Лежать и просто ждать весну

Двенадцатое декабря. Ещё немного — и я взорвусь. Сегодня крайний день, как сказали мне Новодранова с Широкаловым. Если мы сегодня не договоримся о съёме квартиры на пятницу — я буду в панике. Ха, будет очень весело, кстати, если сейчас всё обломается, и я буду отмечать день рождения в одиночестве. Потому что ползти к Каринке с извинениями я не собираюсь. На крайний случай устроим вечеринку в роще. Купим Блейзер, будем сидеть на железных перекладинах, мёрзнуть, пить и смеяться. Феликс будет трепаться с Широкаловым, курить, бесить Пипу, подшучивать над Вероникой, будет висеть на турниках, пока его пальцы не начнут примерзать к железу, а потом просто уйдёт, потому что Кисляк опять стрелу ему забьёт. А потом нас всех просто сметёт куда-нибудь в Слободу, и мы утонем в снегу. Отличный день рождения! Я всегда замерзаю на уроках. Оборачиваюсь на Линду с Каринкой. Линда на самые холодные дни приносит тёплую накидку и просто набрасывает её на плечи. Карина ходит в шарфе. Симпатично обмотает вокруг шеи шарф и сидит себе, тёплая и душистая, словно дорогой породы кошка. А я — нелепое чучело. Когда мне холодно, я просто вытягиваю руки из рукавов, касаюсь запястьями тёплого живота под одеждой и сижу так. Снеговик, блин. Или просто рукой залезаю в соседний рукав, и то же самое с другой рукой, создаю себе так называемую смирительную рубашку и подбородком ложусь на учебник. Может быть, по этой причине они меня и не уважают? Я настолько нелепая иногда, а они превосходят меня в умении стильно одеваться. Видят, что я даю слабину, когда речь заходит о моде — к примеру, о том, что Линде приглянулось симпатичное пальто, а я даже не знаю, как его оценить, когда она водит перед моим лицом телефонным экраном с открытой на нём картинкой. Либо же я зря заморачиваюсь, потому что у меня есть привычка — найти в себе недостаток и потом размышлять, по этой ли причине всё в моей жизни именно так, как оно и есть. Во время перемены я подхожу к подоконнику и касаюсь коленками тёплой батареи. Мне нравится тепло, которое моментально начинает разливаться по ногам. Я иногда оборачиваюсь на класс. Я замечаю Воронцова с Яковлевой. Я знаю, что меня не спасёт никакая батарея, потому что мне нужны настоящие прикосновения. Яковлева облокотилась на своего парня, свесив ноги в проход между первым и вторым рядами. У неё красивые лакированные сапожки, капроновые колготки и бежевая юбка из какой-то прочной ткани. Я опять вспоминаю о том, что не умею одеваться, но сейчас заставляю себя об этом не думать. У каждого свои недостатки. А когда начинаю изгонять из головы всякие похожие мысли, взамен приходят другие. Я вновь смотрю, как её тонкая ладонь касается его запястья. Он положил свою руку ей на плечо, а она осторожно настукивает какой-то известный только ей ритм. Она касается его, и я почти чувствую, что он ощущает тепло от прикосновения. Я жмурюсь, потому что понимаю, что никогда бы не хотела, чтобы меня вот точно так же коснулся какой-нибудь Воронцов. Я хотела бы чувствовать Феликса, но в этом случае я бы просто умерла — я бы с ума сошла от его запаха, я бы растаяла, я бы обнимала его и растворялась в моменте. Я замечаю взглядом Каширина — он с умным видом читает учебник по алгебре. Его совершенно не раздражают громкие разговоры одноклассников. Его не смущает рядом сидящий Кулаков Сашка, подскакивающий от любого шума. Я то ли с восторженной надеждой, то ли с небольшим умилением, то ли с каким-то чуждым испугом думаю о том, что их когда-нибудь кто-то полюбит точно так же. Когда-нибудь какая-то девчонка будет ждать дома Влада. Он вернётся из офиса — уставший после работы — он сядет за обеденный стол, а какая-то женщина, мне кажется, тоже в меру упитанная, осторожно подложит ему под нос тарелку с пюре и колбасками, по форме напоминающими лютики-цветочки. И он довольно зажмурится от нарастающего предвкушения. И он улыбнётся ей. А она, покидая кухню и предварительно желая мужу приятного аппетита, подлезет ладонью под стол и быстро ущипнёт его за толстый бок. Он довольно взвизгнет, отвечая ей восторженным взглядом. Он будет счастливым, потому что кто-нибудь обязательно полюбит его. Как и Кулакова Сашку. Иногда мне становится неприятно за себя. Я полна двуличия, но стараюсь скрыть это. Стараюсь об этом не думать. Стоит мне только предположить, что какой-нибудь заумно-толстый или неуверенный дистрофик подойдёт ко мне, чтобы познакомиться, я сбегу, потому что мне станет противно. Я понятия не имею, откуда во мне столько злости. Я всегда была за мир во всём мире, пыталась убить в себе каждую гнусную мысль, но порой не могу противостоять этому. Иногда я замечала, как Дмитрий касается Линды, как он целует её, и мне становилось радостно за подругу, за её счастье. За то, что в этот момент она расцветала и преображалась. А в другое время я представляла, как этот же самый человек касается меня. И я начинала замечать каждую выпуклую родинку, каждый прыщ, совершенно непривлекательное выражение лица, толстые пальцы или короткие ноги. И я сразу думала, что точно бы испарилась. Точно бы прервала все контакты. Я гонюсь за влюблённостью, гонюсь за Феликсом только потому, что он идеальный. Но откуда же мне знать, отвечаю ли я его идеалам? Возьмём Аньку Тетрадкину. Она сейчас танцует возле учительского стола. Нет, на самом деле просто топчется — ждёт, пока Мария Владимировна обратит на неё внимание. У неё в руках опять какой-то двойной листок в клеточку. Возможно, получала дополнительное задание для того, чтобы точно пятёрка за полугодие вышла. Так вот… Она влюблена в Кирилла. Да, пусть она и отнекивается, я просто об этом знаю. Но дело в том, что она не претендует. Наверное, она подсознательно понимает, что они никогда не будут вместе, потому что она далеко не такая, о какой бы мечтал Кирилл (хахаха Кирилл вообще гей вот умора), и она не претендует. А я со всеми своими недостатками яро претендую на любовь Феликса. Вот не смешно же? После геометрии мы выходим с Широкаловым и Косаревой за угол школы. — Ну чего там? — пытаюсь выяснить, пока они закуривают. — Да ничего. У Бобра не получится. — Это ведь тот самый парень, который мог… — Ага, — кивает Денис, — он ведь к родакам вернётся в выходные. У него здесь только бабуля осталась. Жалко, конечно. Прикольный чувак. Ульяна слушает нас и не понимает, о чём мы разговариваем. Она подозрительно косится на Широкалова, когда он мне рассказывает по поводу Бобра. На меня вообще не смотрит. А потом, понимая, что не хочет лезть не в своё дело, достаёт мобильник и листает какие-то переписки. — Смотри, а если… Допустим, Бобёр снимет квартиру, в пятницу утром возьмёт ключи у хозяйки, а потом просто кому-то из нас их передаст. А в субботу утром мы сами отнесём ключи. Или найдём какого-нибудь толстого парня. Вряд ли она запомнит Бобра в лицо… Потом мне приходит в голову, что я зря сейчас почти назвала Бобра толстым. Нет, хорошо, что я его случайно жирным не назвала. Но всё равно не очень как-то. Это ведь приятель Феликса и Дениса. Но Широкалов спокойно меня выслушивает и отвечает: — Бобёр в четверг уезжает. — А если заранее взять ключи? — Заранее не выйдет, мы же не на двое суток хату снимаем. Да и вообще, когда ключи отдают, обязательно в залог какие-то документы берут. Короче, с Бобром вообще ничего не выйдет. — Значит, всё обломалось? — Походу. Молодец, Мирославская! Намечтала какую-то фигню, ответственность на её осуществление свалила на левых людей, фантазируешь по ночам, постоянно представляешь пятницу и в этом дурмане не можешь успокоиться, а потом всё обламывается. Ничего не получится, но ты сама придумала, сама вдохновилась идеей и теперь осталась одна, убитая собственными фальшивыми надеждами. Широкалов просто курит и сейчас думает, кажется, вообще о чём-то другом. И куда бежать? Весёлый праздник получится. Всё будет так, как ты и загадывала сегодня на перемене. Одиночество. — Настроение ни к чёрту. — Ну да, я понимаю, — бубнит тюлень себе под нос. — А ничего нельзя сделать? — Ну, если будет вариант, я тебе скажу. — Окей. Когда я возвращаюсь в класс, перемена ещё не закончена. Линда стоит в коридоре, у подоконника. Я сначала решаю подойти к ней. Думаю, отличный шанс. Хотя бы узнаю, что теперь про меня Каринка думает. Дуется ли ещё. — Линда, слушай… — начинаю говорить я. — Ой, погоди, я поговорю с Димасиком, — отвечает она, и я слежу за светящимся экраном её телефона. Она принимает входящий вызов. А я направляюсь в кабинет. Ну блин… Карина сидит в одиночестве и кусает губы. Она наблюдает за девчонками, которые сейчас подошли к Рубцову и о чём-то тихо щебечут. Я хочу остановиться возле парты Романовой, но не решаюсь. Прохожу дальше, вперёд. Бросаю сумку на вторую парту первого ряда. Вновь оборачиваюсь, но Романова меня не замечает. Она неправильно меня сейчас осуждает. Я серьёзно имею право выбрать, как именно хочу отмечать свой день рождения. Такое чувство, словно Каринку обидели, словно её унизили, словно непринятие её идеи считается преступлением. Тем же временем со стороны первого ряда ко мне подходит Ян. Я сижу на крайнем стуле и всё так же смотрю на Каринку, которая не обращает на меня внимания. Когда недокореец приближается ко мне и чуть нагибается, чтобы что-то мне сказать, я начинаю бегать взглядом по всему классу, потому что мне неловко. Потому что обычно Ян очень редко ко мне подходит. Я кошусь на Рубцова, который опустил голову на плечо Одуванчикова и о чём-то ему трындит. Я ухмыляюсь, тем временем Ян спрашивает: — Как у тебя дела, Алёнка? — Да нормально, — отвечаю. Отодвигаюсь на стул, который ближе к подоконнику. Ян, пожимая плечами, садится рядом со мной. — Ты сегодня слишком тихая, — подмечает парень. — Наверное. А у тебя как дела? — У меня неплохо. Что у тебя по русскому за сочинение? — Четвёрка, — развожу руками, — могла бы и лучше написать. — У меня тоже. Ты из-за четвёрки так расстроилась? — Нет, — вновь кошусь на Каринку. Ян словно чувствует, на кого именно я так кошусь. — Женские разборки? — Да нет… Ну, немного. — Я слышал, что они обе сегодня не в духе. Вновь наблюдаю за Кириллом. Он такой забавный — чуть отстраняется, когда Рубцов налегает на него всем телом. Рубцов такой рыжий и смешной, я вижу его макушку. Кирилл словно перестаёт дышать. Мне кажется, он стесняется Пашку. Пашка просто не в его вкусе. Ну, либо Кирилл понятия не имеет, как себя вести, когда Рубцов так прислоняется к нему. — Они что-то обо мне говорили? — вновь сталкиваюсь взглядом с Яном. — Нет, просто… Не знаю. Наверное, что-то и говорили, но я уже забыл. Чувствую, что Ян что-то знает, просто он не любит сплетничать. — Каринка просто много о себе думает. — Что произошло? — Я должна была отмечать день рождения с ней вместе, как и всегда. Планы поменялись, теперь она не хочет приходить на мой праздник, потому что её раздражают мои новые друзья. — Хм… — парень чешет затылок, словно копается в голове, чтобы отыскать подходящий аргумент. — Я знаю, что я права. Но считаю себя виноватой. Потому что если Романова не придёт на мой день рождения, я буду ужасно себя чувствовать. — Хорошо, а по какой причине она точно захотела бы прийти на эту вечеринку? — Думаю, ей бы хотелось поздравить меня. — У Карины вообще есть ещё какая-нибудь причина, чтобы прийти на твой праздник? — О чём ты? — Знаешь, когда мы с пацанами… — начинает говорить Ян, потом останавливается, о чём-то думает, смотрит на Каринку, потом снова оборачивается на меня и продолжает, — когда мы хотим погулять, мы часто не сходимся во мнениях. Тогда мы скидываемся, потом выбираем организатора и отдаём ему общий бюджет. И на него падает ответственность за место, за время, за пиццу и тому подобное. А ещё он обязан пригласить симпатичных девчонок. В общем, он должен постараться угодить каждому из нас. Если вечеринка удалась, то организатор забирает себе часть оставшихся денег. Такой расклад. — А если не удалась? — Не суть, Алёнка. Тебе просто нужно найти к Каринке подход. Звонок оглушает кабинет. Тетрадкина встаёт со своего места и нагибается, чтобы поправить ранец, зацепившийся за какой-то гвоздь в полу. — А неплохая идея. Стоит подумать. Спасибо, Ян. Мы обмениваемся улыбками. Кореец возвращается к своему месту. Я обвожу взглядом парту, за которой развалился на стуле Денис Широкалов. Я вдыхаю запах класса, только сейчас ощутив, что в кабинете воняет чесноком, потому что толстый Каширин только что пообедал. Я привыкаю к отсутствию Феликса. Было сложно, но я начала привыкать. Зачем только судьба так нечестно развела меня с ним? Последним уроком физкультура. Когда я подхожу к раздевалкам, уже издалека слышу, что у нас в очередной раз будет смежный урок. Захожу и вижу, что все мои одноклассницы по какой-то причине столпились на входе, а вперёд их никто не пропускает. Сейчас поясню: наша женская раздевалка делится на две — то есть, зеркало и неактивная уже лет двадцать душевая, а ещё удобные лавочки находятся во внутренней раздевалке, а другая — внешняя — начинается сразу же, как распахивается дверь в женские раздевалки, и эта дверь не запирается — то есть, любой пятиклассник может вбежать, резво распахнуть дверь и увидеть переодевающихся девчонок. — Дверь, блин, откройте! — кричит Каринка и со стуком ломится во внутреннюю раздевалку. Я начинаю понимать, что нас опередил другой класс, а моим десятиклассницам не хочется переодеваться с ощущением, что любой может войти и залицезреть чьи-нибудь бюстгальтеры и трусы. — Мы первые зашли и открывать дверь не будем! — слышу знакомый голос. Ага. Дошло. Кричит Новодранова. То есть, у нас сегодня смежный урок с восьмиклассниками. — Мы не собираемся здесь переодеваться! Кыш отсюда, малолетки! — на этот раз к холодной войне подключается Ульянка Косарева. — Я говорю, мы первые зашли! — вновь каркает Вероника по ту сторону. — Открывайте! — Идите нахер! — пищит кто-то из класса Новодрановой. — А слабо в лицо это сказать, а?! — кричит Косарева. Я подхожу ближе к двери, потому что собираюсь как-то помочь, но ещё не знаю, что именно я скажу. В этот момент начинает говорить Антонова. — Девочки! Давайте сделаем так: вы переоденетесь и сразу впустите нас. Нам не особо хочется переодеваться здесь… — Нафига ты так с ними говоришь, если они уже в край оборзели? Если они уже нормальных слов не понимают, — продолжает Косарева. Восьмиклассницы начинают друг с дружкой перешёптываться. Тетрадкина заходит в раздевалку, внимательно смотрит на нас, начинает говорить что-то себе под нос. Потом присаживается на лавку, ставит сумку, берёт пакет со сменкой и прямо у выхода начинает снимать колготки. Я понимаю, что лучше мне сейчас не добавлять жару, лучше мне сейчас не помогать ни той, ни другой стороне, потому что обычно мне только кажется, что я умею разрешать подобные ситуации. Я возвращаюсь к выходу из раздевалки, открываю дверь. — Алёна, блин! — пищит Тетрадкина в смешных гороховых трусах. — А, точно, — говорю и протискиваюсь между щелью, которую успела создать до того, как Анька напомнила о себе. Широкалов в новых синих спортивках и тёмной олимпийке сидит на приступке возле входа в спортивный зал. Рядом с ним Жека. — Никаких идей не появилось? — говорю сразу же, как только подхожу к парням. Забила на переодевания. Лучше запакуюсь в форму сразу же после того, как девчонки разберутся. — Пока никаких, — отвечает Широкалов. Жека одет чуть проще. Чёрная спортивная палёно-адидасовская форма. Я присаживаюсь рядом с ними, потому что мне надоело стоять. Я касаюсь своей рубашкой Жеки, потом отстраняюсь. От кого-то из них разит сигаретами, от кого-то — ментолом. И я втихаря принюхиваюсь, чтобы понять, от кого же на самом деле чем пахнет. — Завтра Ванюшку малого отпускают. Полгода отсидел, — прокуренным басом излагает Денис. — Я уже не помню, за что его… Это когда машину угнали? — Нет. Стёкла бил. Ну, помнишь, на Молодёжке. Там, где заброшенные двухэтажки. — Но так они заброшенные… — Их за этот год и расселили. И ещё дома, которые возле Слободы. Начало озера. По обочине стоят. В общем, переселять собирались на район, где заброшка наша красная. — А, понял. — Ага. Мирославская, не грузись, — снова замечает меня Широкалов, — придумаем что-нибудь. Я сегодня побазарю ещё с человечком, мне идея пришла. — С каким? — я оживляюсь. Широкалов смотрит на меня, потом смотрит на Жеку, потом замечает взглядом единственную лампочку на потолке. Омерзительный тусклый свет. Широкалов вновь смотрит на меня и улыбается. Я оборачиваюсь на раздевалки, стараясь вслушаться и понять, разрешились ли разборки. — Я тебе позвоню. Ты чего это, в джинсах собралась бегать? — Нет, просто там… В этот момент из мужской раздевалки выходит Лёсик. Он такой мелкий, такой блондинистый и неуверенно-странный. Он замечает нас и подходит ближе. — Чё, бабские разборки, что ли? Пиздец, товарищи, — смеётся Широкалов, когда слышит, что девчонки вновь начинают кричать друг на друга. — Ага. — Да ты иди и посмотри, чего там. Слышишь, Алёнка? Переодеться не успеешь. И нам заодно скажи, кому по ебалу достанется. — Я и без того знаю, что Новодрановой. — Как и всегда, — шепчет Широкалов, встречаясь взглядом с Жекой. — Курить охота, — мычит Жека в ответ. — Ну, пойдём тогда. До звонка минуты четыре осталось. Иди, Мирославская. Узнай, чего там. Потом нам расскажешь. — Ага, — киваю. Не собираюсь я никому ничего рассказывать. Я вообще переодеться хочу. И жду, когда всё это уже закончится. Я встаю, в этот момент Широкалов вместе с Жекой и Пипой пролетают вперёд, мимо меня. Они движутся по направлению к запасному школьному выходу — именно туда мы выходим в сентябре, когда на очереди осенние кроссы, метания, футбол и подтягивания для пацанов. Я захожу в раздевалку, понимая, что восьмиклассницы всё-таки впустили моих девочек. — Ну капец, — отмахивается Новодранова, они выходят вместе с Юлькой Енисеевой и чуть было не врезаются в меня, — Алён, это чё, твои шароболды? — без приветствия гавкает мне Вероника, накручивая свой хвост на палец. Впервые вижу её с хвостом. Обычно всегда растрёпанная, а тут в порядок себя привела и даже глаза подвела нормально. — Мои одноклассницы, — отвечаю. — Ну блин. Это треш, я тебе скажу… Чего там, кстати? Феликс нарешал чего? — Нет, я не знаю. Он с Бобром хотел договориться, но… — Да знаю я уже, у Бобра не получается. Облом, конечно. — Согласна. Я не говорю ей о том, что у Широкалова вновь какая-то идея появилась. Опять всё обломается, я вот чувствую. Как только расскажешь что-то, так сразу всё обламывается. Захожу в раздевалку. Девчонки второпях переодеваются, а я бросаю свою сумку на единственное свободное место. В это время Каринка замечает меня. Она такая встревоженная после этой словесной «драки». Такая возбуждённая и до сих пор злая. — Я ведь узнала их, Алёнка, — начинает Романова, прямо при девчонках. И при Линде, которая сейчас внимательно её слушает. — Чего?! — Ничего. Ты серьёзно хотела позвать меня вместе с этим дерьмом твой день рождения отмечать? — Ты знаешь, по какой причине я хотела… — Да, знаю. У тебя отмазки просто такие. Я не знаю, ты просто сама опускаешься в дерьмо, даже не чувствуя этого. Мне кажется, ещё чуть-чуть, и тебя невозможно будет спасти. Все одноклассницы смотрят на меня. Я краснею, потом собираюсь что-либо ответить, потом робею, потом беру свою сумку и убегаю переодеваться в туалет. Сука. Какая же она сука. Я не ожидала. Либо она не понимает, что она несёт. Либо она не понимает, что делает это при всём классе. Она свихнулась. Спятила. Стою и чувствую, как мне хочется разреветься. Сука. Я всегда считаю себя виноватой. Я всегда даю слабину, потому что Карина всегда движется шикарным путём, в конце которого она абсолютно точно оказывается права. А я просто затыкаюсь, а потом прихожу в себя. А потом мы снова дружим. Она считает себя рассудительней и умнее меня. Она не хочет меня спасти — ей просто нравится, что я куда слабее. Что я могу позволить ей унижать себя. Дерьмовая дружба. Мне хочется плакать, потому что я всё равно думаю, что люблю её. Мне хочется плакать от жалости к себе. Потому что я всегда её уважаю, хотя она постоянно говорит, что я ничуточки её не уважаю, если сделала такой выбор. И опять начинается. Мы постоянно ссоримся. И мне противно, и мне больно. Больно от того, что я продолжаю позволять ей унижать себя. Нет, она знает, по какой причине я выбираю других девчонок. Она знает, что я готова сломя голову гнаться за своими чувствами. Только она одного не понимает. Она не понимает, как это — быть влюблённой до глубины души. Сорвать свои убеждения к чертям, как срывают двери с петель. Она говорит, что я сойду с ума. Что я задохнусь от количества матерных слов в речах этих, как бы она сказала, потаскушек. Что я задохнусь от переизбытка табачного дыма, хотя она сама курит. Её смущает, что я выбираю другое. Что я не хочу вылепить из себя неприкасаемую и строгую натуру. Что я бегу вслед за своими чувствами, подбираю какие-то совершенно несвойственные мне роли. Сука. Тупая сука, зачем она делает это? Я же её любила. Я всегда её любила, потому что знала, что нет никого, кто бы заботился обо мне так же, как она. Я всегда уважала её мнение, пусть даже оно и не блистало красками лести. Пусть даже она могла сказать некоторые противные и моментально отрезвляющие речи в лицо. Я приходила в себя, потому что знала, что какой бы я ни была слабой дурочкой, она всё равно будет со мной. Но она всё портит. Именно сейчас. Она должна была поддержать меня, подарить мне уверенность в том, что если я вдруг захочу рискнуть, она не отвернётся от меня. Она сможет поднять меня на ноги. Она сможет меня излечить. А на деле она не хочет мне помогать. Она не хочет, чтобы я рисковала. Я понимаю, что совершаю маленькую глупость каждый раз, когда иду гулять на заброшку. Но она рисует из меня слабую девчонку, которую так легко подчинить, которую так легко морально изуродовать. И не пускает. А когда я решаюсь, она и слышать меня не хочет. Она могла бы мне помочь, только есть ли в этом какой-то смысл? Я натягиваю на себя спортивки, когда слышу, что кто-то стучит кулаком в туалет. Я не понимаю, кто это может быть. Либо кому-то срочно приспичило, либо кто-то знает, что я здесь заперлась. Открываю дверь. Встречаюсь взглядом с Кариной. Она сначала хочет что-то сказать. У неё такой взгляд, будто бы она сейчас меня недолюбливает и хочет отругать, а в другое время — чувствует, что пару минут назад сказала при всех какую-то глупость. Звонок оглушает туалет, я смотрю в её глаза, она хочет со мной помириться. Я понимаю, что сейчас разревусь, потому что это нечестно. Я люблю Карину, но не могу больше. Не могу больше допускать, что каждый раз, когда Романова действительно виновата, она начинает оправдывать себя и сводит всё к тому, что виноватой была я. И каждый раз, когда мы миримся, я чувствую, что ссорились мы исключительно по моей вине. Я смотрю на неё, к горлу подступают слёзы, я слегка отталкиваю её, забегаю в раздевалку, бросив сумку на лавку. А потом несусь на улицу. На крыльце курят Новодранова с Юлькой. Я подхожу к ним, стараюсь вдохнуть побольше воздуха. В этот момент я думаю о том, что Каринка никогда не курит в школе. А есть ли у неё зависимость, если так? Зачем я вообще об этом думаю? — Что с тобой? — меня замечает Енисеева. Я смотрю в её большие глаза — она опять похожа на робкую ромашку. Я впечатываюсь в её взгляд своим, понимая, что мне нравится чувствовать, что я не одна. Что если я серьёзно сменю все взгляды на жизнь и присоединюсь к ним не только по той причине, что влюблена в Феликса, я не буду одна. Она точно такая же. Она не понимает, что происходит, но она пытается существовать в этой компании потому, что здесь ей не страшно. Даже учитывая, что страшно может быть только здесь. А мне хочется сбежать от Каринкиной «хорошести». Мне хочется почувствовать себя. Мне хочется жить, целовать Феликса, гулять с ними и, как бы сказала Карина, портить свою молодость. А не существовать, как Романова, изредка забегая в книжный магазин и любуясь девочкой, с которой она никогда не будет. — Алёнка, ты чё? Новодранова крутит пальцем у виска, когда замечает мои странные метания в прострации. Я прислоняюсь к бетонной стене и стекаю по ней, словно растаявший снег. Карина меня не любит. Она не принимает меня. И я себя не люблю. Я себя просто ненавижу. Ненавижу за то, что продолжаю чего-то ждать. Я понимаю, что ждать бессмысленно, но это и уничтожает меня. И я знаю, что Романова должна была со мной быть. Она должна была протянуть мне руку, чтобы я пришла в себя. Она должна была сказать, что я добьюсь этого придурка Феликса. Она должна была мне помочь поверить в то, что ещё не всё потеряно. Каждый раз она уничтожает меня ещё сильнее. Снова и снова. Слова собираются в кучу, но некому их выплюнуть. Она должна была верить в меня так, как в меня ещё никто не верил. Она должна была принять мой выбор. Она должна была перешагнуть через свою гордость. Когда-нибудь она поймёт. Если, конечно, станет прислушиваться к своим близким. Если, конечно, кто-то поступит с ней точно так же. Если она поранится, а потом вспомнит, что на её месте когда-то была и я. — Ты из-за вписки своей? — шепчет прокуренным голосом Новодранова. Так, как шепчут дряхлые, но мудрые старухи своим неуверенным и по той причине слабым внучкам. — Я думаю, что да, — отвечает за меня Юлька Енисеева. Юлька напоминает мне кого-то, кого я знала в детстве. Кого-то, с кем когда-то дружила. У неё такой сильный, но зажатый голос, и я даже не знаю, совмещается ли это. Словно её всегда что-то останавливает. Это будто бы Каринка и я. Я была бы такой же, если бы думала, что Карину всегда необходимо слушать. Юлька всегда слушает Новодранову. А я никогда не буду слушать Карину, если найду в себе силы жить дальше, если найду в себе себя, если смогу не обращать внимания на чужие сплетни. — Да не парься, бля, Алёнка, — ворона садится на корточки возле меня, — я не думаю, что всё обломается. Ну, ты думаешь, что мы кинем тебя теперь? Нет. Мы погуляем. И нафиг нам квартира не сдалась. Или, слушай, уговорим Пипу. Только тогда херово будет, если мы толпой в гараж его деда припрёмся. Не знаю. Придумаем что-то, но мы тебя не оставим, слышишь? Мёд по лезвию ножа. Меня всегда отпугивала Новодранова. Я всегда старалась её остерегаться. В тот момент, когда она начала плести сплетни про нас с Феликсом, мне казалось, что я вообще её не боюсь. Я тогда так ловко уцепилась за её руку. Я была такой сильной и смелой. Я казалась себе несчастной, но не потерявшей себя и не позволившей себя унизить. А в остальное время я боялась её. Вернее, даже не саму Веронику. Я боялась начать с ней общение. Боялась, что превращусь в точно такую же. Боялась, что осознаю, что Андреева привлекают девушки, подобные ей. И сама неволей начну в неё превращаться. Есть ли что-то хорошее в Новодрановой? Только её прокуренный, жгучий голос. Только её обведённые чёрным карандашом глаза. Только её ненависть ко всему. Только её страх показаться хорошей. Только Блейзер и сигареты. Только компания, в которой её все презирают. Есть ли в ней хотя бы что-то хорошее? И чего она хочет добиться? Она бы не пошла на это. Она ведь тоже была влюблена в Феликса, я же знаю. Либо же она очень быстро остывает к парням, но я до сих пор не осознаю этого, ведь знаю её слишком плохо. Может, она не просто так выпивает. Может, она курит не только потому, что ей приятно. Может, она просто хочет умереть. * * * После физры я прихожу домой абсолютно никакая. Включаю компьютер и захожу на «Грушевую бомбу». Открываю свой профиль. Решаю добавить первую запись в своём дневнике. «Сегодня замечательный день. Очень замечательный. Хочется удавиться в подушку». Я знаю, что Марк Стил не заметит этого. Я знаю, что он вообще не заходит в мой профиль. Тогда для кого я вообще это написала? Мне хочется, чтобы я тоже смогла подарить веснушке что-то. Какой-нибудь рассказ. Какой-нибудь стих. Что-нибудь. Возможно, я могла бы его нарисовать. Одуванчиков, однажды ты убедишься, что я ощущаю этот мир в сотни раз глубже, чем тебе кажется со стороны. Обязательно тебе докажу. Вырасту. Стану рассудительной, интересной девушкой. Научусь изящно формулировать мысли. Однажды ты наткнёшься на мои успехи и поймёшь, что ошибался, когда косился на меня так, словно я напоминала недалёкое и поверхностное существо. Обязательно докажу. Закрою гештальт первой глупой влюблённости. Карина, однажды ты убедишься, что я была права. Я не ошиблась, когда выбрала Феликса. Я была права, потому что он оказался в несколько раз глубже, чем заставлял себя казаться. Однажды ты поймёшь, что мои «розовые витания в облаках» — это не что иное, как попытка приблизиться к истине, в которую все вы боитесь поверить. Все вы боитесь прислушаться к своему сердцу. Все вы находите отговорки, просите разум вовремя включиться. Бегаете от самих себя, не понимая, что настоящее счастье — просто позволить себе любить. И… Феликс. Я до конца не разобралась в твоём сумасшедшем мире, я до сих пор не понимаю, какой из этих миров — настоящий, а какой — созданная тобою иллюзия, но я хочу быть там. Я хочу спасать тебя каждый раз, когда ты тонешь. КАРИНА РОМАНОВА: «ладно. я знаю, что перегнула палку. мир?» АЛЁНА МИРОСЛАВСКАЯ: «какой может быть мир, если ты меня ни во что не ставишь?» КАРИНА РОМАНОВА: «я не могу спокойно смотреть на тебя, когда чувствую, что тебя может засосать в эту трясину. если это только ради Феликса, тогда ладно, но я боюсь, что ты сломаешься. я переживаю» АЛЁНА МИРОСЛАВСКАЯ: «это невыносимо. и я плакала» АЛЁНА МИРОСЛАВСКАЯ: «обещай, что ты стерпишь мои претензии и похожие беспокойства, когда тебя настигнет та же участь» КАРИНА РОМАНОВА: «моя продавщица слишком хороша для того, чтобы опуститься до уровня компашки Андреева. по этой причине меня не будет ожидать та же участь» КАРИНА РОМАНОВА: «ладно, вот сейчас прости» АЛЁНА МИРОСЛАВСКАЯ: «ты придёшь на тусовку?» Совершенно забыв о том, что вписка, похоже, отменяется. КАРИНА РОМАНОВА: «а что с тобой сделать-то? мне придётся» АЛЁНА МИРОСЛАВСКАЯ: «думаю, однажды ты меня поймёшь» КАРИНА РОМАНОВА: «как хорошо, что я тебя никогда не пойму, потому что я никогда не влюблюсь в Феликса» АЛЁНА МИРОСЛАВСКАЯ: «и не стоит, действительно» КАРИНА РОМАНОВА: «ревность. ко ко ко» Я бросаю телефон на стол и несусь в кухню. Я достаю пакетик горячего шоколада, я ставлю греться чайник. Я сажусь на табуретку. Думаю, это не совсем правильно, что я так быстро её простила. Я опять слишком быстро её простила. Я дрыгаю коленками подобно тому, как это делает весёлый Феликс. Я жду, пока чайник нагреется достаточно, но потом соображаю, что не хочу, чтобы напиток оказался слишком горячим. Я снимаю чайник с подставки и наливаю кипятка в любимую большую кружку. Я отрываю край пакетика с горячим шоколадом и высыпаю содержимое туда же. Я начинаю намешивать ложкой. Слышу, как звонит мой мобильный. Это стопроцентно Каринка. Она не могла оставить меня сейчас без внимания. Вернее, остаться неуверенной в том, что со мной действительно всё в порядке. Именно сейчас. После того, что было между нами в школе. Я несусь в комнату и принимаю входящий вызов до того, как замечаю, что номер мне неизвестен. — Алло, — говорю я, понимая, что слегка охрипла. Слишком долго молчала. Я прокашливаюсь, потом вновь говорю, — да, алло. — Знаешь, где Одуванчик живёт? — В смысле? — После рощи поворот, сразу после моста. И потом пятиэтажки пройти. — А кто это? — Блять… И сбрасывают. До меня доходит, что это был Феликс. И именно в этот момент я бросаю телефон на стол, а потом падаю на свою кровать. Боже мой, это был Андреев. Серьёзно, да, я только сейчас это поняла. Веснушки катятся по столу, падают вниз и разбиваются. Господи, да, да. Боже. Он мне звонил. Это был он. Я добегаю до кухни, с предвкушением глотаю горячий шоколад. Я смотрю в окно, меня начинают переполнять эмоции. Как всё тихо, как всё сладко и прекрасно. Скоро новый год. Мороз и солнце, день чудесный! Боже, он хотел меня куда-то позвать. Но он испугался. Да, он хотел меня куда-то позвать. Я прыгаю по кухне. Я знаю, что все магнитики спадут с холодильника, если я продолжу прыгать. Боже, мне нужно ему перезвонить. Я хватаю в руки телефон, но именно тогда, когда я захожу в «последние вызовы», мне вновь начинает кто-то звонить. — Алло, — уже более уверенно говорю я. — Алёнка… — Кто это? — Это Денис. Ты когда прибудешь, мадам? — он говорит таким живым тюленьим голосом, что я вновь начинаю пританцовывать на месте. У них, видимо, уже есть новый план… — Куда? — Ну, тебе же должен был Феликс позвонить… Он же звонил… Вроде. Сейчас, повиси малясь. — Хорошо. — Фееель, — слышу, как он кричит — видимо, Андрееву — но забывает немного сдвинуть телефон, чтобы не орать настолько громко в моё ухо, — ты звонил? Я стараюсь прослушать всё, что смогу услышать именно сейчас. Я сильнее прижимаю телефон к уху, я прибавляю пальцем громкость входящего вызова, чтобы всё услышать. Однако, Широкалов реагирует быстрее, чем я могла предположить, и в это время он отвечает: — Алён, придёшь к дому, где Одуванчик живёт? — Да, но я плохо знаю, где… И он начинает говорить мне адрес, и тогда я понимаю, что у меня трясутся руки, и ноги, и я понимаю, что сейчас просто выроню телефон… * * * Не знаю, бывает ли у кого-нибудь ещё что-то подобное. Когда я бегу куда-нибудь и знаю, что там будет этот самый человек, я постоянно думаю о том, всё ли со мной нормально. Я постоянно смотрю на своё отражение в зеркальном экране. Я постоянно перематываю особые моменты наших встреч. А когда я перебегаю мостик в роще, начинаю сходить с ума. У меня подкашиваются ноги. Я перестаю ощущать, кто я есть на самом деле. Я начинаю падать, хотя держу себя в руках. Я останавливаюсь, успокаиваюсь, пытаясь заверить себя, что всё действительно нормально. Но когда я вижу на горизонте кого-то знакомого, всё начинается заново. С новой силой. Я бесконечно некрасива. Я не умею рисоваться. Я не могу быть уверенной. Я хочу перебороть себя. Как же это сложно… У дома Одуванчикова никого нет, хотя я точно помню, про какой именно подъезд мне говорил Широкалов. Выдыхаю, осознав, что сейчас не наткнусь ни на кого, пока в спешке двигаюсь к нужному мне месту. Слышишь, как кричит весна, когда зима порошит на нас сверху, желая всех убить? Я присаживаюсь на лавочку возле подъезда. Я трогаю льдинки, примёрзшие к лавке. Мне нравится ощущать холод, потому что в нём я нахожу какое-то спокойствие. Потому что я начинаю думать только о том, как мои пальцы скользят по замёрзшему снегу. Но когда я слышу чьи-то голоса за домом, мне становится невыносимо интересно и, в то же время, не по себе. Я опять начинаю бояться, пугаться. Я не знаю, куда мне деть свой взгляд. Куда сейчас смотреть. На что сейчас обратить внимание, чтобы я не казалась со стороны слишком некрасивой. Слишком странной. Слишком «не в себе», когда все остальные ещё как «в себе». Я встаю с лавки и пячусь назад. Я знаю, что сейчас мне лучше скрыться, подойти чуть ближе к подъездной двери. Но я понимаю, что боюсь налететь сейчас на кого-нибудь, или смутить кого-то тем, что топчусь у чужого подъезда. Какая глупость. Я отхожу от дома дальше. Я замечаю Феликса. Он вдвоём с Широкаловым. Андреев улыбается, Широкалов продолжает бубнить, как он это всегда и делает. Денис замечает меня первым. — Ну хотя бы Алёнка уже тут. Мёрзнешь, мадама? Когда я понимаю, что данная речь адресована мне, я вновь поднимаю свой взгляд и сталкиваюсь с тёпло-ледяными от мороза и странного предвкушения, передающегося по ухмылкам, глазами. Когда мне хочется сказать, что я умираю, я не умираю на самом деле. Просто меня штормит. — Да не, — отвечаю Широкалову. Отвечаю, когда чувствую, что Феликс сейчас на меня смотрит. — Я сейчас, за Одуваном. И пригоню сразу. Просто у меня номера её мобилки не осталось. — Да без «б», — отвечает веснушка. И я не знаю, каким образом, но мне кажется, что когда он что-либо кому-то отвечает, я чувствую мармеладки, но они не настоящие. Я чувствую шоколад, я чувствую фейерверки, шипучки на языке, новогодние бомбочки. И свежесть утренней росы, когда прикасаешься к только что проснувшимся цветам на лугу. Хотя я никогда не бывала утром на лугу. Я не понимаю, куда мне смотреть. И я смотрю прямо перед собой. А потом начинаю чувствовать жёсткий позыв быстрее залезть в карман и достать телефон. Когда он не смотрит на меня, я почти уверена, что он смотрит. И я взглядом обвожу железную дверь подъезда, в котором живёт Кирилл. И я стараюсь краем глаза заметить, смотрит ли Феликс в мою сторону. И я не могу сосредоточиться, потому что понимаю, что мне нужно вновь посмотреть в телефон. Нужно делать вид, что я занята. Делать всё, что угодно, лишь бы показать ему, что я действительно чем-то занята. Что я его не боюсь. — Мирославская… Слышу я, когда смотрю в экран телефона, либо — под свои сапоги. И начинаю размышлять о том, мне ли это адресовано. И когда я, наконец, убеждаюсь в том, что адресовано это может быть только мне, он продолжает. Слишком быстро, тараторит практически. — Если у тебя есть телефон Одуванчика, можешь дозвон сделать? И тогда я смотрю на него. И я чувствую, что он знает, что нет никого, кто может быть более неуверенным, чем я. Привет. Когда ты выходишь по утрам из дома, я сижу на козырьке твоего подъезда. Я свешиваю ноги вниз и наблюдаю. Ты меня не чувствуешь, потому что я невидима. Ты меня не слышишь, потому что не можешь услышать. — Нет. Продиктуй номер, — слишком тихо, словно сквозь зубы. — Что?! Говорит он так, словно ничего не расслышал. Или хочет показать мне, что ему не очень-то и надо со мной сейчас общаться. Контактировать в любом виде. Какая глупость. Зачем он так шифруется? Словно это мне что-то от него нужно. — Номера у меня нет, — отвечаю, мельком кидая на него свой взгляд. — Какого номера? — Одуванчикова, блин! — делаю вид, что раздражаюсь. — Ясно, — отвечает он. И я вновь смотрю себе под ноги. Интересно, когда он делает вид, что вообще меня не слышит, он пытается доказать мне, что моё существование ему безразлично, или он серьёзно так думает, и я себе просто нафантазировала? Я поворачиваюсь к нему лицом, зная, что он наблюдает за прохожими вдалеке. Он хочет высмотреть Кирилла. Зачем ему Одуванчиков? Зачем я вообще сюда пришла? Мне хочется у него спросить. Боже, я не умею у него ничего спрашивать. Каждый раз, когда мы сталкиваемся для того, чтобы спросить что-то друг у друга, начинается это же самое. Он так себя ведёт, словно не хотел меня звать. Словно ему пришлось это сделать. Ради чего? Мне слишком нужно спросить. Если у меня есть шанс на то, чтобы хотя бы как-то посодействовать разрушению невидимой стены между нами, нужно просто рискнуть. Привет, Феликс. Я помню, как мы смеялись вместе, когда ты меня подкалывал. Я хочу, чтобы между нами ничего не происходило. Ничего из того, что уже было. Мне хотелось быть непроницаемой. Мне хотелось бы, чтобы ты вообще никогда не узнал о моих чувствах к тебе. Наверное, с этого всё и началось. Если бы ты ни о чём не знал, мы бы продолжали стебать друг друга. Я хотела любить тебя именно так, как любила раньше. Я хотела быть уверенной в том, что ты навсегда останешься этим ясным разбойником. Этим нахалом. Я хотела бы продолжать мучиться со школьными уроками, но иногда разрешать себе расслабиться и выходить в коридор на переменах. И мне хотелось бы, чтобы ты продолжал так же бесцеремонно мелькать в моей жизни. Я хотела бы, чтобы ты был. Но не так, как сейчас. Даже если мы теперь знаем друг о друге относительно много, мы уже никогда не будем такими лёгкими, какими были раньше. Будет только одиночество, выскабливающее из меня весь оптимистический настрой до последней капли. А я хочу быть свободной. Хочу, чтобы ты всегда был в моей голове только самым тёплым воспоминанием. Даже, знаешь, можно и не «самым». Просто тёплым. Приятным. И не болезненным. Десять, девять, восемь. Снег осыпает сарайки, и я вижу, как по одной из них, прямо по крыше, покрытой черепицей, бежит маленький котёнок. Он худощавый, ещё совсем молодой, он ловко перепрыгивает с одной крыши на другую. Мне хотелось бы, чтобы Феликс остался в моей голове таким же. Чтобы не было ничего, во что потом превратились мы. Семь, шесть. Я знаю, какого это — испытывать дикую радость, когда он пытается подколоть и ждёт ответной реакции. Феликс, если бы мы были вместе, я бы разрешила тебе читать свой дневник снова и снова. Я бы писала слишком много, ещё и ещё, если бы действительно была уверена в том, что тебе нужны мои письменные подтверждения любви к тебе. Пять, четыре, три. Но тебе не нужно это. Представляю, что бы я чувствовала, если бы наткнулась на записи какого-нибудь Кулакова или Каширина. Если бы я узнала, что они влюблены в меня, я бы начала их остерегаться. Когда я точно уверена в том, что какой-то странноватый парень испытывает ко мне что-то, рождается мимолётное отвращение. Я не умею любить взаимно. Я умею только желать недоступное. Наверное, тебе до сих пор от меня противно. У тебя, должно быть, то же самое. Но ещё есть записки. Есть ещё заброшка. Есть старая детская. Есть роща. Есть так много всего, что ты подарил мне, прекрасно зная о том, что я… Два, один. — А зачем я сюда пришла? Он смотрит на меня. Давай, попробуй выдохнуть. Феликс словно не хочет ничего отвечать. Он не хочет со мной разговаривать. — Я не знаю. — То есть, мне уйти можно? — Наверное, — он пожимает плечами. Я смотрю на него, и мне кажется, что нет никого, кто мог быть более скользким. Он словно совершенно случайно берет ответственность на себя, не думая об этом, а потом слишком легко отпускает. Я тоже пожимаю плечами. И мы смотрим друг на друга. Я заглядываю за угол, потому что не понимаю, здесь ли Широкалов или уже удрал. И мне даже спросить не у кого. Я разворачиваюсь и ухожу. И в этот момент нет никого, кто мог бы быть более печальным, чем я сейчас. — Миросл… Блять, это… Слышу, но не оборачиваюсь. Я иду вперёд, искренне желая того, чтобы он крикнул что-нибудь ещё. Возможно, я и обернусь. Но он не крикнет. В этот момент я чувствую, что он за мной бежит. Я слышу быстрые шаги. Я слышу, как снег скрепит под его ботинками. И я оборачиваюсь, но не успеваю подумать о том, что мне нужно было сделать это чуть позже, потому что он до меня не добежал, а ведь он бы дотронулся. До спины девочки, которая писала про него всякие романтические бредни. Фу, как противно. Когда я вновь сталкиваюсь с ним взглядом, он смотрит на меня, и он опять не знает, что сказать, и я подозрительно щурюсь, пытаясь сделать вид, что он что-то, быть может, и задумал, но мне это совершенно неинтересно. Пытаюсь. Сделать. Вид. Но нихрена не выходит, как мне кажется. Я не умею быть при нём подозрительной, недоверчивой. Потому что я боюсь, что не смогу задержать эту эмоцию на лице. Потому что я постоянно таю. Я постоянно таю. Я стекаю, словно речка по обрыву. И он смотрит на меня. — Чего? — произношу я. Он не знает, что сказать. Он повторяет мои действия — тоже смотрит за угол, не понимая, куда провалился Широкалов. Он словно хочет, чтобы вместо него самого мне всё объяснил Денис. А потом вновь на меня смотрит. — Чего? — повторяю я. Он начинает улыбаться, потому что ему становится неловко. Я не знаю, по какой причине. Наверное, я его рассмешила. Его рассмешило то, что я сейчас пытаюсь делать вид, что мне совершенно неинтересно, для чего они меня сюда позвали, хотя он точно знает, что я неравнодушна к нему. Он бегает взглядом по моему лицу. Он смотрит на мою шапку. Он вынимает руку из кармана своей тёмной куртки. Я залипаю взглядом на красные полоски, в это время он подносит руку к моей шапке-мышке и пальцами трогает один из больших белых помпонов. — Потрясающе… — выдыхает он. Я начинаю мотать головой так, словно я ничего не понимаю. Я стараюсь взглядом передать ему мысли о том, что он делает какую-то фигню. Я подношу свою руку к помпону и собираюсь снять его ладонь со своей шапки. Я касаюсь пальцами его пальцев. Он позволяет мне дотронуться до своей руки, чтобы я могла прекратить его глупые действия. В этот момент он напоминает мне того же озорного мальчишку. В этот момент он напоминает мне о той его части, которая стала недоступна для меня после моего же поражения. Я держу его холодную руку, я щупаю его замёрзшие пальцы. Он нагло щурится с полуухмылкой. Иногда я совершенно не понимаю его действий. Мне кажется, что ему пофиг. В другое время — что ему нравится надо мной издеваться. Мне кажется, я люблю не только взъерошенного воробья. Я люблю не только сладкую иллюзию, постоянно готовую накосячить мне назло. Я почему-то вспоминаю о том, что когда-то он был вполне серьёзен. Я помню нашу встречу с ним в роще. Я помню, что он собирался мне в тот день о чём-то рассказать. Я понимаю, что происходит какая-то фигня, которую я просто не в силах объяснить. — Я всё запорола, — шепчу. — Что? — он делает вид, что ничего не понимает. — Я всё запорола. Я чувствую его прикосновение. Я знаю, что это невозможно. Невозможно прийти в себя и рассказать ему обо всём. Он не захочет понимать. А что, если… если повторить? Если у меня есть ещё один шанс? Если он уже остыл от того, что я ему тогда наговорила? Он ведь знает меня. Он знает, что я ненарочно. Он не может любить себя настолько сильно, насколько любит себя иногда Романова, когда не позволяет мне сказать про неё дурного слова или осудить её за что-то. Он словно копает чуть глубже. Глупо как-то. Романова не хочет позволить мне опуститься до его уровня. А я знаю, что он всегда копает чуть глубже. Глубже, чем она. — О чём ты? Он больше не хочет, чтобы я держала его руку. Он возвращает её обратно, греться в карман. — Я не должна была так поступать. И мне стыдно. Я устала тебе это доказывать. Он смотрит на меня. Потом берёт в руки телефон. Потом делает вид, что я ничего не говорила. Потом опять на меня смотрит. Потом оборачивается, чтобы понять, объявился ли Широкалов. — Блин, — говорю я. — Погоди минуты три, сейчас он подойдёт. — Кто? — Широкалов. Как меня это бесит. Я выдыхаю и произношу слишком резко, чтобы не успеть себя остановить. — Ответь мне что-нибудь, Феликс. — По поводу? Я молчу. Он смотрит на меня, потому что хочет сделать вид, что ничего не понял. Но я прекрасно знаю, что он всё понял. — Знаешь, — начинает он, и в этот момент я на секунду хочу растаять, потому что искренне верю в то, что сейчас он мне действительно ответит. И он задумывается о чём-то, и в этот момент он смотрит куда-то — то ли вновь на мою шапку-мышку, то ли куда-то за меня, то ли вообще просто в своих мыслях бродит, но не может посмотреть мне в глаза, потому что я его смущаю. — Хуёвый из тебя патимейкер, — наконец заканчивает он. И всё. — Да ладно? — Да. Даже договориться ни о чём ни с кем не можешь. Сваливаешь ответственность на нас, — он кивает, отвечая мне каким-то утверждающим взглядом. Снежинки падают с ресниц, а веснушки неподвижны. Они вклеиваются в твоё лицо и остаются на века. Ты должен нести их, словно мантру. Потому что ты обязан влюблять в себя хорошеньких девочек, пускай ты этого и не хочешь. Нас оглушает резкий звук, я подпрыгиваю. Мы оборачиваемся. Весёлый баклажан Широкалов, засунув пальцы в рот, свистит на весь двор, чтобы мы его заметили. Он стоит с незнакомой мне девушкой и Одуванчиковым. Мы подходим ближе. — Как и договаривались, мне рубль за это, — говорит она, не здороваясь ни с кем. Она словно полностью обесцветила себе волосы. Она такая худая, с бледной кожей и глубокими глазами. — А не густо тебе будет? — спрашивает Широкалов. — Хорошо, тогда пятьсот. Но я беру двух своих друзей. — Сестре ни слова, хорошо? — щебечет Феликс. — Я обещала, — кивает она. — Всё, вопросов нет. Да, Мирославская? — спрашивает меня Денис. — Ага, видимо. Спасибо, что ты нас выручаешь, — отвечаю, кивая блондинке. — Да без проблем, в общем-то, — она такая свободная, но в то же время словно не хочет подпускать других близко к себе. — Что за друзья? — спрашивает Феликс. — А, малой придраться решил? — с пренебрежением косится блондинка на Андреева, а потом выдыхает, сморит на свои наманикюренные пальчики и продолжает, — мои друзья. Пацан и девчонка. — Они с Катькой знакомы? — Да, но они не общаются. Ничего ей не скажут. Не парься, Фелька. Феликс ничего не отвечает, и в это время они с Широкаловым переглядываются. — А ты расстраивалась, Алёнка, — говорит Широкалов. Он стоит рядом со мной и чуть подпихивает меня в бок. — Спасибо заранее, — вновь произношу я. — Я сейчас с хозяйкой созвонюсь, всё решим. — Феликс всегда найдёт нужного человека, — продолжает ухмыляться Широкалов. Он ловит какой-то укоризненный взгляд от Андреева, а потом опять говорит, — не, ну, а чё? Всё же нормально порешали. Всё, веселуха обеспечена тебе, Мирославская. Вскоре блондинка собирается уходить. Даже не узнала её имени. Кирилл сначала хочет остаться, но она утаскивает его за руку. Мы остаёмся втроём, в этот момент Широкалов мусолит басом: — Ну чё, ребятухи, надо теперь придумать, кто чего, кто за чем, кого и как… Денис смеётся с полной уверенностью в том, что сейчас его все понимают. В этот момент Феликс переглядывается со мной, словно я должна оценить поведение Широкалова и передать ему взглядом, что мне тоже немного странно. — Соберёмся ближе к вечеру ещё, — отвечает вполголоса веснушка. — Ты вообще довольна, Мирославская? Стоишь тут, такая, понимаешь ли. Опять грустная. Опять чего случилось? Ты уже передумать успела? — Нет, не парься, — отвечаю Денису. — Благодари Фельку, это он постарался. Феликс просто нас слушает и начинает раскачиваться, приподнимаясь на носках своих ботинок и вновь опускаясь на пятки. Он задумался и не хочет сейчас наблюдать за нами. Значит, это он постарался. Для чего? Для чего ему мне помогать? Это значит, он тоже хочет. Чего он хочет? — Ну ладно, братухи, я до дома, мамка меня прибьёт, я ведь ей обещал… — Ты же к Анисименко собирался, — говорит ему Феликс. — Ну… Это как знать… Возмо-ожно. Андреев так произносит фамилию Насти, словно он хочет напомнить мне. Словно он опять хочет пристыдить меня за то, что я когда-то неверно его осудила. Широкалов убегает к соседним домам, в противоположную от рощи сторону. А я не двигаюсь с места. Ещё одна попытка, пока я стараюсь высмотреть в его лице хотя бы какую-то эмоцию, которая объяснит мне причину того, почему он до сих пор здесь стоит. Нужно каким-то образом решиться. — Зачем ты мне помогаешь, Феликс? — Тебе? — сразу отвечает он. И начинает усмехаться. Словно я в очередной раз что-то неправильно поняла. — Да. — Не придумывай себе, Мирославская. Не бери на себя слишком много, — его голос слишком пафосный, железный, с привкусом ментола. — Зачем ты мне помогаешь? Я не могу сейчас спросить у него более точно. В моей голове сражаются две несовместимые вещи. Первое — он всё отрицает. Второе — записки. Первое — он делает вид, что ему всё равно. Второе — записки. Первое — он серьёзно не связывается со мной больше, не общается со мной, не ищет меня, не стремится со мной встретиться. Второе — записки. — Широкалову, — выдыхает Феликс, — он меня попросил. Не бери на себя слишком много. — Серьёзно? — спрашиваю я. Хотя он знает, что мой вопрос вообще не относится к Широкалову. — Да, — отвечает он. — Только Широкалов, да? Он кивает. Мне кажется, его непосредственному и уверенному образу сейчас слишком не хватает сигареты в руке. И дыма, который он бы выдыхал прямо в моё лицо. — Зачем тогда нужны были записки? Он смотрит прямо перед собой, словно не замечая меня. — Не начинай, Мирославская. — Ты мог бы не подкладывать записки. Ветер бьёт мне в лицо. Я закрываю ладонями щёки. — Мог бы. Я не знаю, что делает со мной это «мог бы». Я не понимаю, почему сейчас ощущаю одновременно и боль, и какой-то сердечный трепет. Мне слишком обидно, что я не могу сейчас взять его за руку. Что это значило? — Нахрен ты это делаешь? — А нахрен ты это делаешь? — отвечает вопросом на вопрос он. — А что я делаю? Потому что именно сейчас я серьёзно туплю. — Нахрен ты опять ведёшься на это, Мирославская? — спрашивает он. — Нахрен тебе всё это надо? Нахрен тебе я, когда ты знаешь, что нет никого более раздолбайского, когда ты знаешь, что нет никого более омерзительного? Нахрен ты это делаешь? Я не могу, это слишком быстро. Он всегда слишком быстро меняется, и я не успеваю сообразить, что можно сказать. — Я же извинилась, — чуть слышно произношу я. — Я спрашиваю тебя, почему ты продолжаешь, зная обо мне так много. По какой причине? Каждый прожитый день я провожаю с мыслями о том, что я бы могла спасти его. Но у меня никогда не получается. А всё дело, может быть, в том, что нет никого, кто был бы на сто процентов уверен в его спасении. Я действительно не знаю, куда меня приведёт эта дорога. По этой причине я не уверена до конца. Чтобы мне стать уверенной, мне необходимо знать, что он когда-нибудь снимет эту маску и больше не будет заниматься подобным ребячеством. Что он не будет рисоваться. Я слишком сильно хочу его обнять, но понимаю, что не спасу его этим. Что не спасу себя этим. Я провожаю его таким исключительным взглядом, когда он оборачивается, чтобы сбежать от меня куда-нибудь. Я так хочу погнаться за ним, но не знаю, что ему сказать, чтобы он успокоился. Потому что я никак не могу успокоить себя. Возможно, он не уверен во мне. По той причине, что я никогда не смогу быть уверенной в нём. Когда небо падает на меня, я закрываю глаза. Я хочу зажмуриться настолько сильно, чтобы глаза заболели. Мне нужно с ним поговорить. В пятницу. Мне нужно с ним поговорить в другой день, потому что сейчас я не найду подходящих слов. Это будет бредом, если я понесусь за ним и буду плакаться, буду рыдать от того, что именно он несёт за собой этот шлейф невозмутимой притягательности, которая заставляет меня чувствовать себя счастливой. Я не могу сказать ему, что обожаю его, потому что он ждёт не этого. Он не может терпеть, когда все замечают в нём только сладкое безрассудство и красоту, от которой девчонки сходят с ума. Я не могу найти действительно важных аргументов. Других аргументов… Хотя бы с квартирой всё решили. Просто отлично. Я просматриваю последние сообщения. А потом решаюсь и прусь в книжный магазин.