотелось рвать и метать. Господи, больная… Испортила весь день. Хорошо, что папы дома не было. Нужно будет маму попросить… Но не сейчас, нет… Но надо было сказать ей заранее… Идиотка. Ха, подобие своего братика… Кирилл уже сейчас понимал, что ему стоило держаться от неё подальше. Странные люди. Создают и рушат… Сшибают все планы… Заставляют танцевать под их дудку. И оба остаются не при чём. Он позвонил в домофон. Ему было плевать, кто сейчас ответит. Главное, чтобы он мог проникнуть в подъезд. Уже ничего не страшно. Пусть там даже Феликс будет. Или её родители. Насрать. Если она к нему домой завалилась, то и Одуванчикову будет совершенно не страшно сделать то же самое. Открыли. Без вопроса. Просто открыли домофонную дверь. Может, Катька из окна выглядывала. Может, она уже знает, что это Кирилл. Пробегая мимо второго этажа, Кирилл вдруг вспомнил ту удивлённую женщину. Он помнил, каким он был тогда бесстрашным, поражённым, кровавым и одновременно испуганным. И помнил её чуть настороженный и смущённый взгляд. И помнил ревущую Катьку. Катьку, которая чуть всю квартиру не снесла. «Очаровательная няшка, » — подумал он тогда, когда впервые её заметил. Такая же анимешница, такая же странная. А потом — началось. Вредная, противная. Думает, что ей положено больше. Что ей положено издеваться над людьми. Она словно даже не замечает, как издевается над ними. Омерзительная. Черноволосая кудрявая дрянь. Думает, что если порежет вены или выбросится с третьего этажа, все сразу побегут спасать её, уговаривать, чтобы Катя жила дальше. Говорить ей, какая она добрая, что подкармливает всякую вонючую сущность. Какая она хорошая, что отчитывает своего неуча-брата. Какая она красотка, какая она умница. А на деле — тупая позёрка. Кирилл выдохнул перед тем, как уже приготовился стучать в дверь. И тут что-то его спугнуло. Словно страх неизвестности оказался сильнее, чем желание того, чтобы Катька получила своё. В итоге Одуванчиков переборол себя и три раза постучал в дверь. Потом — ещё два. Потом целых пять раз подряд. И дверь открылась. И Катя стояла перед ним — в чёрно-розовом клетчатом платье и телесного цвета носках. Она стояла и улыбалась. Словно готовилась к тому, что Кирилл к ней зайдёт. Окинув её злобным взглядом, Одуванчиков перешагнул порог квартиры. И слова застряли в горле. Тебе всегда кажется, что ты весь из себя такой смелый и сейчас выскажешь всё человеку в лицо. При первой же встрече. А на деле — снова даёшь себе слабину. А на деле — проглатываешь все эмоции и становишься похож на куклу из старой полимерной глины с вдавленными в подобие лица стеклянными глазами. Сука. Он просто взял и всучил ей в руки букет. Но сделал это так, чтобы ромашки стегнули несколько раз по её довольному и якобы ни о чём не подозревающему лицу. — Зачем мне-то? Это тебе. Дареное не передаривают, — пожала плечами Катька. Но продолжала держать букет. — Сука… Сука! — выдавил из себя Кирилл. — Какого чёрта ты… — Просто ты не отвечал на звонки, а я помнила, что ты надулся на меня, и… Клоунада. Она как будто бы заставляла вести себя так, словно ни о чём не догадывается. Словно ничего не понимает. — Ты меня опозорила! — взорвался Кирилл. — А, ты хочешь поругаться? — удивилась Катя. — Слышишь, ты… — начал было Кирилл, но Катька вдруг переменилась в лице. — Так, успокойся. Сейчас она превратилась в школьного психолога, который собирался привести в порядок разбушевавшегося ученика. — Я не хочу успокаиваться! — крикнул Кирилл. — Ты сейчас скажешь какую-нибудь фигню. Или наврёшь. — Навру?! — Да. В этом состоянии люди никогда не говорят правду. Я уже по себе знаю. Пошли. Нет, не разувайся, — ответила она так, словно Кирилл серьёзно решил последовать за ней, но Одуванчиков продолжал стоять на месте. — Я не пойду никуда! — Пошли… Глупенький, — произнесла Катя. — Я домой пошёл! — Да ты не хочешь домой. Ты хочешь мне о чём-то сказать. Но я тебя не пойму. Ты снова скажешь чепуху какую-то. — Почему это? — на миг успокоился Кирилл, словно удивился. — Ты ведь никогда не знаешь, как сказать. Ты всегда заморачиваешься. Думаешь, что скажешь ерунду. Подбираешь слова, а потом говоришь ещё более тупую ерунду. Я тебя не пойму. А, значит, наш разговор серьёзно бессмысленный. Значит, ты зря ко мне приходил. — Катя, я ничего не хотел! Не хотел ничего тебе объяснять! Я хотел только сказать тебе, что… — Что? — Что не надо мне звонить! — Одуванчиков выплюнул эти слова и хотел уже покинуть квартиру, чтобы она перестала его гипнотизировать, перестала пытаться внушить ему, что псих — это он, но никак не она. — Пошли, Кирилл… — спокойно ответила она. И отправилась в кухню. Он проигнорировал. Вышел за дверь, сильно хлопнув ею. А потом топтался на лестничной площадке. Кириллу не хотелось уходить. Одуванчикову нужно было доказать ей, что ему плевать. Что она себе просто всё навыдумывала. Что между ними ничего нет. Ему нужно было точно удостовериться в том, что Катька его поняла. Возможно, она его не до конца поняла. И опять начнёт выкидывать свои причуды. Опять завалится к нему домой, и… Нет, нужно вернуться. Нужно всё это объяснить ещё раз. И только по этой причине, как решил Одуванчиков, он вновь вернулся в её квартиру. Он пробежал взглядом по фотографиям, на которых был изображён Феликс, на которых сияла своей чудной улыбкой она. Её родители. Её семья. Кирилл какое-то время топтался, пытаясь вслушаться в шум, доносящийся с кухни. — Давай быстрее, у меня сейчас не так много времени… — услышал он. — Как будто это я у тебя время отнимаю! — крикнул Кирилл, а потом, разувшись и стащив с себя парку, пошёл на её голос. — Отнимаешь, — ответила она, когда столкнулась с ним своим шоколадным, полным доверия, взглядом. — Да каким образом?! — Это ведь ты припёрся ко мне. И это ты продолжаешь находиться в моей квартире. — Ладно, — Кирилл был не в силах сообразить сейчас, что ответить, — чего ты хотела? — Пей, — сказала Катя. Кирилл опешил, когда увидел, что Катька налила для него стопку водки. Он не сразу заметил. — Чего?! Я не буду! Я не пью! — Конечно, — закивала Катька, поправляя кудряшки. — Я не собираюсь пить! — Иначе ты ничего мне не скажешь. Пей, Кирилл. И выскажи мне всё, — чуть тише произнесла она, продолжая стоять у кухонного гарнитура, словно вросшая в пол статуя. Ему ведь серьёзно нужно было высказать всё то, что нагорело. Очень нужно было. Но для начала было бы неплохо послушать её, получается? Чтобы установить контакт… Доверие… Или… Или… Нет, не стоит. Глупость какая-то. И Кирилл плюнул. И Кирилл взял в руку стопку. И он посмотрел на неё ещё раз. — Я не хочу, — недовольным тоном прошептал он. Катя просто продолжала смотреть на него. — Блять… — шепнул он перед тем, как опустошить стопку. Катя вновь потянулась за бутылкой водки. — Нет, я больше не буду! — Ты должен мне всё рассказать, — ответила на это Катя. — Я и без того смогу… — Нет, ты скажешь какую-нибудь чепуху. Я тебя знаю. Ты мне соврёшь. Тебе будет неловко говорить мне в лицо правду. — Катя, я… — Кирилл сказал это так, словно решил ей довериться, но уже заранее сомневался в том, что зря он сейчас позволяет себе подчиняться её манипуляциям. — Пей. И Кирилл опустошил ещё одну стопку. А затем — ещё одну. Кирилл кривился, Кирилл морщился. Катя достала из холодильника шоколадку. — Ешь, — сказала она. — Я не люблю шоколад, — проговорил Кирилл. Его разум уже сейчас слегка затуманился. Но даже это «слегка» дало ему понять, что он вообще не понимает, что сейчас происходит. Он же, вроде бы, шёл сюда для того, чтобы… — Придётся полюбить, — пожала плечами Катя. Она вновь плеснула водки в стопку, но в этот момент Кирилл уже плохо осознавал, что с ним сейчас происходит. И он выпил только потому, что эта девчонка заставляла его пить. Либо — уже не заставляла. Кирилл присел на табуретку и закрыл лицо ладонями. Он просто прислонил пальцы к своем щекам, но ему казалось, что он врезался в лицо ногтями, что руки приклеились к нему, что он уже не сможет их отодрать, что это слишком сложно. Словно прилепил на клей-секунду. Он уже не знал, где он находится. И кто сейчас с ним рядом. — А можно ещё? — прошептал он. Потому что захотел отрубиться. — Больше нельзя, — ответила Катя. Он так и сидел с прижатыми к лицу руками. А потом они соскользнули вниз. Либо Катька ему в этом помогла. А, нет. Катя сейчас стояла как минимум на метр дальше от него. — И? — спросил он, пытаясь всмотреться в её лицо издалека, хотя она находилась, по сути, близко. — А теперь говори. — Что говорить? — То, что хотел мне сказать. — Ты… Ты чокнутая. Я тебя… Ненавижу. Да. И ты… Блин, моя мама… Она теперь… Сука, ты думаешь… Тебе было так легко, но моя мама… Нафига ты так сделала? Ты просто опозорила меня… Вот… вот нахуя ты так сделала? — он поднялся с табуретки. — Я просто подарила тебе милый букетик. Ну, чтобы ты не дулся, — вполголоса ответила Катя, продолжая наблюдать за его действиями у кухонного гарнитура. — Ты… Ты решила, что я… В глазах матери я — баба. Понимаешь? Ты, блин, ебанутая… Я и так пытался… Пытался, чтобы мама так не думала… А ты всё испортила… Ты почти испоганила мою жизнь… Что я теперь скажу им… А ты… Даже слов не понимаешь… — Ударь меня, — сказала Катя. — Чего? — Кирилл хотел изобразить удивление, либо же — он его изобразил. Он уже не понимал. Он уже не чувствовал. — Ударь меня за это. — Зачем? — Ну, я же слов не понимаю. Поверь, ударишь меня — и я пойму. — Ты с ума сошла… — Твоё человеческое нутро выползает наружу. Я же говорила… — Ты… — Ударь меня, серьёзно. — Я пойду отсюда, пожалуй, — ответил Кирилл. Он, пошатываясь, хотел отправиться по коридору в сторону входной двери, но девушка остановила его за запястье. — Ударь меня, Кирилл. — Нет. И тогда она влепила ему пощёчину. И в один миг Кирилл впечатался затылком в стену. Он был ошарашен и пьян. Пьян и ошарашен. И он не чувствовал ничего, кроме того, что сейчас произошло что-то, полностью выбивающее его из колеи. Но он не соображал, что сейчас сделать. Как сейчас отреагировать. — Ударь меня, — произнесла она снова. — Я не бу… — хотел продолжить Кирилл, но вновь впечатался в стенку по инерции от новой пощёчины. — Ну? Почему ты не можешь меня ударить? — Катя, мужчины не бьют женщин. Отпусти меня домой… — проскулил Кирилл, скатившись по стене вниз. — Нет. Ты не похож на мужчину. Ты походишь на тряпку. Ты выполняешь каждую мою просьбу. Всё, что я у тебя прошу. Ты должен был родиться мужиком, а передо мной половая тряпка. — Я — не тряпка, — Кирилл вновь встал. — Алкоголик и тряпка. — Да какого чёрта? — возмутился он, — я вообще не пью, с хрена ли я… — А кто несколькими минутами ранее просил у меня ещё водки? — Это просто… Я не знаю, я… — Ты — тряпка. Я могу поганить твои будни. Могу их в край испортить. Могу издеваться над тобой всю твою жизнь. Могу травить тебя, могу тебя дразнить. А тебе плевать, ты себя ни капли не любишь. Ты будешь ползать на коленках или исполнишь любое приказание, лишь бы тебя не трогали. — Катя, ты… И она вновь собиралась ударить его по щеке, но в этот момент промазала и врезала ему по носу. Кирилл издал противный стон от боли, а потом так ненавистно посмотрел на неё, что, ему показалось, он мог бы сейчас серьёзно ей вмазать. — Видишь, я даже бить тебя могу. Ты ничего мне не сделаешь. — Да пошла ты, — Кирилл ощутил почву под ногами и, одёрнув небрежно забравшуюся на локти рубашку, пошёл в направлении к выходу из её квартиры. Тогда Катька вновь нагнала его и снова его ударила, теперь уже по щеке. — Давай, ударь меня. Кирилл остановился. Он ничего не мог ей сказать. Он просто смотрел ей в глаза и его тошнило. Тошнило от своей слабости. Он был готов влепить ей точно такую же пощёчину, но вновь пошатнулся. И тогда она собралась ударить его в какой уже раз по счёту. И тогда, сразу после того, как она влепила ему очередную пощёчину, Кирилл взял и врезал ей по щеке своей фарфоровой ладонью. — Дождалась, да?! — Да, — ответила она, потирая щёку. Катя улыбалась. Кирилл почувствовал себя максимально жалким. Он как стоял — так и скатился по стене вниз. Грохнулся. Он почувствовал себя униженным и безмерно жалким. Катя вдруг спросила: — Что ты теперь чувствуешь? — Ненависть. — Ко мне? — К себе. — Вот в чём дело. Пока ты не научишься принимать себя и ценить себя, любое твое действие будет зависеть от влияния на тебя окружающих. Не важно, пойдёшь ли ты на поводу или воспротивишься, ты в любом случае будешь чувствовать себя жалким и недооценённым, потому что будешь думать о себе в глазах других. А когда ты научишься ставить себя в приоритет, тебе даже в голову не придёт бегать в квартиру девчонки, которая решила тебя подразнить. — Подразнить? — Кирилл даже прокашлялся. — Ты можешь сколько угодно бегать от этого, но пока ты не заставишь себя полюбить и принять своё нутро, ты всегда будешь чувствовать себя жалким — не важно, пользуются тобой или принимают тебя таким, какой ты есть. Всё заканчивается, когда ты перестаёшь тревожиться о чужом мнении. А для этого тебе катастрофически необходимо принять себя. Заставь себя подумать о том, что другие считают тебя классным. То, что думают о тебе окружающие — это и есть твоё собственное мнение о себе. Никогда не задумывался? Ты сам волен решать, как и кто о тебе будет думать. Ты сам волен решать, кем тебе быть в глазах других… Ты сам привык считать себя тряпкой — в ответ получаешь то же самое… — Ты пытаешься кого-то процитировать? — Кирилл сидел в полупьяном шоке и ничего не понимал. — Нет, я пытаюсь разгребать свои же психологические проблемы. Нахожу в тебе забытые части себя. — Так я что, получается, твой подопытный?! — возмутился Кирилл. — С чего ты взял? — Не знаю. Господи… Катя, я пойду, — пробормотал Одуванчиков, когда немного пришёл в себя. — Ещё пять минут, — ответил она. Катя держала его за запястья, но он начал пытаться вытиснуть свои руки из её цепкой хватки. Тогда она отпустила одну его руку, моментально захватив пальцы Кирилла, переплетая их своими. Она прислонилась к его губам, пытаясь вторгнуться в него, пытаясь успокоить его, пытаясь доказать ему, что всё нормально. — Нет, — проскулил Одуванчиков ей в рот, но было поздно. Они целовались, но Кирилл ничего не чувствовал. Его пытались проанализировать — да ещё и таким гадким способом… Унижение сейчас переполняло его, заставляя забыть о чувствах к этой поганой девчонке. Он кривился, пытаясь избавиться, но не мог избавиться — он уже перестал сопротивляться. Поганое дежавю. Всё как тогда. — Катя, я не могу, — ответил он, прерывая поцелуй и опустив голову. Катя молчала, царапая ногтями его рубашку. — Я не хочу, чтобы меня анализировали. Я не игрушка. Я устал чувствовать себя использованным. Такое чувство, что мною пользуются все… — ответил он, до сих пор не подозревая, что не смог бы сказать ей это, если бы был трезвым. — Ты сам решаешь, пользуются тобой или нет. Ты сам решаешь, как к тебе относятся. Ты сам принимаешь все эти решения, — ответила она, — но ты не сразу поймёшь, о чём я тебе говорю… До тебя никак не доходит, а я хочу помочь. По этой причине пришлось вывести тебя, применив силу… — Я не могу так больше… Он помнил только, что забрал свою одежду, нацепил на ноги ботинки и вышел из квартиры. Не совсем как тогда. Словно в этот раз он никуда не спешил. Монолог Кати застрял в его голове. Он вышел из подъезда, запнулся о забегающую навстречу ему кошку, извинился перед ней, поскольку был пьяным. Он пошёл вдоль Катькиного дома и только тогда увидел, как к дому приближается кто-то до чёртиков знакомый. — Боже, — прошептал он. И сразу свернул на противоположную сторону. Нужно было спрятаться за сарайки. Какое-то время подождать, пока он мимо пролетит. А, нет. Здесь было можно пройти и свернуть на соседнюю улицу. — Одуванчик! — услышал Кирилл. Он не хотел оборачиваться. Он пошёл чуть медленнее. Пусть веснушка считает, что Кирилл идёт в наушниках. — Эй, Одуванчик! Идти вперёд. Сука. Кажется, он мчится в его же направлении. — Стоять! — услышал Кирилл. И почувствовал, как чья-то рука коснулась его спины. Он обернулся. Розовые щёки. Натянутая шерстяная шапка. Завивающиеся локоны. Веснушки. Мороз и веснушки. Лучше бы закрыть глаза. Лучше бы сейчас, пока Кирилл пьян, всего этого не видеть… — Я тебя искал, короче… Стоп. Кто тебя так? — удивился Феликс. — Где? — ответил Кирилл. Он сейчас больше всего боялся того, что Андреев заметил, из какого именно подъезда тот вышел. И совершенно забыл, что его только что избили. Господи, как нелепо звучит. Избила девчонка. Феликс просто смотрел на него, не желая повторять предыдущий вопрос. Он сразу понял, что Одуванчик не хочет разговаривать на эту тему. От него пахло слишком знакомо и сладко, Кирилл плотно сжал губы, чтобы не ляпнуть лишнего. И перестал дышать, чтобы не сводить себя с ума. — Уёбок какой-то? — снова решил спросить Андреев. Кирилл молчал и смотрел куда-то вперёд. Его одолевало стеснение. Веснушка внезапно провёл ледяными пальцами по его щеке. Может, желал убедиться, что это не грим? Господи, глупости. А действительно, это не похоже на правду, кто станет бить тихоню Одуванчикова? Кирилл вздрогнул и поморщился. Хотелось, чтобы он прекратил. И одновременно — нет. Тогда Кирилл попытался стянуть руку Феликса со своей щеки. Но, коснувшись его тонких и таких леденяще-приятных пальцев, он захотел сдохнуть от нежности. Сука. Боже, Феликс впервые так коснулся его, а Кирилл впервые провёл рукой по его пальцам, двойное прикосновение. Взаимное прикосновение? Господи. Это страшно. Это страшно, и лучше бы не думать. — Не важно, всё нормально, — ответил Одуванчиков. — Скажи мне, это не какой-нибудь Кисляк? — Кто?! — Уже хорошо. Ты как? Его поразила эта странная заботливость. Только бы фигню сейчас не ляпнуть на пьяную голову. — Да нормально. Это случайно, серьёзно. Бывает. А зачем ты меня искал? — затараторил Одуванчиков, потому что ему не приходило сейчас на ум, что вообще можно сказать, чтобы Феликс забыл об этой теме, но остался немного постоять с ним. — Короче, мне… Мне будет нужна Кира. Ей ведь есть восемнадцать? — Конечно, — кивнул Одуванчиков. — Нужно будет с ней поговорить. Только так, чтобы моя сеструха ни о чём не узнала… Не узнала, что это именно я попросил. Поможешь с ней связаться?