Лежать и просто ждать весну

Мы заходим в чужую квартиру — помещение, застывшее во времени, интерьер прямиком из советского союза. Арку из коридора в зал обрамляют какие-то самодельные подвески, напоминающие вертикальные жалюзи. Я нахожу в шкафу поношенные тапки размера сорокового. Карина начинает свой осмотр с ванной комнаты, а я топчу бордовый узорчатый ковёр. Светловолосая подружка Одуванчикова вручила нам ключи от квартиры и удрала в сторону Молодёжки, обещая прийти к нам где-нибудь под конец торжества. Я топчу тапками всю квартиру, озираясь по сторонам. Захожу в зал, наблюдаю за статуэтками через зеркальные дверцы шифоньера, до конца не понимая, по какой причине они всё ещё здесь стоят, раз эта квартира, как сказал Широкалов, славится тем, что здесь постоянно кто-то устраивает вечеринки. Я подхожу ещё ближе и замечаю домик, склеенный из спичек, а рядом с ним — игральные карты. Мне сразу становится любопытно, я хочу потрогать спичечный домик руками, я открываю стеклянную дверцу, стараясь сделать это максимально осторожно. Дверца тихо щёлкает и раскрывается, а я лезу указательным и большим пальцами к спичечной мини-постройке и восторженно щупаю сие чудо. В это время слышу, что Карина уже оценила остальные комнаты и приближается ко мне со спины. Она тоже лицезреет спичечный домик и втягивает щёки, превращаясь в утку. Я оставляю игрушку в её ладонях. Я двигаюсь поближе к балкону. Мне нравится разглядывать свой город из квартир домов, в которых я ещё никогда не бывала. Мне нравится смотреть в окно и думать, что, вроде бы, я вижу что-то знакомое, но никак не могу понять, где я нахожусь. А потом до меня доходит, что вот тот фонарь до сегодняшнего дня я наблюдала только с противоположного ракурса. Так же, как и Полтавский парк. Так же, как и аптеку за хлебным магазином. Это меня вдохновляет. Чувствовать, что теперь я знаю про этот район чуть больше. Что сегодня я впервые побывала внутри дома, который раньше видела только с улицы, проходя мимо. Я открываю форточку, мне вновь становится радостно. Я вдруг хочу сказать Карине о чём-то. Не важно, о чём конкретно, но обязательно нужно что-то сказать. Я оборачиваюсь и вижу, что она стащила со старой запыленной полки книжку. Должно быть, какая-нибудь классика. Или дешевенькие романы для женщин. Понятия не имею и не спрашиваю, потому что опять смотрю сквозь окно на улицу. — Боже мой! — радостно трепещу я, когда мне всё-таки хочется, чтобы Романова меня услышала. Я не оборачиваюсь к ней, я всё ещё топчусь на балконе. — Что случилось? — Мне шестнадцать лет, представляешь? — А кстати, почему ты сегодня на биологии конфеты не раздавала? — Я не в пятом классе, — усмехнувшись, отвечаю. Продолжаю наблюдать за улицей. Меня одолевает предчувствие, что сейчас я смогу кого-нибудь выследить. Хотя я точно знаю, что Широкаловская компания прибудет как минимум часа через полтора. А мы с Романовой пришли сюда сразу же после школы. Мы плавно перемещаемся в кухню. У нас с собой пакет только что купленной картошки, две упаковки замороженных куриных ножек, ещё наггетсы и два батона. Я открываю дверцу старенькой печки под плитой, надеясь найти где-то здесь сковородку или кастрюлю. Я просто помню, что моя бабушка всегда прятала все подобные кухонные принадлежности сюда. — Фрукты, — говорит за моей спиной Романова. — Чего? — Мы забыли купить фрукты, блин. — Точно, — отвечаю. Почему я сразу не вспомнила об этом? На часах всего половина третьего. Мы с Романовой чистим картошку. Перед этим я хорошо осмотрела каждую полку в шкафу, нашла одну луковицу и целую упаковку соли. Да, мы сможем что-то приготовить. Ну, хотя бы приправа к курице обеспечена. Пока моя ненаглядная модница старательно нарезает ровными ломтиками мокрый жёлтый овощ, я наблюдаю за тем, как булькает вода в кастрюле. Я заглядываю в пустой холодильник. Вновь хлопаю дверцей. Я топчусь по коридору. Я захожу в зал и изучаю взглядом старый, советский ковёр. Он такой красный и, на удивление, чистый. Я думаю о том, скольких по счёту человек выворачивало на этот ковёр во время очередных пати. Я возвращаюсь к сумке и напряжённо цепляюсь рукой в мобильник, потому что меня бесит полное отсутствие каких-либо звонков. Смотрю на своё отражение в зеркале прихожей. Пристально смотрю в свои глаза и щурюсь. Потом закусываю губу. Потом поправляю волосы на голове, стараясь прочесать их пальцами. Потом прижимаю чуть оттопыренные уши, чтобы понять, насколько симпатичней я могла бы стать, будь у меня более идеальное лицо. — Ты вообще нормальная, эй? — А? Отвлекаюсь от самолюбования и снова бреду по чуть знакомой квартире в направлении кухни. — Ты заставляешь меня готовить на твой день рождения, а сама расслабилась и просто ходишь с улыбчивой моськой? — Ну чёрт, — усмехаюсь, — прости. Так, чем ещё помочь можно? — Было бы хорошо, если бы ты набрала кому-нибудь из своих дружков и попросила бы купить бананов. Ну, или мандаринов. Короче говоря, чего-нибудь на закуску. — А, наверное. Да. Я к балкону лучше отойду, здесь связь паршивая. Карина не отвечает мне — она мешает большой ложкой картошку в кастрюле. Я открываю в телефоне список последних исходящих и входящих вызовов. Нахожу номер, который ещё не успела записать. Или боялась записать, потому что подумала, что тогда сюрприз будет слегка подпорчен. Я нажимаю на зеленую кнопку вызова и, прочистив горло, подношу трубку к уху, готовясь услышать едва знакомый голос. — Алло, — отвечают мне практически моментально. — Наташ, это Алёна. — Ага, ага. Привет. Я тебя узнала. Слушай, я всё помню, я прибегу… — Да, я тебе адрес в сообщении оставила. Сегодня утром. — Слушай, если я вдруг опоздаю, ничего страшного? — Нет, потому что мы здесь… А я даже не знаю, до скольки мы здесь. Похоже, половина вообще на ночь останется… Карина — точно. — Тогда без проблем. Оу, извини, у меня из головы вылетело, с днём рождения тебя. — Ага, да, спасибо тебе. В общем, позвони мне перед тем, как подойдёшь. Я с наивной восторженностью прибегаю на кухню. Каринка оборачивается меня и подозрительно ведёт бровью. — Чего опять? Феликс что ли позвонил? — Нет, — мотаю головой. Блин. Чуть не спалилась своей радостью. Мне так здорово, что в скором времени моя Романова будет приятно удивлена. — Они купят? — Чего купят? — Алён, ты сейчас с кем по телефону разговаривала? — Я? Ну, эээ… — произношу чуть испуганно, сразу стараюсь как можно быстрее найти подходящий аргумент, — с Широкаловым. — А зачем ты ему звонила? — Узнать, все ли придут. Он мне, короче, сказал, что Новодранова, возможно, задержится, — придумываю, — а вообще должны все подойти. — Здорово. А я зачем тебя попросила ему позвонить? — Блин… Ну блин. Точно. Прости. Я вновь убегаю в зал. Хотя бы не спалилась. Опять залезаю в раздел последних вызовов, нахожу Широкаловский номер. — Алё, мадама, хеппи пёзда тебя ещё раз. Чего у вас там? — отвечает Денис спустя два-три гудка. Я даже вздрагиваю от его бодрого голоса. — Бананы, — отвечаю. — Какие бананы? — Ну, или яблоки. Или апельсины. Денис, захватите что-нибудь из фруктов, пожалуйста. Мы с Каринкой забыли их купить. — И стаканчики, пусть не забудут про стаканчики! — кричит с кухни Романова, которая, должно быть, услышала мой голос. Боже мой, надеюсь, я не говорила слишком громко, пока болтала с Наташей? — И колу купите, кстати, — отвечаю Денису, — и стаканчики тоже. — А чё, Мирославская? Без запивона вообще никак? — и смеётся. Я мычу с такой интонацией, словно это может означать только отрицание. Слегка усмехаюсь, в это же время слышу доносящийся на той стороне трубки голос Вероники Новодрановой: — Это ты, алкоголик, можешь водку без запивки хуярить, а мы — девочки приличные. — О да, приличные, — слышу бархатный голос вперемешку с весёлыми смешками. — А чё, Андреев, нет, что ли? Давай, приведи хотя бы один аргумент… — Хы-хых, — ржёт над ними Широкалов своим тюленьим басом мне в трубку, — ну короче, всё мы тебе купим, Мирославская. Даже не переживай. И Денис отклоняет вызов, тем самым не позволив мне дослушать интереснейший разговор между Вероникой и Феликсом Андреевым. Хотелось бы сейчас идти вместе с ними. Я хочу, чтобы они пришли как можно быстрее. Мне очень важно знать, что они будут здесь, в этой квартире… Потом я начинаю размышлять о том, что Феликс обязательно сегодня здесь будет. И по голосу было заметно, что он сегодня весьма весёлый. Обожаю, когда он весёлый, тёплый приколюга такой. Сразу живот скулить начинает, словно есть хочется, а на самом деле — не хочется. Быстрее, пожалуйста. Самое томительное ожидание за сегодня. Когда я сижу за кухонным столом, а Каринка сливает воду из кастрюли, мы слышим стук в дверь. Сначала я немного вздрагиваю, потому что не знаю, кто же это может быть. Спустя мгновение начинаю дрожать, потому что предполагаю, что сейчас увижу Феликса. Боже, да, я увижу Феликса… И я прусь к двери, нервно обхватив себя руками и пытаясь не переживать. Даже в глазок не заглядываю. Ещё раз глубоко вздыхаю и открываю дверь. Блондинка Кира. И ещё двое незнакомых мне людей. Высокий парень с гитарой на плече в тонкой, натянутой на голову шапке. И девушка. Чуть выше Киры, тоже блондинка. — Она? — не отрывая от меня взгляда, спрашивает парень. Видимо, задал этот вопрос Кире. — Да, — очень тихо отвечает. — С днём рождения, короче… Как там говорят… Меня Роман зовут, — парень проходит в квартиру первым, улыбается мне. Девушки следуют за ним. — С днюхой тебя, — улыбается вторая девчонка, — Марина. Мы пожимаем друг дружке руки. Это так похоже на какое-то пацанство. Но ладно. — Так получилось, что мы освободились чуть раньше. А где все? — спрашивает меня Кира, та самая «хозяйка хаты на сутки». — Ну, ребята закупаются. — А Кирюша когда придёт? Уже должен был… блин, нужно ему позвонить. — Какой? — Одуванчиков, — отвечает Кира, снимая с себя длинные блестящие сапоги, пока держится одной рукой за стену. — Кирилл Одуванчиков? Он тоже придёт? — я опешила. — Ну, а как же… Или вы не общаетесь? Не знаю, это ведь он попросил меня, чтобы… — Попросил… тебя? Я, задумавшись и сама того не желая, загораживаю путь своим новым знакомым и, по совместительству, гостям. — Да. Я просто думала, что вы общаетесь. Тогда почему он… не важно, короче. Или ты не хотела его видеть? Я отхожу в сторону, потому что хочу, чтобы Роман с Маринкой прошли вперёд и не слушали нас. — Ну ладно, пусть приходит… Но, на самом деле… Мне хочется, чтобы он не приходил. Нужно срочно дозвониться до Феликса. Нужно всё отменить. Я не хочу, чтобы Кирилл сломал мне всё, что могло произойти за этот вечер. — Не парься. Кирюшка — мальчишка не шумный. — Мы с ним — одноклассники, — отвечаю. — Да? Ну, тогда другое дело… Я уж подумала, что ты даже не знаешь его. Мычу что-то себе под нос в ответ, а Кира кивает и уходит на кухню. Какого чёрта? Какого, блин, чёрта? Чувствую себя бездумным овощем, за которого всё решили. Ничего не понимаю. Слышу голоса ребят, доносящиеся из кухни. Перебираю пальцами эти вертикальные жалюзи, какое-то время думая о том, каким образом можно заставить Кирилла не приходить сюда сегодня. Я, конечно, понимаю, что на фарфоровую куклу можно просто дунуть, и она улетит. Но всё же… — Алён, я не поняла! — зовёт меня Каринка. Возвращаюсь на кухню. Высоченный, добродушный Роман сидит на табуретке возле кухонного шкафа, рядом расположилась Кира, положив локоть на подоконник и опустившись одной коленкой на табуретку. Кира выпятила свой круглый зад, наблюдая за улицей через оконное стекло. Каринка просто смотрела на них, возмущённо размахивая ложкой. Она переглядывалась со мной, а на неё в это время смотрела вторая блондинка, то есть Маринка, если я правильно имя запомнила. Марина почему-то стеснялась присесть на табуретку. — Вам, наверное, стоит познакомиться, — сказала я, а спустя минуты две Роман стащил с плеча ремень и расчехлил шоколадного цвета гитару. — Ну что, сначала выпьем, а потом песни будем петь? У этого Романа был такой голос… Словно добрый сосед, которого знаешь тысячу лет. Который знаком со всем подъездом, который всегда рад видеть тебя у себя в гостях, который и поддержит, и песню на гитаре сыграет, и уйдёшь от него, как мне кажется, только в хорошем настроении. В советских фильмах очень много таких соседей. — Кто будет петь? Кто-то из вас? Я петь не умею. Не буду, — ответила Карина. Она всё ещё была слегка шокирована тем, что к нам кто-то незнакомый присоединился. Я просто забыла её предупредить. — А что пить? — спросила я. — Ну, мы пивасик взяли. Только стаканчики нужны. Забыли про одноразовые, — ответила Кира, — отнеси Хельгу в зал, будет ещё время, — в этот момент она повернулась к парню. — Ладно, так и быть, — ответил Роман. А затем он ушёл с вещами в другую комнату. Кто такая Хельга — я понятия не имела. Потом вернулся, Каринка как раз нашла в навесном шкафчике несколько кружек. А он пакет из коридора притащил, который они у порога с Маринкой оставили. И достаёт пиво — светлое, разливное. — Веселье начинается, — говорит Кира. Мне было странно думать о том, что именно сейчас я отмечаю свой день рождения с тремя малознакомыми людьми. Но Каринка уже ухмыльнулась своей односекундной улыбкой так, чтобы это было видно лишь мне. — Сколько тебе лет, красотка? — спрашивает у меня Кира. — Шестнадцать, — произношу это, когда Роман наполняет мою кружку пивом, — слушайте, а понижать ведь нельзя… — А, вы уже до нас успели погулять? — Как бы нет, — отвечает Карина, — или я о чём-то не знаю, Алёна? — Нет, я имею в виду, что если я потом выпью водку, то получится, что… А, нет, это не будет считаться понижением, это ведь наоборот, — пожимаю плечами и радостно совершаю первый глоток холодного пива. — Всё нормально, звезда моя? — спрашивает Романова. — Конечно, — улыбаюсь ей в ответ. Роман с Кирой сидят, Каринка тоже успевает приземлиться на последнюю пустую табуретку, а мы с Маринкой просто трёмся друг об друга, пытаясь быть как можно ближе к ребятам. — Ну рассказывай, Алёнка, чем вообще по жизни занимаешься? — спрашивает Роман. Он такой весёлый и миролюбивый — сразу вызывает доверие. Относительно честный, как мне кажется. Опять же, если я умею разбираться в людях. Порой мне кажется, что правда умею. Только вот я понятия не имею, что ему ответить. И в этот момент ловлю любопытный взгляд такой же довольной Киры, своей новой знакомой. — Алёнка у нас вообще крутая девчонка, — начинает за меня Каринка, — она и шьёт, и вяжет, и на пятёрки учится, и книжки читает, и писать их мечтает. — Чегоооо? — переспрашиваю у Романовой. — Что ты несёшь такое? Все улыбаются, Роман говорит: — Вау, давайте выпьем за эту разностороннюю личность! И я уже не могу противостоять речам Карины, потому что мне смешно, а ещё я просто не представляю, зачем мне теперь говорить, что она врёт, если впечатление обо мне уже сложилось, и оно не самое ужасное. Я улыбаюсь, давлюсь смешком, в это время думаю о Феликсе и размышляю о том, какой была бы его реакция, если бы он сейчас был здесь. Мне кажется, что я уже пьяна, хотя понимаю, что выпила всего половину кружки. Мы общаемся ещё какое-то время, и тут Роман начинает рассказывать о своей жизни. О том, что он занимается музыкой, любит отдыхать на природе, любит жарить шашлык, и Кира в это время упоминает, что ещё он очень любит пивасик, а парень отвечает ей, чтобы она перестала называть его алкоголиком. Я постоянно обращаю внимание на Карину — переживаю, что ей не понравится моя вечеринка. Но она улыбается, и её улыбка не кажется мне наигранной или «улыбкой для приличия». И я успокаиваюсь. Я прошу Романа повторить, потому что на этот вечер он взялся быть барменом. Когда я выпиваю, получается, уже полторы кружки пива за этот день, я убегаю в коридор. Мне опять хочется позвонить Наташе, потому что я хочу как можно быстрее удивить Карину тем, что познакомилась с её «девочкой из книжного». И мне понравилось, что она сразу же пошла со мной на контакт и решила поддержать мою идею. Я ухожу в спальную комнату, чтобы ребята не слышали моего голоса. Я открываю список исходящих и вижу, что звонила ей всего сорок минут назад. Думаю, что совсем её замучаю, если буду снова перезванивать. Я сажусь на кровать, потом замечаю, что она на пружине. Я начинаю слегка покачиваться, а потом забираюсь и начинаю полуприседать, а потом подскакивать — словно на батуте. Мне нравится, что мне шестнадцать лет, что сегодня ко мне придёт Феликс. Широкалов. И мой любимый Пипа. Скромный Жека. Вероника и Юлька. Я чувствую, что влюблена в них сейчас. Во всех. Я либо серьёзно уже пьяна, либо не понимаю, что со мной. Мне очень нужно их видеть, мне очень нужно нормально познакомить их с Каринкой. Блин… Одуванчиков. Вспоминаю это, когда не хочу ничего подобного вспоминать. Я понимаю, что у меня появился повод позвонить Феликсу. Уточнить у него. Намекнуть на то, чтобы Кирилл не приходил. Я опять присаживаюсь на кровать, а потом просто откидываюсь назад и уже валяюсь. Я поднимаю над собой свой мобильник и отчаянно борюсь с желанием позвонить Феликсу. Либо — со страхом ему позвонить. Я не знаю, что для меня сейчас важнее. Просто позвонить Андрееву или попросить его, чтобы он не приводил сюда Одуванчика. Я прибегаю на кухню в тот момент, когда понимаю, что для того, чтобы мне было не страшно, нужно ещё выпить. Роман смеётся, о чём-то повествуя моей Каринке, а Кира с Мариной сталкиваются со мной в дверях, потому что хотят покурить, но не знают, можно ли сделать это на балконе. Я разрешаю им покурить, потому что радуюсь, что Романова нашла общий язык хотя бы с одним человеком на этой вечеринке… Вечеринка… Пати… Почему всё это настолько старомодно звучит? Почему «вписка» так режет слух, но не складывается ощущение, что это происходит не в нашем веке? — Можно ещё пива? — я улыбаюсь. Но уже сейчас знаю, что глупо выгляжу. Так, как будто я без них уже успела где-то нагуляться. Роман встречается со мной взглядом и тоже расплывается в какой-то дотошно-добродушной улыбке. Не знаю, как ещё можно описать такую открытую и широкую улыбку малознакомого тебе человека. Убегаю обратно, в спальню. Замечаю силуэты блондинок на балконе, пока пробегаю мимо. Падаю на кровать и открываю список контактов на телефоне. Где-то здесь был Феликс. Выдыхаю три раза. Нажимаю на зелёную трубку. Два гудка. Три. — Алло, — слышу. — При…вет. А Кирилл с вами? — Что? — Кирилл Одуванчиков с вами? — Я один пока что. Неловкая пауза. Выдыхаю. Протяжно и звучно выдыхаю, пытаясь вытянуть из него ещё какое-то слово. Понимаю, что он в любой момент может сбросить трубку. — А он должен был прийти? — Куда? — Ну, ко мне. — Да, — отвечает Феликс. И я вновь напряжённо дышу. — А почему он придёт? — В смысле? — Андреев почему-то удивляется. — Я с ним не общаюсь. Я с ним никогда не общалась. Мы даже не дружим. Почему он придёт? — Ну… — я слышу, что Феликс в этот момент курит. И такое эхо стоит, словно делает он это в туалете, — я с его подружкой договорился. Если бы не она, то с хатой облом был бы. — Блин… — говорю, словно не знаю, что ещё сказать. Он выдыхает, и я чувствую, что дым сейчас расползается по этому помещению, в котором он курит. Может, это подъезд. Может, туалет. Я понятия не имею, что это может быть. Он молчит, но не сбрасывает, а я понимаю, что мне нужно сейчас заболтать его, чтобы он не сбросил трубку ни в коем случае. — А можно как-нибудь сделать так, чтобы он не приходил? — Бля, он уже собрался приходить, — отвечает слишком быстро. — Ну… Феликс. — Ай? — спрашивает он. Чёрт возьми, когда он произносит «ай», я готова умереть от нежности, потому что его голос временами звучит до невозможности сладко. А иногда его голос рассыпается бриллиантами смеха, и я просто не могу спокойно переваривать его голос. — Помнишь, ты должен был мне желание. — И? — Ты можешь не звать Кирилла? Тогда исполнишь моё желание. — Ну блин, Алёна, — щебечет он. Я представляю, что именно сейчас он смахивает пепел с сигареты. — Ну почему нет? — Потому что я обещал ему, потому что он меня выручил. — Я не хочу его видеть. — Но без его помощи не было бы хаты. Подумай об этом, ладно? — Я уже поняла, просто… Он молчит. Я понимаю, что нужно вытянуть из себя хотя бы что-то. — М? — переспрашивает он, и от этого «м?» я вновь готова удушить себя же этой лежащей на кровати подушкой. — Может, можно что-нибудь придумать? Либо сказать ему, что… что всё отменилось. Либо прямым текстом сказать, что… Что якобы я против его присутствия. Давай придумаем что-нибудь, слышишь? — Мирославская, вредная ты, — произносит он с этим бархатным акцентом, или… я не знаю, как ещё можно это назвать. Мне так нежно на душе, когда я его слышу. Когда я слышу, как он произносит мою фамилию, как меня в шутку обзывает… — Что я могу поделать? — спрашиваю его и улыбаюсь сама себе, в потолок. — Ещё одно желание, — отрезает он. — В каком смысле? — Буду должен ещё одно желание, если разрешишь его притащить. — Это… Это значит, что… Два желания? — Типа того. — Погоди. Зачем он нужен тебе на вписке? — Он помог мне, а я скажу ему, чтобы он сваливал? Серьёзно, Мирославская? — Ладно, два желания, и я жду вас. Он ничего не отвечает и сбрасывает. Я сразу чувствую, что у меня вновь начинает странно болеть живот. Либо — не болеть. Либо — просто что-то с ним происходит. Я не знаю. Я становлюсь такой лёгкой, когда начинаю думать, что можно ему загадать теперь. Когда я возвращаюсь из спальни, замечаю, что ребята плавно перемещаются в зал. Карина просит Киру с Маринкой помочь ей накрыть на стол. Маринка подмечает, что лучше бы стол перетащить в зал. Я прошу у Каринки сигарету с зажигалкой, в этот момент она отвечает мне, чтобы я подождала — вместе бы потом покурить сходили. Роман в это же время тащит вместе с Кирой стол из кухни в зал. А я просто топчусь в превеликом умилении, потому что ребята делают что-то только ради меня. Я убегаю в спальню, потому что хочу найти где-нибудь стулья. Мне кажется, что мы все не уберемся. Проверяю шкаф в спальне, обнаружив раскладную табуретку. В это время мне приходит маячок от Широкалова, я вновь восторженно вздыхаю и набираю его номер. — Как оно, Мирославская? — спрашивает у меня Денис. — Всё нормально, а где вы? — Ну, я вообще уже здесь. Практически. Со мной Енисеева и Пипа. Вероника сейчас до дома добежит и вернётся. Мне сразу в голову приходит мысль о том, что я предсказываю будущее. Помнила, что именно так и оправдалась перед Каринкой, придумав какую-то чепуху. А теперь получается, что Новодранова серьёзно опоздает немного. Сегодня точно мой день. Сегодня я вангую. — Сегодня мой день, — отвечаю. — Я как бы не тупой, помню, — говорит Широкалов. Я смеюсь в трубку, мы в унисон с ним издаём какие-то сплошные «хыхыхы». Слышу писклявый голос Лёсика на заднем плане. Узнаю однотонное мурчание Юльки Енисеевой. Всё просто замечательно, потому что сегодня действительно мой день. — Ну чего, Мирославская, песни-то петь будем? — это Роман говорит, хлопая меня по спине, пока я несу в зал раскладной стул. У них с Широкаловым тембры голоса какие-то похожие. Я оборачиваюсь и киваю, совершенно не зная, зачем. — Мирославская, короче, скоро будем мы, — отвечает мне Широкалов. — Да, замечательно. Вы купили фрукты, кстати? — Ну естественно, мать. Ты же просила. Дениска сбрасывает, а я падаю в большое уютное кресло, на котором бы могли уместиться два человека, мне кажется. Я хватаю Каринку за поясницу, когда она подходит ближе, направляясь к балкону. Романова роняет пачку сигарет и зажигалку, ругает меня, однако уже сидит на моих коленках. — Давайте Виктора Цоя петь, — предлагает Роман, когда плюхается на длинную софу и берёт в руки гитару, — нет, тут слишком мягко. Давайте табуретку мне. А вы, девчонки, прыгайте на диван. Когда Роман начинает играть, я впадаю в какой-то транс. Мне так нравится всё происходящее. Он запевает «Вместо тепла — зелень стекла, вместо огня — дым…», а я впервые слышу эту песню, видимо, но мне очень хочется петь сейчас. И я делаю вид, что внимательно их слушаю, и начинаю щелкать в такт пальцами. Вторую строфу Кира поёт вместе с ним, а Марина просто кивает головой. Я смотрю на свою Романову, она улыбается. Моему облегчению нет предела. Невозможно описать, как я счастлива, когда мою Каринку всё устраивает — и даже больше, чем просто устраивает. Я даже не думаю о том, что соседи, возможно, уже сейчас начали сходить с ума. Хотя кто-то из ребят мне говорил, что соседей нет, что даже если они и есть — особо не жалуются. В тот момент, когда Роман в пятый раз поёт припев, который я уже успела запомнить в точности, в дверь стучат, и я срываюсь с места. Романова вновь присаживается, а я мчусь в коридор, чтобы впустить Широкалова, Пипу и Юльку. — Ещё раз с днём рождения, держи, — Пипа заходит первым и уже протягивает мне тёмный большой пакет. Я забираю его и отношу в кухню. — Проходить-то можно, эй? — кричит из прихожей Широкалов, в этот момент я отвечаю ему криком «да, конечно!», но продолжаю стоять на месте. Мне всегда нравится исчезать на какое-то время, а потом наблюдать за тем, как мои приятели знакомятся между собой сами. И мне только потом приходит в голову, что, возможно, они будут ощущать какую-то неловкость. Ну, Юлька с Пипой — это точно. К Широкалову, мне кажется, подобное вообще не относится. Я захожу в зал, замечая, что Широкалов уже присел рядом с Романом и радостно качает головой. Юлька с Пипой сначала стеснительно бродят по залу, потом заходят в спальную, потому что не знают, где им остановиться и где можно присесть. Карина щурится, когда замечает Дениса. Он просто кивает ей, так как, я думаю, они уже здоровались в школе. Ну, обычно они не здороваются. Короче, просто уже виделись. — Ты в пакет-то заглядывала, Мирославская? — спрашивает Широкалов. — А чего там? — А там что-то есть, — он подмигивает. Я радостно мчусь в направлении кухни, залезаю в пакет, обнаружив три бутылки водки, две коробки сока, колу, бананы и мандарины. Начинаю доставать содержимое, водку сразу прячу в холодильник. Не знаю, зачем. И вообще, нужно ли её охлаждать? Достаю сок, который оказывается мультифруктовым. Тоже убираю его в холодильник. На дне пакета нахожу шоколадку. Может, об этом Широкалов говорил? — Оно? Это я вновь вернулась в зал, вопросительно смотрю на Дениса и держу в руках шоколадку. — Ага, — он оскаливается в улыбке. — Спасибо, — улыбаюсь. Меня всегда по какой-то причине переполняют чувства к Широкалову. Смешанные чувства. Он пытается казаться таким отпетым гопником, иногда выглядит неумытой свиньёй, но при этом даже когда пытается сделать кому-то что-то хорошее, всё равно косит под добродушного такого беспризорника. Я даже не знаю, что может твориться в его мыслях. Не могу предположить. Иногда мне кажется, что он думает точно так же, как и говорит, потому что я не знаю никого более искреннего. По этой причине мой новый знакомый Роман сейчас дико напоминает его. Они чем-то похожи. Харизмой своей, что ли. Оба такие добродушные, весёлые. Две души компании. Денис такой лохматый, большой, улыбка у него широченная. Пальцы у него такие большие и длинные, а сложит их вместе — рука в лопату превращается. Возьмёт он какую-нибудь Настю Анисименко в свои большие руки и унесёт, и не сможет она выбраться. Думаю о какой-то чепухе, потому что пьяна. Чувствую себя не в своей тарелке, когда Широкалов какой-нибудь каверзный вопрос задаст в полной уверенности, что этот вопрос нормальный, в самой искренней невозмутимой уверенности, а ты стоишь и глазами хлопаешь, и он ответит: «да ладно тебе, мать, монашку из себя корчить». И ты улыбаться начинаешь. И он улыбается. И между вами какая-то связь, звучащая нотками почти неуверенного, но доверия. И вот по этой причине иногда хочется с ним сидеть и просто его слушать. Сколько лет я уже знаю этого человека? Совсем недавно об этом вспоминала. Ересь какая-то, не общаемся практически, даже когда в компании бываем. Всё боюсь какую-нибудь чепуху сказать про Феликса. Признаться в чём-то. А он ведь всё понимает. А мне всё равно неловко. И, несмотря на это, всё равно общаться с ним хочется. Сидеть рядом и слушать. В общем, про Широкалова можно размышлять и размышлять, но я замечаю Романову, которая уже минут двадцать ждёт, пока я с ней покурить выйду. — Куртку взять надо, — отвечает она, когда я встречаюсь с ней взглядом и киваю. Мы возвращаемся в прихожую. Каринка очень быстро находит среди кучи чужой верхней одежды свою, а я начинаю рыскать. Перебираю куртки, в один момент мне на голову сваливаются сразу две, Романова начинает смеяться надо мной и помогает вновь их повесить. Нахожу свою. Наконец-то. — Да мою можешь надеть, Алёна, не паникуй! — кричит из зала Широкалов. Я оборачиваюсь, замечая, что он всё это время за нами наблюдал. — Да я уже нашла. Он отмахивается рукой и продолжает о чём-то беседовать с Маринкой и Романом. Кира сидит в телефоне, изредка улыбаясь своим друзьям и Широкалову. Пока мы плетёмся вдоль зала к балкону, я замечаю Пипу с Юлькой. Енисеева сидит на коленках Лёсика и шепчет ему о чём-то на ухо. Они похожи на цыплят — на таких нежных птенчиков. Вот посмотришь на них — и всегда хорошо на душе становится. — Кстати, — оборачиваюсь вдруг на Пипу, случайно или специально оторвав его от бесед со своей любимой, — а Жека где? — Он… Он, короче, чуть позже позвонит, да, — говорит Лёсик, кивая круглой белобрысой головой. — Ну ладно, — говорю. И мы с Каринкой уже стоим в тапках и полурастёгнутых куртках на балконе. Приятно чувствовать запах холода с улицы, когда знаешь, что вечер предвещает что-то хорошее. Когда ты уже сейчас счастлива. — Я же говорила, что тебе понравятся мои друзья. Ну, вернее, что они не достанут тебя конкретно, — произношу, когда впервые за долгое время затягиваюсь сигаретой. — Ну, как я поняла, Роман с подружками — это не твои приятели, — отвечает Каринка таким заумно-добрым тоном. — Ладно, ладно. — Всё нормально, да, ты права. Только потом заявился Широкалов и уже начал меня подбешивать. — Ну, это потому что вы знакомы уже продолжительное время, но никогда не общались. Поэтому ты стесняешься быть собой при нём. Но вот Пипа и Юлька, вроде бы, никому не мешают. — Потому что они уселись друг к другу на коленки и воркуют. — Нужно сейчас вас познакомить. — Да не надо, Алёнка. Забей. Ты чего, весь вечер думаешь о том, что боишься не угодить мне? Забей, блин. Сегодня твой праздник, ни о чём не думай. Я подарок, кстати, так и не подарила, — улыбается, — он в сумке. Главное — не забыть про него. — Хорошо, — отвечаю. Мы стоим и смотрим в темноту. Я наблюдаю за яркими фонариками в чёрном небе. Мне хочется, чтобы сейчас кто-то запустил салют в мою честь. Хей, в этот день родилась прикольная Алёна Мирославская. Почему бы и нет? — Как дела? — вдруг спрашиваю у Романовой. — Да всё хорошо, — отвечает она, — у тебя-то как дела? Дай, угадаю. Ты кого-то ждёшь. — Короче, я тебе говорила о том, почему именно Кира помогла нам с квартирой? — Вроде же это получилось через Широкалова? — Ну, да. Если быть точнее, Широкалов попросил помочь Феликса. Сначала Феликс обратился к Бобру. У Бобра там что-то не вышло, хотя сначала он был за, вроде… А Бобёр — это, короче, такой парень, приблизительно возраста Киры с Мариной, как я полагаю. Вот, он якобы дружит с Феликсом, но на этот день он должен был куда-то уехать, и… — Ближе к сути, — смахивая пепел с сигареты, произносит моя Романова. — Ну, в итоге Феликс попросил у Киры. А Кира — это подружка Одуванчикова. — Серьёзно? — Чего? — У Кирилла могут быть подружки? — уточняет Каринка. — Да, я сама была в шоке. На какой-то момент даже подумала, что он может быть натуралом. — Ты думаешь, что он гей? — Карина давится усмешкой. — Я в этом уверена, потому что… Чуть не спалилась в тысячный раз. Чёрт. Останавливаю себя. Хочу бить себя по губам. Блин, а если я в этот вечер всё расскажу Романовой? А ведь такая сладенькая информация, зуб даю… Ладно, нет, никогда. — Потому что мне так кажется, — и решаю перевести тему, — кстати, а Линда придёт сегодня? — Мне кажется, что… — Каринка молчит секунд семь, а потом продолжает, — мне кажется, что она загасилась. Пока молчит. В общем, если что — не обижайся на неё. С Димкой у них какие-то нелады. — Я так и думала. Ну… По сути, всё нормально. Так вот, слушай… Я в этот момент оборачиваюсь, замечая, что в зале что-то происходит. Широкалов, видимо, уже сгонял на кухню, понял, что я припрятала весь алкоголь и запивку в холодильник, нашёл бутылку и уже притащил её в зал. Я на секунду распахиваю дверь балкона и говорю ему громко, чтобы тот услышал: — А стаканчики не забыли? Я их в пакете не видела, кстати… — Да всё нормально, я в коридоре второй пакет оставил. Широкалов опять где-то оставил пакет. У меня сразу дежавю такое… Вспоминаю осень, старую детскую, овраг, рощу… Тот день, когда всё это только начиналось. — Алён, они разберутся, всё нормально, — говорит Каринка. — Ага. Закрываю балконную дверь и возвращаюсь к разговору. — В общем… На чём я остановилась? Не суть. Короче, прямым текстом. Одуванчиков помог снять эту хату. Он дружит с Кирой, и теперь уже — с Феликсом, видимо. Короче, Кирилл придёт сегодня к нам. — На два фронта работать будешь? — Чего? Романова смеётся, а до меня медленно доходит. — В каком смысле? — Ты уже забыла? — О чём? — Тебе же Кирилл нравился. — О чёрт… Я вообще об этом забыла. Как будто из памяти этот фрагмент напрочь выпал. Я хочу посмотреть на Карину, чтобы столкнуться с ней взглядом, чтобы она поверила моему выражению лица, если отказывается верить словам. Я хочу доказать ей, что всё это уже давно никак меня не касается. — Какой я была тогда? — Ну, нормальной. — А, после встречи с Феликсом я стала чокнутой? — Нет, не в том смысле. Ты всегда была нормальной. Ничего не изменилось. — Да врёшь ты. — Да серьёзно. Мы опять смотрим в темноту — в эту огромную пустоту, заполняющую всё небо. Я не верю той себе. Не верю Алёне Мирославской, которая до меня сидела в этом теле. — Я не знаю, почему он мне нравился, — говорю спустя какой-то промежуток времени. От наших сигарет уже ничего не осталось, мы выбрасываем их через балконное окно на улицу. Карина оборачивается на меня и складывает руки на груди. — Я знаю, что могло поменяться. — Что? — Ну, ты была такая тихая, спокойная, наивная. А теперь так легко спутываешься хер знает с кем. — В смысле? — Ну, не боишься последствий. И легко убегаешь с ними гулять, зная, что Широкалову с его дружками точно ничего хорошего в будущем не светит. Когда Каринка начинает затирать мне про то, что я стала в каком-то смысле оторвой и приколисткой, которая готова куролесить, придумывать какие-то планы, кидаться ради любви навстречу приключениям, я чувствую себя не то чтобы униженной, потому что так всё и есть, а какой-то… Ну, словно мне прикольно. Прикольно знать, что кто-то в курсе. Что я — как главная героиня книги, а Романова — словно её читатель. Она знает о действиях каждого героя. Она теперь знает сюжет практически досконально. И когда она рассказывает мне о том, какой я выгляжу со стороны, мне это в какой-то степени нравится. Словно я получаю отзывы о своей же истории, на которую пытаюсь повлиять. И мне здорово, что в моей жизни есть такой человек. — А какую меня ты любила больше? — задаю свой первый пьяный вопрос. — Ты сейчас спрашиваешь что-то странное и неуместное, — опять заумно отвечает она, — и что я могу сказать на это? — Ну, просто что-нибудь ответь. — Я всегда тебя любила. А сейчас я люблю тебя только больше, но это не по той причине, что ты перестала вести себя по-идиотски. Потому что ты не перестала так себя вести. Я всегда буду тебя любить, даже когда ты сотворишь какую-нибудь дичь, за которую тебя можно будет ругать, проклинать. И за которую, как ты думаешь, можно вообще было бы перестать с тобой общаться. Понимаешь, дело в том, что нашу с тобой дружбу невозможно сломить. Потому что я не смогу взять и отвернуться от тебя, если узнаю, что ты в чём-то накосячила. Потому что ты — это часть меня. Я буду ругать тебя за твои безрассудные поступки, но ты всегда будешь моей частью. Я не знаю, в какой именно промежуток времени это произошло. Когда именно мы с тобой склеились воедино. И дело не только в том, что я чувствую ответственность за тебя и за твоё порой неуместное ребячество. Или, может быть, как раз-таки и в этом дело. Потому что человек не может взять и начать чувствовать ответственность за каждого, кого он вправе считать другом. В общем, я люблю тебя за то, что ты существуешь. Что я могу обратиться к тебе, что я могу плакаться тебе. Что я порой говорю с тобой мысленно, когда ты не присутствуешь рядом. И слышу твой голос. Потому что заведомо знаю, что ты могла бы мне ответить на каждую мою фразу или вопрос. И прости меня. Вероятно, я уже немного пьяненькая сейчас. И я её обнимаю, потому что у меня нет слов. У меня нет никаких слов. Я чувствую, что сейчас расплачусь, потому что это прекрасно. Я слышу, как на телефон приходит сообщение. Я достаю свободной рукой из кармана мобильник и читаю, что Наташа стоит возле подъезда. Она просто не в курсе, что здесь домофон сломан, что дверь свободно открывается. И я начинаю плакать, потому что я знаю, что всё, что я делаю для Романовой, и всё, что делает Каринка для меня — это настоящая любовь, это какое-то безвозмездное чувство, которое, возможно, выше всяких страданий по мальчикам и по всему прочему. Я забегаю в зал, сразу стаскивая с себя куртку. Я улыбаюсь в ответ каждому, кто в этот момент смотрит на меня. Довольный Широкалов с бутылкой в руках тоже сейчас такой радостный и счастливый, что мне хочется его обнять. Просто за то, что он пришёл. — Мирославская, давай, я уже стопку налил тебе! Выпьем за твоё здоровье, — радостно гогочет он. — Давайте первый тост за меня, но без меня, окей? Я к следующему присоединюсь. — Так не пойдёт, эй, именинница! — говорит Роман. — Да, Алёнка, ты куда собралась? — продолжает за него Денис. — Я тут, я тут, ладно, только быстро. Мне нужно идти встречать гостей. Довольный Денис вручает мне стаканчик, я в этот момент оборачиваюсь на Пипу с Юлькой, потому что замечаю, что они до сих пор не присоединились к гостям. — Юль, давай к нам. Пипа, веди её сюда. Подходите! — Пошли, — шепчет Пипа на ухо Енисеевой. Юлька опять смущаться начинает. Каринка забирает у меня куртку и уносит её в коридор вместе со своей. Спустя минуту мы таким плотным кружком стоим вокруг стола, каждый держит одноразовый стаканчик, у Маринки с Кирой ещё сок мультифруктовый в кружках, а я начинаю говорить: — Денис, а где моя кружка сока? — Блин. Ссори, Мирославская, — и он сразу убегает на кухню. — Ай-яй, про именинницу-то забыли, — подмечает ошибку Дениса Роман. Проходит ещё минуты две, мы всё это время стоим в таком плотном кружке, болтаем, смеёмся, за этот промежуток времени я успеваю узнать у Енисеевой, как у неё дела и каким чудом её всё-таки отпустили родители. Широкалов отдаёт мне кружку, наполненную соком практически до краёв. — Короче, за эту крутую чикулю, с которой мы раньше не общались, но я рад, что начали общаться сейчас! — произносит тост Широкалов. — Да, — произносит себе под нос Пипа. Он улыбается, когда мы сталкиваемся довольными взглядами. — За девчонку, которую я знаю всего час или два, но уже уверен в том, что она — серьёзно хорошая бабёнка, — продолжает за Широкаловым Роман. Я смеюсь. Не знаю, я такая пьяная, мне смешно. Бабёнка, блин. Мы чокаемся стаканчиками, и я понимаю, что впиской это дело не пахнет. Пахнет каким-то тёплым, ламповым днём рождения. Несмотря на то, что на столе водка, пьём мы не из стопок, а из одноразовых стаканчиков этих. Я довольна. Романова стоит рядом со мной, я ощущаю прилив безудержного счастья, потому что мне слишком важно то, что она сказала мне на балконе только что. А потом я бегу в прихожую. Открываю дверь, потому что не хочу, чтобы Наташа ждала слишком долго. И, чёрт, выскочив на лестничную площадку, готовлюсь в кого-то врезаться. Останавливаюсь, закрываю глаза. Фух, не врезалась. Но практически. Открываю глаза и выдыхаю. Феликс. А я такая пьяная и радостная. И он смотрит на меня, потому что до него как будто не доходит, что со мной, но сегодня мой день рождения, и я сегодня самая счастливая из всех, и мне плевать, если он считает, что я не имею права улыбаться ему в лицо. Он грубовато реагирует на мою улыбку, не ответив мне абсолютно ничем. — Ага, — киваю ему. Но он всё равно как-то прищуривается, словно хочет понять, разрешено ли ему войти. Я чуть отхожу в сторону. В этот момент замечаю, что за его спиной спрятался нервный Одуванчиков. Он тоже смотрит на меня и старается улыбнуться. Здравствуйте, Кирилл. Нашёл повод погулять на вписке со своей музой? Я вновь почему-то шагаю ближе к двери и снова загораживаю им путь, облокотившись на внешнюю деревянную отделку. Я закусываю губу и смотрю в глаза Феликсу. Боже мой, когда я пьяна, это не кажется мне таким страшным. — Мы пришли, как бы, — начинает теряться он. — Ага, — вновь киваю. — Войти-то можно? — Сначала пин-код. — Какой пин-код? — Кодовое слово. — Мирославская… — в полном недоумении шепчет Феликс. Когда до Андреева что-либо не доходит, он начинает вести себя так, словно не считает тупым себя. Словно, по его мнению, во всём виноват его так называемый собеседник. Меня напрягает, что он даже не улыбнулся. — Кодовое слово, — повторяюсь. Кирилл начинает шебуршать за его спиной. Потом выглядывает из-за Феликса и тоже в полном непонимании на меня смотрит. — С днём рождения, кстати, — произносит Одуванчиков. Так тихо, словно мышь пискнула. — Добро пожаловать, — говорю Кириллу. И отхожу в сторону. Феликс облегченно выдыхает и берётся за дверную ручку. — Нет, только Кирилл. Они с Одуванчиковым переглядываются. Кирилл чешет затылок. Кирилл вновь смотрит на меня и нервно усмехается один раз. Потом опять становится таким неуверенно-скромным. — Проходи, Кирилл, — повторяю снова. — А Феликс? — произносит Одуванчиков. — Проходи, Кирилл! Чувствую, что сейчас лопну от злости. Одуванчиков вздрагивает, берётся за дверную ручку, когда Феликс её отпускает. Кирилл распахивает дверь. — Мне в прихожей вас подождать? Кирилл, словно испуганный заяц, топчется на месте и прислушивается к каждому голосу, исходящему из квартиры. — Кира! — пытаюсь крикнуть достаточно громко, чтобы его подружка услышала меня, но, как назло, оглушаю весь подъезд. Мой голос эхом в один миг перемещается по каждому этажу. Кирилл понимает, что в квартире находится Кира. Он успокаивается и закрывает за собой дверь. Наконец-то. Тормозила, блин. И мы остаёмся вдвоём. И Феликс какое-то время осматривается по сторонам, потом смотрит себе под ноги секунды три, потом вновь мне в глаза смотрит. Я делаю вид, что до сих пор жду чего-то. Но теперь не уверена, чего именно я сейчас жду. — С днюхой тебя, — быстро говорит Андреев. Так, словно не хотел сейчас этого говорить. — Нет, — отрицательно мотаю головой. — Чего — нет? — Уже не прокатит. Тут Феликс впервые начинает ухмыляться. Он чувствует себя более раскрепощённо каждый раз, когда мы остаёмся наедине. — Дай угадаю, я сейчас должен буду первое желание исполнить? — Я его ещё не придумала. — Да ладно тебе. Я же знаю, каким оно может быть. Сука. Он смотрит мне в глаза и ухмыляется. — Например? — говорю. Он молчит. Переводит взгляд в сторону двери в подъезд. В этот момент я вспоминаю, что меня ждёт Наташа. Я начинаю перетаптываться с ноги на ногу, понимая, что мне нужно выйти на улицу. В конце концов я выдыхаю и обхожу Феликса по левую сторону, касаясь локтём его куртки. Я открываю дверь, осматриваюсь по сторонам. Никого не вижу. Выхожу из подъезда полностью и пытаюсь разглядеть малознакомый силуэт. Я обхожу стороной спуск в подвал, заглядываю за угол и только сейчас замечаю Наташу. — Привет! Да, это была девчонка из книжного. Такая невысокая, светловолосая, в шапке, чем-то похожей на мою. — С днем рождения! — говорит она, — а чего ты без куртки? — Пойдём скорее. — Хорошо. Мы возвращаемся в подъезд, и я замечаю, что Феликс продолжает стоять на лестничной площадке. Сейчас к нему присоединился Денис. — Мать, ты чего братуху нашего не впускаешь? — Да всё нормально, — отвечает за меня Феликс, — если меня не хотят здесь видеть, я домой пошёл. Он самодовольно улыбается, потому что знает, что именно его я и ждала. Я поднимаюсь по лестнице, потому что первым делом мне нужно проводить Наташу. Мы сталкиваемся с Феликсом укоризненными взглядами, причём, у меня — настоящий, а у него — секундный и наигранный, он не отрывает от меня глаз, а я распахиваю дверь и приглашаю Наташу войти. — Карина! — кричу, пока топчусь в прихожей. Наташа уже зашла в квартиру. — Чего там? — слышу доносящийся из зала ответный крик. — Подойди на секунду… Карина с бананом в руке выбегает в прихожую. Перед тем, как вернуться к парням в подъезд, я замечаю её максимально удивлённое выражение лица. Она смотрит на меня, смотрит на Наташу, она хочет улыбнуться, я знаю, что она хочет радостно прокричать мне, что я — богиня и самая лучшая подруга на свете, но она уже сказала мне всё, что могла сказать, пока мы стояли на балконе. Я выхожу, предварительно показав ей язык. — Давайте, прекращайте ваши тёрки уже и пошлите, — Широкалов смотрит на меня, ожидая любой ответной реакции. Я смотрю на Феликса, потом — на Широкалова. Потом говорю: — Ладно, заходите уже. Широкалов, радостно взвизгнув, распахивает дверь в квартиру. Феликс всё ещё стоит и смотрит на меня так, словно уверен, что его не рады здесь видеть. Нет, он пытается показать мне, что уверен в этом. А на деле — хочет, чтобы я доказала ему обратное. — Чего опять? — отвечаю ему. — Может, мне домой пойти, Мирославская? Что это за дерьмо такое? Сначала ты приглашаешь меня на свою вписку, а потом не разрешаешь войти. А сейчас словно делаешь мне какое-то одолжение. Серьёзно, Мирославская? Я вновь облокачиваюсь на дверь, скрестив руки на груди. Смотрю в потолок, словно меня всё это бесит. — Чего ты добиваешься? — Я? Ничего. Не хочу, чтобы мне делали одолжение. — Хорошо, Феликс, — выдыхая, произношу я, — добро пожаловать! Я распахиваю перед ним дверь, стараясь сиять от удовольствия, изображая радость и счастье от того, что он пришёл ко мне на день рождения. Феликс закатывает глаза, а потом молча входит в квартиру. Я закрываю за ним дверь. Я стекаю вниз по подъездной стене. Мне кажется, моя блузка испачкалась в побелке, но это не важно. Я присела на ступени и задумалась. Словно хотела, чтобы всё было именно так. Чтобы ни перед кем я сейчас не была виноватой, чтобы всем подарила праздник и спряталась. Просто захотелось проверить, кто первым побежит меня искать. Шли минуты. Первая, вторая. Третья. Ничего. Вообще ничего. Тут дверь распахивается, я с интересом поворачиваюсь. Широкалов. — Ну ты чего ушла, Алёнка? — Я как бы и не заходила. Он присаживается рядом со мной и молчит. Я касаюсь своей коленкой в капроновых колготках его потёртых джинсов. — Ты из-за Андреева, да? Какое-то мгновение я молчу. — А из-за кого ещё? — Блять, да брось ты, Алёнка. Пошли. — Нет. — Да всё нормально, он просто играется. — Со мной? — Нет. Он специально перед всеми играется. — А почему? — Ну потому что это Феликс, — усмехается Широкалов. У него такое выражение лица, словно всё действительно нормально. Словно я должна поверить сейчас ему, потому что сама должна быть убеждена в этом, поскольку ни первый день его знаю. — Ты сейчас прикалываешься? Ты сейчас смеёшься. Нет, не смеёшься, а пытаешься заверить меня, что всё действительно хорошо. — Херню несёшь, — глаголет басом Денис, — всё нормально. — Что он сейчас делает? — Ну, он в зале. Угадай, что он сейчас делает. — Представляю. И мы сидим ещё какое-то время. — А Новодранова придёт сегодня? — Ну, должна, — отвечает Широкалов, — она ведь так прийти хотела. Говорила, блин, обязательно нужно прийти, как же Алёнку не поздравить-то. — Да врёшь, — говорю ему. Смеяться начинаю. — Да не пизжу я тебе, отвечаю. Он тоже посмеивается. — Ладно. В этот момент дверь распахивается. И угадайте, кто сейчас смотрит на Широкалова. Так, словно не хочет смотреть на меня. Так, словно он бы не пришёл, если бы я тут одна сидела. — Чего, брат? Довёл девчонку? — начинает говорить Широкалов. Сука! Ну зачем всё портить? Ну зачем? Теперь Феликс будет считать, что я здесь осталась только из-за нашей неудачной встречи сегодня. Почему Широкалов такой балабол? Он сам не понимает, что слишком много треплет? Я смотрю на Феликса, который так кривится, словно хочет не иметь никакого соучастия к этому. — Чё ты? — с полной непосредственностью и отсутствием даже малейшего интереса произносит он, когда смотрит мне в глаза. — Желание! — вдруг говорю я. Так, словно меня осенило. — Ну? — под нос себе произносит он. Я вижу, что он уже стащил с себя куртку. Он в синей толстовке со шнурками, но такой худой, такой прекрасный, такой ароматно-сладкий и веснушчатый, что я вновь замечаю за собой, что не могу долго смотреть. Я топлю взгляд в его худых ногах. А потом вновь смотрю на него и очень быстро произношу: — Иди и напейся в щепки, окей? Он облегченно вздыхает и улыбается, словно я произнесла что-то классное. Он пару раз восторженно хлопает в ладоши, словно сбылась его мечта. — Круто! Да, это серьёзно то, о чём я мечтал! Какое крутое желание! И, хлопая входной дверью, испаряется.