Лежать и просто ждать весну

Когда за окном минус двадцать, идти по просьбе матери в магазин вообще неохота. Также неохота таскать эту дешманскую куртку, которую нормальные люди надевают в октябре максимум, а зимний пуховик проела моль. И приходится заворачиваться в отстойные вещи, которые мать вязала с запасом на несколько лет вперёд. Походишь на толстую овцу. Она идёт, мороз обезображивает юные щёки, хотя холод уже не настолько проедает кожу, потому что привычно. В магазине на неё вечно таращится противная бабень, которая стоит за этим прилавком уже несколько лет, и у неё вообще никогда не меняется выражение лица. Смотрит так, словно с улицы к ней только всякий сброд приходит. Сижки дорогие, со сдачи не хватит. Спрашивает, остались ли сегодня в продаже поштучные. Эта женщина ей обычно продаёт. Ну, потому что пару раз она заходила за пачкой со своим совершеннолетним знакомым. Перед тем, как выйти из продуктового, вновь щупает пальцами хлеб. Кажется, не первой свежести. Но она купила последний. По вечерам обычно остаются лишь буханки ржаного, а ей нужно было взять батон. Переться до супермаркета в такой холод — ноги отвалятся. Тем более, вообще в другое направление шлёпать. А потом ещё обратно. А потом — на вписку к Мирославской. До Полтавки вообще долго идти. Можно автобус поймать, только зайцем ехать неохота. В кармане есть небольшой свёрток семечек. Она радуется — можно будет погрызть, не так скучно идти. Она проходит мимо остановки и замечает уснувшего на лавке мужчину. Наверняка какой-нибудь алкоголик. Иногда она боится вот так же пройти мимо пивнушки или мимо «Трёх семёрок» на Молодёжке и узнать в каком-нибудь из валяющихся около здания алкашей своего отца. Это будет значить, что с работой у него опять застой — то есть, в этом году ей так и не подарят наушники. Ну, или телефон свой мама ей никогда не отдаст. Она тогда так радовалась, классный андроид в кредит взяла. А потом — сокращение на работе. И всё. Бац. До свидания, новый пуховик, наушники, найки, нормальный телефон… — Слышь! Оборачиваешься, а там опять этот мудила. Всегда выслеживает. Быстрее бы свалить. — Не могу сейчас, — огрызается, идёт дальше. Нужно удрать. — Бля, я же сказал, стоять! Она останавливается. Вновь смотрит на него. Такой даун прыщавый, а корчит из себя фиг пойми кого. Пальцами ещё подманивает. — Чего тебе? Уже подозревает, зачем он её остановил. — Я тебя что попросил выяснить? — Ну, я не знаю ничего, я сегодня домой сразу после школы пошла. — Зубы не заговаривай, ты каждый день с пиздюками этими уходишь! Если бы она подошла к нему поближе, он бы сейчас её слюнями опрыскал. От него всегда зверски воняет куревом, а от его дружков — потом или противным запахом изо рта. Хорошо хотя бы, что он сегодня не с ними. Толян вечно ржать начинает сразу же, дылда вонючая. Сразу кажется, что эти уёбища ржут над каждым твоим словом. — Я сегодня раньше ушла! И бля, я с ним не общаюсь! Он так странно стоит, словно нога у него разболелась. Опирается на вторую, изгорбился весь. Хочет корчить из себя непосредственного хулигана, а на деле похож на прыщавого старпёра. Нужно придумать что-то, чтобы побыстрее удрать поближе к дому. Пальцы замёрзли, хочется взять пакет в другую руку. — Ха, ну конечно. Наебать меня решила, чё? — Ничё. И молчание. Хочется отвести взгляд. Хочется кому-нибудь позвонить. Нет, не страшно, он не будет угрожать девчонке, которая может ему помочь. Он просто вновь прилип, как бездомная вонючка. Шапка у него со лба слезла, брови тонкие как макаронины. А лица практически не видно, словно оно у него внутрь выгнулось. Только прыщи всю гримасу портят. — Всё ты знаешь. Просто, бля, память у тебя херовая. Пошли, перетрём ещё раз. — Мне домой, блин, надо. Вечером позвони. Она ненавидит, когда ей приходится перед кем-то стелиться. Оправдываться. Одним словом — подчиняться. Хочет крикнуть, чтобы он пошёл в жопу. Но нельзя. — Ха, отмазаться решила? Загасишься. — Нет, — отрезает, — отвечу. Он подносит руку к её плечу и сам начинает двигаться по направлению к соседнему дому. Видимо, чтобы перед всеми не светиться. Он подталкивает ладонью её замёрзшую физиономию. Уводит. Она хочет закричать от ненависти, в этот момент её больше напрягает то, что она решает следовать за ним. Приходится. Он предлагает пойти на детскую площадку за клубом. Пустота, деревья на склоне горы, едва заметные вдалеке силуэты Нижней Слободы. Одинокие лавки, мусорки. Половина — перевёрнутые. Ещё бы, район гопарей. А здесь после обеда гуляет много маленьких ребятишек с родителями. Паршивенько на это смотреть. Он останавливается, а потом стоит, недовольно озираясь по сторонам. Словно мысленно слова подбирает. Она, закусив губу, нервно перетирает в пальцах ручки пакета с продуктами. — Мне срочняк как надо. Либо гони обратно бабки, — говорит он. — Какие? — У тебя в мозгу дыра? Штуку тебе кто на позапрошлой неделе занял? — Ну… — А с Семёнычем тебя кто свёл? — заводится вдруг он. — Думаешь, он помогает любому, кто к нему сунется? Да нихуя, я тебе скажу! Я чё, зря типа тогда тебе помочь решил? Думал, нормальная деваха, а ты пургу всякую переть начинаешь. Мол, сначала всё нормально, помогать будешь, инфу давать, а теперь, как мы тебе всё затёрли, сразу хвост поджала? Нихуёвая у тебя схема. — Да я думала, что помогу, а он перестал мне рассказывать! Ты думаешь, они после того, как я его подставила, общаться со мной продолжат? Это твоя схема была хуйнёй полной! Заладил, бля, спрячь мой телефон, а потом выложись и слейся, и они простят, никто, блять, не узнает, свалим на него и всё пучком… А видишь, как вышло? Он вытирает рукавом куртки лицо, а потом чешет пальцами под ухом. Ей в этот момент становится на секунду легче. Быть может, он действительно поймёт? Быть может, до него дойдёт уже, наконец, что у неё не выйдет? И простит ей, что она тогда согласилась. Ну, дурой была, с кем не бывает. — Как вышло? — Да никак не вышло! Они со мной не разговаривают. Они теперь даже гулять меня не берут. Говорят, что я всех подставила. — Ну… Досадно, чё. Да неужели? Хотя бы что-то кроме его паршивых претензий. — Вот и ничё. Он подходит ближе к лавке и садится. Она хочет предупредить его, что лавка, если он не заметил, сырая. Но забивает. Он подёргивается, пока сидит. Словно его напрягает, что девчонка отказывается помогать. Но она не виновата. Да, ей требовались деньги. Но она больше не хочет участвовать в этом. И не хочет, чтобы он её доставал. Она домой хочет. Продукты матери отдать, а потом посмотреть, что на завтра задали. А потом отправиться на Полтавку. А этот дебил всё портит. — Бля, я по-хорошему прошу. Если знаешь, где он будет сегодня, скажи адрес. Я у тебя только адрес узнать хотел. — И нахера? — Чё? — Ты его выслеживать собрался? — Ну, типа. — А дальше чего? — А это уже не твоя забота, всё нормально будет. Никто не узнает, что ты слила. — Ага, конечно! Сразу между своими распиздишь, эти потом мелиораторским затрут. А они общаются с его друзьями. Они потом сами мне стрелу забьют. Он смотрит на неё таким умоляюще-противным взглядом. А потом опять пытается убедить. — Да пусть только попробуют. У нас, если чё, Толян есть. И Семёныч. Ты думаешь, он за свою деваху не вступится? А вот тут — зацепка. Предлагает наконец-таки забить на этих мелкарей и начать гулять по-взрослому. Как же давно ей хотелось проводить время не на старой замызганной детской площадке и не в роще, где вокруг сплошные овраги и тупые мелкие мальчишки, а у кого-нибудь на квартире. В тепле. А ещё она слышала, что у одного из его друзей уже есть своя тачка. Они по вечерам иногда катаются до соседнего города и обратно. Или на пристани зависают. Она однажды была на пристани вечером. Там в кафешке музыка играть начинает — на всю пристань. Колонки такие большие снаружи, на крыше прикреплены. И много людей, с которыми она ещё не была знакома. Да только взрослые все. И страшно там одной находиться. А вообще, она бы рискнула, только до остановки долго идти. И последний автобус в пол десятого уходит. А они только к этому времени собираться и начинают. Все на машинах, все с компаниями. Ей бы тоже хотелось гулять в компании взрослых друзей, а не умирать от холода и тупых шуток одноклассников. — За «свою» деваху? Чё ты пиздишь? Когда это я стану своей? Ты мне обещал, что не только с Семёнычем сведёшь. Обещал… с Федотовым меня познакомить. — Нахер тебе этот сдался-то? Удивлённо хмыкает. Так, как хмыкают всякие укуренные гопники. Чуть сопли из носа не вылетают. — Ну… Вот на тот хер и сдался. Не важно. — Лады, я поговорю с ним. В воскресенье, короче, намутим свиданку тебе, всё круто будет. — Какую свиданку? Тамадой заделался? Не нужны мне ваши свиданки. Я тупо хотела с вами гулять. Я вам капаю инфу, а отдачи никакой вообще. Что я с этого имею? — Ладно. Вот чё ты сейчас хочешь? — Я тебе сказала, чего я хочу. Задумался. — Бля, я тебе говорю — хорошо. Ты мне просто скажи время и адрес. И опять минута молчания. — А что вы решили с ним сделать? Вы его не тронете? — Да не твоя забота. — В смысле? Что ты задумал? Нервничает. Не знает, уступить себе или продолжать гнуться под обоих. С одной стороны — есть хотя бы какой-то шанс на то, чтобы исправить своё положение. С другой стороны — исправиться самой. Но её дико бесит, когда совесть начинает в ней просыпаться. Глупо это как-то. Наивной дурой тоже не хочется быть. Хочется выбирать то, что будет лучше для неё. Когда он закуривает, она просит сигарету. — Ничего мы с ним не сделаем, нам просто перетереть надо. — Пиздить будешь его? — Да не парься. — Да парюсь я, понимаешь ли. — Всё нормально будет, не очкуй. Даже когда они сидят и курят вдвоём, напряжение не угасает. Она чувствует, что стоит ещё немного надавить на него, и тогда он серьёзно не забудет про свои слова. Нужно продолжать ломаться. — Хочешь, вечером пройдёмся… Толик хотел Федоту чуть позже набрать… Прокатимся, чё… — Сегодня? — Ну да. На её лице тут же отражается лисья полуухмылка, но он не замечает. — Ну, кстати… Я мамке сказала, что на ночь ухожу. Типа на день рождения. Вы до скольки планируете кататься? — Ха, — он впервые усмехается, — если это намёк, то не вопрос. У Федота сегодня хата свободна. Можно будет смотаться до объездной, кое-чего сделать, а потом сразу к нему. Это уж ты сама решай. — Бля… Вообще неплохо было бы. Слишком заманчиво. — Только помоги для начала… Чисто адрес… — Ну, это в соседнем доме от хлебного. Там, где в прошлом году Синица со шмырями тусил. Ну помнишь, эти ещё бегали по домам, колядовали. Придурки. И Синица со своим баллончиком бегал, автографы на каждом столбе рисовал. — Это где все стены измалёваны? — Ага. Только не во втором падике, а в третьем. Сдалась всё-таки. И уже потом паршивенько стало. — Понял… Лады, короче. Я тебе наберу как раз ближе к ночи. Ты тоже там будешь? — Ну… ага, — кивает. — Лады. Только не проколись, если чего. И ни слова ему не базарь. Если он смотается, я ведь на тебя подумаю. — Да не очкуй. Главное, про меня не забудьте там, окей? — Окей, чё. Она хотела ненавидеть себя за то, что только что сделала, но не могла перестать светиться от нелепого и необоснованного счастья. * * * Когда Мирославская вслед за Денисом зашла в квартиру, она сразу же почувствовала запах табака, хотя была уверена в том, что все её послушались, когда она объясняла каждому, что в помещении курить нельзя. Она метнулась в сторону зала, увидев, что Каринка не закрыла балконную дверь. Она хотела пойти к Романовой и ругнуться, почувствовать свою власть и превосходство — мол, хотя бы когда-то Алёнка будет права. Не всегда же одной Карине умничать. А потом заметила незнакомый силуэт чьей-то спины рядом со своей подружкой. — Это… кто там? — Девочка, которую ты сама же и привела. Напилась уже, что ли? Алёна выдохнула и прохихикала. Глупо как-то получилось. Нет, либо её просто Андреев из себя вывел, и она уже обо всём забыла, потому что слишком долго сидела сейчас в коридоре и о нём думала. — Нет, я жива, всё в порядке. Они переглянулись с Маринкой, и это был самый первый момент, когда они обменялись с подружкой Киры случайной фразой. Роман пил, Роман ничего не соображал, периодически брал гитару и начинал завывать. Кирилла Одуванчикова не было, как и Киры. Алёнка понятия не имела, куда они могли провалиться. Широкалов о чём-то весёлом базарил с Пипой, Юлька Енисеева просто сидела на коленках у Лёсика и всё это слушала. Мирославская подумала о том, что Феликс либо в туалет ушёл, либо уже успел где-то спрятаться. Она метнулась в сторону кухни. Первым делом столкнулась взглядом с успокоившимся и осторожно глотающим остатки холодного пива Кириллом. Рядом сидела его подружка, Кира. Она рассказывала ему о чём-то, Одуванчиков просто слушал и кивал. Мирославская подошла к холодильнику, распахнула дверцу и не обнаружила ни одной бутылки. Ага. Ясно. Стыбзил и где-нибудь загасился. — Всё нормально, Алёнка? — спрашивает девушка. Мирославская кивает. — Ты задумчивая какая-то и очень грустная. Нельзя быть такой грустной в собственный день рождения. — Да не, всё нормально, — говорит. — Где подружка твоя? — Она со своей подружкой. — Забавно, — улыбается Кира, а потом с каким-то пониманием в глазах поддакивает Алёне, кивая головой, — а бойфренд? — Какой? — Ну, у такой красотули обязан быть бойфренд, разве нет? — Я не знаю, — Мирославская усмехается. — Кирилл, у тебя ведь нет девушки… Кира вновь смеётся, и Алёна замечает, как она под столом пихает по его ногам коленкой. Кирилл закатывает глаза, но тоже улыбается. Однако, взглядом просит её прекратить все эти дебильные шутки. — А тебе, Алёнка, нравится мистер Одуванчик? — Э… — Мистер Одуванчик хочет, чтобы вы перестали смущать его, — шепчет Кирилл под нос себе, но так, чтобы Кира расслышала. Мирославская на этот момент удивляется, потому что ещё никогда не слышала, чтобы Кирилл остроумно отвечал на подобную глупую фразу. — Хочешь посидеть с нами? — Ну, как бы… — начинает говорить Мирославская, но тут девчонка с серебристыми волосами продолжает: — Да, какую-то херню сказала. На твой собственный день рождения предлагаю тебе присесть рядом с нами и поболтать, как будто тебе этого не разрешено. — Я сейчас просто выпить хочу. — Смело, — отвечает Кира, — но я тоже сейчас бы не отказалась. — Кстати, неужели мы уже всё выпили? — Ну, здесь пару минут назад был этот… Как его… — Широкалов Денис, — продолжает за Киру Одуванчиков, — он бутылку в зал утащил. — Пойду тогда, проверю, как у него дела. Кира просто кивает Алёне в ответ. Мирославская до сих пор не знает, хочет ли она сейчас сидеть с ними. С одной стороны, она хочет остаться, чтобы слушать про Кирилла. Точнее, хочет сидеть рядом и болтать с Кирой, но в то же время и перекидываться короткими фразами с Одуванчиковым, потому что она впервые видела его пьяным. Он, конечно же, в присутствии Мирославской толком ничего и не сказал бы, но у нее был шанс услышать хотя бы что-то интересное. * * * Ему не нужно быть здесь. Нет, не на вписке. А просто здесь, на кухне. Всё дело в Мирославской. Она пришла и уселась рядом с ними. Парочка неудачных шуток, холодное пиво в кружках. Атмосфера какого-то чуждого ему присутствия. Нужно затеряться. И это всегда начинается, когда он осознаёт, что за несколько стен от него сидит веснушка. Хочется плюнуть и просто уйти, просто переместиться в зал, а потом случайно заглянуть в другую комнату. Он уже сейчас предполагает, где Феликс может быть. Он закусывает губы, кидая нервные взгляды на лицо Мирославской и изредка усмехаясь, когда Кира говорит что-то весёленькое. Ну, чтобы не теряться в их компании. Чтобы делать вид, что всё нормально. Страх оказаться в зале. Незнакомые люди. Черт возьми, практически все — знакомые. Просто без особой надобности идти туда нет смысла, потому что ребятам, которые там сейчас отдыхают, его появление покажется странным. — А где Феликс, кстати? — спрашивает Кира. — Ты про кошачий корм? — отвечает Одуванчиков. Очень умно. В какой по счёту раз замечает, что в это мгновение Мирославская буквально вцепляется в него своим взглядом, словно он не всё до конца сказал. Словно Алёну что-то сейчас заинтересовало. — Смешно, — говорит Кира. Алёна просто поддакивает, просто кивает, а Кириллу опять не по себе. Он делает несколько больших глотков и в один момент полностью опустошает кружку. — Подлить тебе? — А разве ещё осталось? — Ну, по сути, в зале есть водка, — добавляет Мирославская. Она хочет его споить. Здесь все хотят его споить. Споить, заставить признаться в чём-то. Все они знают. Откуда они всё знают? Какая-то глупость. Никто не может знать. — Не надо, — говорит Кирилл. — Серьёзно? — переспрашивает Кира. Почему в тот момент, когда Кира буквально сватала ему Мирославскую, она словно предположила, что Кирилл сейчас одинок? Разве она забыла про Катю? Разве она верит, что между ними ничего не происходит? Или, может быть, Катька рассказала ей, что Одуванчик для неё вообще ничего не значит? А сейчас даже и спросить нельзя. Хах, нет, не только в этом дело. Даже если бы Мирославская сейчас тут не сидела и не грела уши, было бы как-то стыдно начать разговор про Андреевскую сестру. Кира бы сразу подумала, что Одуванчик точно к ней что-то испытывает. — Я не знаю, — выдыхает Кирилл. — Давай напьёмся, Кирилл, ну чего ты? Кира так улыбается, так светится, словно больше всех здесь горит желанием напоить его. — Господи, — отвечает Кирилл. Мирославская улыбается и уже направляется в зал, чтобы забрать у Широкалова водку на пару секунд. Уже через минуту прямо под его носом стоит одноразовый стаканчик. Он сразу же вспоминает последнюю встречу с Катей. Ему противно. Дежавю. Бабы снова пытаются его споить. Его всегда хотят споить. Почему? А он словно уже разучился сопротивляться, потому что ему становится классно, когда он убегает от своих мыслей и ему уже не страшно, если он скажет какую-нибудь фигню. На утро становится до жути стыдно. И вот, он выпивает залпом. Опять. — Эй, — Широкалов заходит в кухню и облокачивается на дверной косяк, — вы чего ушли-то все? У Алёны праздник, а она даже нам не спела ни разу. — Я не умею петь. — Да брось ты. Широкалов подходит ближе, словно ему уже не положено стесняться. Он уже стоит рядом с Мирославской и поглаживает её по голове своей громадной лапищей. Кирилл смотрит в коридор, словно выслеживая кого-то. Он прислушивается к голосам. Где может быть веснушка, если он ещё не выходил? — Садись, — говорит Кирилл, когда поднимается с табуретки. — А ты куда пошёл? Не, если ты чисто ради меня место освободил, то это по-братски конечно, бать… — Я сейчас стул принесу, — врёт Кирилл. Он уходит с кухни, потом оборачивается и ловит любопытный взгляд Алёнки. Он доходит до зала, а потом понимает, что ему лучше бы сейчас обернуться и предупредить, что он ещё и покурить сходит. Он топчется на месте, а потом засматривается на гостей сквозь подвесной декор, осторожно пробегая по нему пальцами, чтобы получилось разглядеть. На него никто не обращает внимания. Он очень быстро перебегает зал, предварительно осмотревшись и поняв, что Феликса здесь нет. Он вспоминает о существовании ещё одной комнаты, опять предполагая, что Феликс может быть там. Дверь закрыта. Он хочет постучать, потому что ворвётся — и всё будет каким-то неправильным. Он опять топчется в зале, чувствуя, что все на него смотрят. Когда он оборачивается, понимая, что никто его даже не заметил, вновь возвращается в коридор и мчится в туалет. Он сначала стучит, переживая, что там сейчас может кто-то находиться. Потом надавливает ладонью на дверь, она распахивается, но в кромешной тьме Кирилл никого не находит. Вновь зал, опять стоит перед этой дверью. Ломается. А потом всё-таки открывает. Он заходит в тёмную комнату, предварительно прочистив горло — на случай, что сразу же придётся объяснятся, зачем он вообще к нему пришёл. Пьяная глупость буквально въелась в накидку на кровати. Кирилл замечает его — Феликс то ли спит, то ли смотрит в потолок. Кирилл не может разглядеть. Но это, скорее всего, он и есть. — Ауу, — глупо произносит Одуванчиков в пустоту. Тогда Феликс поворачивается на бок и уже смотрит на него. Кирилл замечает только, как светятся в темноте его глаза. — Короче… — начинает Кирилл. — Что? — хриплым голосом произносит Андреев. — Как дела? Боже, ничего более нормального придумать так и не смог. — Потрясающе. Кирилл подходит ближе. Он немного стесняется, когда Феликс опять ложится на спину и устремляет свой взгляд в потолок. — Ну? — произносит он, закрывая глаза и ожидая ответа. — Чего? — Меня кто-то потерял? — Да, все потеряли. — Я, кстати, и не прятался, — шепчет Феликс. — Зачем ты здесь… — начинает говорить Кирилл, но Андреев за секунду успевает перебить его. — А ты здесь зачем? — Я… Ну… Я имею в виду, что там люди веселятся, а ты здесь. Почему? Комната переполнена запахом алкоголя, ментола и шоколада. Почему шоколад? Ему хочется присесть рядом. Ему хочется знать, что это законно. Что ему можно взять и приземлиться рядом с ним. — Водка закончилась, — шепчет Кирилл, когда не дожидается от Феликса ответа. — Могу поделиться. На тумбочке. Кирилл ловит мимолётную радостную эмоцию. Он начинает восторженно осматриваться, чтобы понять, где именно здесь тумбочка. Веснушка позволяет ему выпить с ним вместе? Почти. Он почти так и сказал. Мол, Одуванчик, давай выпьем вместе. Хотя нет, абсолютно не так. — Слева от меня, — уточняет Феликс, когда Кирилл в полуигривом настроении метается по маленькой и тёмной спальной комнате. — А как… А ты мне подай… — говорит Кирилл. Кровать занимает всё это расстояние между стенами, а чтобы добраться до тумбочки, придётся, видимо… — Мне лень. Кое-кто заставил меня нахлестаться, а теперь я счастлив, и мне лень. — Ну… — Блять. Переползи, Одуванчик. Кирилл усмехается, но очень тихо. Он улыбается в пустоту. Он неуверенно опирается коленкой правой ноги на матрас, который сразу же прогибается под давлением. Слишком мягкий. Он опускает на него левую ногу. Он практически удерживается. Бинго. Он забрался на кровать, на которой сейчас есть Феликс. Но Феликса не видно, потому что вся комната залита пьяной темнотой. Как это потрясающе. Как это страшно. Кирилл неловко переставляет ноги, понимая, что лучше бы он перемещался ползком. Сука. Вот почему он такой неуклюжий? В одну секунду он вдруг оступается, либо пружины на этой кровати слишком расшатанные. Блять. Он ухватывается за деревянное основание, стараясь точно не свалиться. Он чувствует, что чуть было не вступил на ногу Феликса, чуть было не раздавил. Хрустальные мальчики, как правило, не способны раздавить что-то столь прочное. Они могут только случайно потрескаться от стыда. На части разлететься. Кстати говоря, вещи бьются только к счастью. Мальчики из фарфора разбиваются вдребезги, но это только к счастью. — Неуклюжее создание, — вполне серьёзно шепчет Феликс, а потом чуть слышно усмехается. Кириллу тоже становится потешно. И в последний миг, когда он почти добрался до тумбочки, он слезает с кровати и, неудачно встав на пол, падает на колени. Какой ужас. — Ну бля, — вновь слышит несерьёзное недовольство Андреева. Чувствует, как чужая ладонь в темноте нащупывает его руку. Скользит тёплыми пальцами по запястью. Кирилл поддаётся и ловит его ладонь своей. Андреев помогает ему встать, и теперь Кирилл уже сидит рядом с ним, на кровати. Ему стыдно и смешно. — Прости, — произносит Кирилл вслух. — Сколько ты выпил? — Ну… Мне Кира дала пива. Потом Мирославская пришла. Водку пили. — Мирославская тоже пила водку? — Пьёт сейчас. — А ты говоришь, что у вас ничего не осталось. — Ну, просто Широкалов… — Кирилл улыбается сам себе в пустоту, понимая, что ему впервые удалось почти моментально найти хорошее объяснение. — Не напивайте его сильно, он же соседей с ума сведёт, — шепчет Феликс. Кирилл чувствует спиной его присутствие. Обещай умереть от счастья в тот миг, когда ты узнаешь, что самый нужный тебе человек влюблён в тебя. Обещай карабкаться дальше, если ты разочаруешься, поняв, что тебя посылают к черту. Обещай жить и пытаться найти снова. Обещай не сдаваться, потому что мир огромен. Прекрасных, манящих и просто потрясающих людей ещё очень много. Обещай в полудрёме и полной темноте взять его за руку просто потому, что сейчас он пьян и позволит тебе сделать это. Обещай целовать его так, чтобы запомнить надолго. Обещай не разбиться, когда ты поймёшь, что нет ничего ужаснее его холода. Обещай что-то делать, не учись жизни благодаря чужим сплетням и нравоучениям. Учись ей самостоятельно. Совершай эти странные и бессовестные ошибки. Облажайся. Один раз. Два раза. Пожалуйста, продолжай совершать глупости. Не существуй. Нужно жить дальше, чтобы крылья за твоей спиной никогда тебя не покинули. — Можно выпить с тобой? — неловко спросил Кирилл. — А если «нет»? — Ну, я тогда… Не знаю, давай я просто отнесу Мирославской, а потом верну тебе? Феликс замурчал от смеха. — Ты так стесняешься… — Кого? — Меня. — Нет, не в том дело, просто, — затараторил Одуванчик, — я просто не знаю, мне неловко, если я тебя смущаю, то я пойду. — Ты меня не смущаешь, это я тебя смущаю, — ответил веснушка. — Нет, я просто выпил… Феликс вновь усмехнулся. — Когда выпивают, смущение наоборот испаряется. Ты боишься. — Чего я боюсь? — Настаивать. Темнота давила на него, он закрывал глаза и вновь открывал их, не имея возможности привыкнуть к тому, что ничего не меняется. Одна и та же темнота. Что так, что эдак. И это немного напрягало. С другой стороны, он мог сейчас не переживать, потому что его странную физиономию сейчас нельзя было разглядеть. С другой стороны, он всё время переживал, что не может быть сильным и смелым, что не может сейчас остаться, чтобы продолжать разговаривать с ним. Он не понимал, чего от него хотят. Им вечно играются, наблюдают за его действиями, пытаются напрячь, чтобы понять, что ещё он может из себя выдавить. Феликс вдруг сменил своё положение, он забрал ноги под задницу и уселся на кровать, несколько раз оттолкнувшись и покачиваясь на пружинах. Кирилл вздрагивал ровно такое же количество раз, когда ощущал эти толчки матраса под собой. — Нарушим правила? — Какие правила? Кирилл не понял, но удивился. — Покурим здесь, — веснушка словно улыбнулся, Кирилл мог распознавать это лишь по интонации его голоса в темноте. Кирилл чувствовал, как Андреев нащупывает что-то в своих джинсах. А потом Феликс щёлкнул зажигалкой прямо перед собой, от чего Кирилл просто опешил, потому что он не ожидал столкнуться с ним взглядом так внезапно и при таком живом свете огня. Он был алым и яростным, как само пламя. Он был таким притягивающим и от этого ужасным. Он был таким уничтожающим только по той причине, что так легко мог заставить Кирилла смущаться, а потом — потешаться над ним. Феликс спрыгнул с кровати и подошёл к окну. Кирилл тоже встал. Веснушка отодвинул шторы из плотной ткани, в глаза Одуванчикова ударил свет уличных фонарей. Они были такие желтоватые и противные, когда Кирилл наблюдал за улицей из окна своей комнаты, а сегодня они казались ему очаровательными, потому что добавляли оттенки загадочности, словно они оба находились сейчас в каком-то полудрёме, или же это просто Кирилл себе надумал, или же просто он сошел с ума. Феликс потянулся к оконной ручке, позволяя себе распахнуть окошко. Кирилл внимательно следил за выражением его лица. Он обводил взглядом его ровный нос и тонкие, словно змеиные, губы. Почему именно змеиные? — А разве можно? — Одуванчик, тише… — шепнул Феликс, посмеиваясь. Пока Андреев доставал пачку сигарет, Кирилл продолжал изучать тень Феликса, скользящую по занавеске. Веснушка, отражая на лице полное спокойствие, достал две сигареты. Кириллу не пришлось спрашивать, не пришлось попросить. Феликс подал ему сигарету, зажав свою между губами, в этот момент Кирилл случайно провёл линию своим указательным пальцем по его запястью, совершенно случайно. Кожа к коже. Так близко. Ёбаная нежность. Ты должен умереть за эту ёбаную нежность, Одуванчик. Ты должен за неё умереть. — Спасибо, — шепнул Кирилл. Феликс как будто проигнорировал. Видимо, Кирилл был из тех людей, по которым не поймёшь, «спасибо» они сказали или просто чихнули. — Весело там? — спросил Феликс. — Ну… Да. — А почему ты ко мне завалился? Растворись в ослепительном взгляде мальчика или растворись в молчании. И никому никогда не говори. — Да блин, Кира просто начала пургу молоть. Она говорит, мол, почему ты с ней не хочешь мутить, она же прикольная. — С кем? — Ну, с нами Алёна же сидела. Кира начала ей парня искать. Алёна говорит, у неё нет никого, а Кира сказала, что это неправильно, потому что она вся такая из себя классная, но я не знаю, классная ли она. Кира сватать нас начала. Я ушёл. Бред. Феликс стучал пальцами по подоконнику, наблюдая за своими же действиями, но если бы Кирилл был более внимательным, то он бы понял, что Андреев о чём-то задумался. — Мирославская? — произнёс Феликс. — Ага. Как по мне, она — такое себе. Ну, в смысле… Не айс. — Оу, — практически неслышимым нежным тембром мяукнул Феликс. — Ага, а я чего говорю… Веснушка развернулся и уже забрался на подоконник, последний раз нагнувшись поближе к окну и стряхнув за козырёк пепел с практически растаявшей сигареты. Кирилл задумался о том, можно ли каким-то образом по словам веснушки понять, интересует ли Феликса его жизнь. Стоит ли при нём рассказывать о том, что Кирилл разбирается в девчонках? Или же стоит молчать, чтобы продолжать косить под сосредоточенного, загадочного мальчишку? — Как ты можешь знать? — Чего знать? — Тебе есть, с кем сравнивать? У тебя же не было девушки. — А с чего ты взял? — недовольно прищурился Кирилл. — А я всё про всех знаю, — уточнил Андреев. — А, ну да. И они вновь замолчали. Кирилл не мог найти подходящего аргумента. Он вообще боялся сболтнуть лишнего, как и раньше. Он понял, что когда начинает много болтать по пустякам и раскрываться, люди по какой-то причине перестают им интересоваться так же сильно, как и в первые дни. Может, оно и не надо? — Да я знаю про девушек, — вдруг решился Одуванчиков, — и была у меня одна. И я понимаю, что они из себя представляют. Я не тупой. Феликс посмотрел ему в глаза и вновь пустил усмешку. Одуванчикова это напрягло. Опять над ним смеются. Кирилл бросил сигарету за окно и потянулся ближе, чтобы разглядеть, могла ли она случайно остаться на козырьке. В этот момент он внезапно ощутил тепло на своей руке, которой сейчас опирался на подоконник. Он бросил быстрый взгляд, заметив ладонь Феликса настолько близко, и он не понимал, какого чёрта его рука сейчас словно вжимает пальцы Кирилла в подоконник, если он накрыл их своей ладонью почти невзначай. — Кирочка, глупенький ты. Глупенький и пьяный. Кирилл смотрел в его глаза, не понимая, что Феликс хочет объяснить этой фразой. Его голос был сейчас таким мягким и убаюкивающим, словно голос матери. Словно тот поддержать его захотел, как если бы покровитель давал совет глупому мальчишке. Он ещё раз взглянул на его невинные и нежные черты лица, пытаясь убедиться, что рядом с ним точно парень. — А твои родители случайно не девочку ждали? Господи. Тупой пьяный бред. Феликс стащил ладонь с руки Кирилла и небрежно запихнул её в сквозной карман толстовки. — Ты не прихуел ли? — Блин, я просто… Не знаю. Я бухой. Ладно? — Ладно, ты бухой, — ответил Андреев. Было ещё секунд семь полного молчания. Кирилл продолжал смотреть на свою руку, пытаясь привыкнуть к тому, что больше её никто не греет. Или пытаясь записать себе куда-нибудь за черепную коробку, что это прикосновение вообще было. В итоге Феликс начал усмехаться, очень тихо. Кирилл не слышал ничего, кроме его неровного от смеха дыхания. — Что? — испуганно забормотал Одуванчиков. — Ну и шуточки у тебя. * * * Когда в дверь постучали, Мирославская поплелась по коридору, практически не осознавая, что с ней творится. Для чего она выпила сегодня? Нет, не так. Ради чего она сегодня выпила? День рождения, да? И ещё, кажется, она помогла Каринке. Ну, помогла осуществить её мечту. Ну, сделала ещё один крупный такой шаг к исполнению мечты своей подружки. Мечты? Желания. Зато все счастливы. Она остановилась у коридора, пощёлкала сама себе перед носом пальцами, облокотилась на стену и выдохнула. Нужно было идти и открывать дверь. Вероника пришла, занося за собой в квартиру шлейф отвратительного морозного вечера. Алёна поморщилась, потому что ей вдруг стало настолько холодно, что захотелось надеть куртку. — Хай. Прости, что с опозданием. С днём рождения тебя. — Спасибо, — Алёна попыталась улыбнуться. Она сначала хотела помочь Новодрановой раздеться и повесить на крючок её куртку, но потом поняла, что не сможет дотянуться, что ей нужно минуты на три закрыться в туалете и склониться над унитазом вниз головой. — О, Новодранова, а мы ведь уже почти и не ждали! — бросил задорную тюленью усмешку, кажется, Широкалов. Ну нет, точно не Роман. Роман же её и не знает. Слишком сложно различать их с Денисом голоса, когда ты нависаешь над унитазом, пытаясь поглубже просунуть в горло два пальца. — Да ну, замоталась, — ответила Новодранова ему. — А подарки где? — А подарки… Эмм… Ну, бля, потом объясню. Ну, сейчас по деньгам вообще никак. Я словесно отблагодарю, лады? — Беспардонная ты женщина, Фуфырла. — Перестань, Широкалов. А то словишь. — Чего это я словлю? — Да ты посмотри же на себя, шатаешься. Слишком просто будет меж ног тебе отвесить, ага. — Это, мать, давай только не сейчас, праздник же, — в шутку попросил Широкалов. — Ну-ну, тогда не пизди всякую чушь. Выпивка ещё осталась? — Неа. — Блин. Давай, может, пошлём кого-нибудь? — Ты сначала валенки свои сбрось, а потом командуй. Марфуша, — вновь заржал Широкалов. — Да блять… — Ну, идея-то не плохая, в общем-то. Может, у этих попросить. Им уже восемнашка-то есть. В пятёрочку могут за дом сбегать. — А я о чём говорю, блин. Скукота, мне нажраться надо. Енисеева чё делает?.. Нужно было каким-то образом встать и ополоснуть лицо холодной водой. Полегчало. Просто перебрала, с кем не бывает? Бывает практически со всеми, кроме Алёны. Давай, водные процедуры, это же так весело, это же так приятно. Освежает. А теперь — найти полотенце. Боже, как стрёмно вытираться чьим-то полотенцем. Неизвестно, кто и для чего использовал это светло-синее полотенце с узорами. Конечно, Алёна подумала бы об этом, прежде чем прислониться к нему своим лицом, чтобы ткань впитала мокрые капли и разводы косметики. Но Мирославская была пьяной. Ей было лень о чём-то таком подумать. За дверью карканье вечно недовольной Новодрановой и весёлый голос Широкалова, напоминающий бесконечные отхаркивания. Хочется выйти, чтобы поговорить с ними, но сначала нужно бы просто поймать равновесие. Как же не по себе… Она всё ещё помнит, как завязалось это знакомство. Какими смешными ей поначалу казались эти девчонки. Она считала, что в каком-то смысле превосходит их. А с каждой новой встречей не понимала, почему в такой приличной девочке мальчишки не находят ничего, а в этой восьмикласснице — чуть ли не лучшую подружку. Весёлую и прикольную девицу. Каждый раз, когда она думала о том, что она так молода и чиста в свои тогда ещё пятнадцать, восьмиклассница Новодранова продолжала гульбанить вместе с ними допоздна, страдать фигней, и ведь всех их она прикалывала, если они постоянно общались. Она не могла понять, по какой причине всё хорошее в ней никого не влечёт. Может, она слишком много думала о себе. Может, она не могла прикольно шутить. Не умела вовремя остроумно отвечать, когда стоило бы. И у неё совершенно не было чувства собственного достоинства, раз она ещё и дневник свой пыталась вести с глупыми признаниями для пофигиста — записывать туда каждую мысль, наивно утешая себя, что никто никогда не узнает. А у Вероники чувство собственного достоинства ещё как есть. Пока Мирославская записывала мысли в тетрадку, Новодранова курила сигареты на пару с Енисеевой и шутила над добродушным Пипой. Пока Мирославская записывала мысли в тетрадку, Новодранова бегала по улицам и употребляла алкоголь на детских площадках. Пока Мирославская записывала мысли в тетрадку, Новодранова забивала на учёбу хрен и продолжала уничтожать себя. Материлась так, что мама не горюй. Пока Мирославская записывала мысли в тетрадку, Новодранова кокетничала со всякими пацанами и целовалась с Феликсом Андреевым. Каждый раз, когда кто-то пишет тёплые, романтичные стишки в свою тетрадку, какая-нибудь малолетка выставляет себя в самом худшем свете, но получает за это самое лучшее. Мирославская вышла за пределы туалета, когда голоса стихли. Она вернулась в кухню, заметив, что там никого нет. Очень странно. Новодранова тем временем уже успела поздороваться с Юлькой и Пипой, уселась за праздничный стол, хватая стопку водки, и взяла в свободную руку кружку, наполовину наполненную соком. Мирославская бы побрезгала, если бы ей пришлось пить из чьей-то кружки. Вероника не брезгала никогда. — Ты чего поникшая какая? — спросил кто-то. Алёнка обернулась, заметив, что с ней сейчас разговаривает Роман. Привет, практически незнакомый музыкант. А как твои дела? Ты ещё не умер на этой весёлой вписке школьников? — Да, я просто… Да, я… Мне… Я выпила. — И как твоё самочувствие? — Вполне… Вполне сносно, ага. Кто-нибудь видел Карину? — Только что умчалась твоя Карина. С подружкой. Сказала, что подойдёт минут через двадцать. — Замечательно. А куда? — Если бы я знал, — пожал плечами гитарист. — Ох. — Может, рассказать чего-нибудь хочешь? Пойдём, поболтаем… — Иди, Алёна, и не грузись. Поболтай с человеком, — вдруг произнесла Новодранова и быстро опустошила содержимое стакана. Мирославской показалось, что это — предел наглости. Прийти на чужой праздник, не захватить подарка, сесть без разрешения за стол, довольствоваться атмосферой так, словно всё здесь было сооружено лишь в её честь, а Мирославскую отправить куда-нибудь в другое место, чтобы она никому не мешала. — Да я… Да всё нормально, — ответила Мирославская с полным ощущением того, что никто и не ожидал услышать от неё хотя бы что-то. Она бросила подозрительный взгляд в сторону спальни и вспомнила, что Феликс куда-то спрятался. Что он сейчас делает? Исполняет её желание? Кирилл тоже куда-то провалился. — Так, мы ещё за одним интересным напитком сгоняем, а то всё закончилось. Не грузись, Алёнка, — Кира поднялась из-за стола и уже шагнула в сторону прихожей, уводя за собой Маринку. — Да, хорошая идея, — каркнула Новодранова, как будто сейчас именно её спрашивали. Мирославская задумчиво всматривалась в дверь спальной комнаты. Может, стоит заглянуть? А где же, чёрт подери, мистер Одуванчик? — Пошли, Алёнка, поболтаем за жизнь твою юную, — сказал Роман, поднимаясь с табуретки. — Да, хорошо, — ответила девушка. Она не хотела сейчас никого смущать. И даже себя, потому что она боялась зайти в спальню и запутаться окончательно. * * * Всё было таким сказочным и неправильным, но Вероника старалась сопротивляться каждому противоречивому чувству. Она положила мобильник перед собой, на стол. Каждые пять минут проверяла, пришло ли какое-нибудь сообщение. Он не мог передумать. Он не мог соврать, он же пообещал. Если она помогла ему, он тоже должен был ответить. А как же иначе? В итоге, если бы он слился, она бы спалила его. Рассказала бы, что и как. Хотя… Черт возьми, какая глупость, вот и что бы она сказала, когда решила бы растрещать всей роще об этом? Может, он всё-таки соврал? Может, решил её обмануть, чтобы она выложилась? — Слушай, а Мишаня… — Чего? — Мишаня же пообещал, что поможет? — Ну, вероятно. Я с ним не говорил. Нужно у Феликса будет спросить. — Бля… — А ты чего, ссыкуешь ещё? — Я? Да не... Широкалов любопытно покосился на Веронику, а потом пожал плечами и несколько раз постучал ладонями по коленкам, дабы изобразить, что он сейчас счастлив и свободен ото всего. Денис взглянул на девушку в полном спокойствии и продолжил: — Ты Кисляка встретила, что ли? Чего какая напряжённая сидишь, мать? — Да ничего, блин. Я же говорю, ничего. Я его не видела. — Мало ли, вдруг он опять докапывался. Вот я и спрашиваю. — Ко мне бы он в последнюю очередь подошёл. Пацанские разборки ведь. Широкалов вновь пожал плечами. Новодранова в напряжении ухватила свои локоны, забрав их в кулак за ухом. Вероника осмотрела квартиру, словно кого-то потеряла. Потом задумалась. Потом осмотрела стол. Обнаружила целый, нетронутый апельсин. Потянулась длинными пальцами, чтобы схватить его. — Не, Вероника, — отозвался вдруг Широкалов. — Чего? — Я зыркал, как этот дылда об него руки вытирал, когда они с девчонками из туалета выходили. Лучше банан возьми. — Блять. Спасибо, что предупредил, — задёргала скованными в напряжении губами Вероника. Она бросила апельсин обратно, на стол. Потёрла руками об джинсы. Вновь потянулась и ухватила жёлтый фрукт. — Ха, — подавился смешком весёлый тюлень. — Чего ещё? — подозрительно уставилась Новодранова, когда надкусила верхушку банана. — Доверчивая какая. Кушай банан, мартышка. — Так ты соврал, что ли? Да иди в жопу, Широкалов! Широкалов довольно взвизгнул и опять захлопал ладонями по коленям. Новодранова отвернулась, чтобы он не смотрел на неё в этот момент и перестал ржать. Она хотела спокойно доесть банан. — А Мишаня говорил, как именно он сможет помочь? — Ну, должен был перетереть с Кисляком, чтобы тот перестал до нас докапываться. Отвалил от нас чтобы. — И думаешь, прокатило бы? — Ага. Кисляк же понтуется просто. — Ну да. А сам его боишься. Хотя о чём ты вообще, если недавно сам ходил разукрашенный. — Дак это Толик с Гошаном мне въебали. Кисляк вообще драться не умеет. Ну, связи у него есть какие-то, да херня всё это на самом деле. Толика ведь судить будут. — Чё? В смысле, он попал? — Ну да. Помнишь, в сарайках за Молодёжкой трупак нашли? — Это же бомжа трупак был. Якобы замёрз насмерть. — Не факт. Короче, дело завели. Толик сейчас лишь свидетелем проходит. Якобы Брилюков подозреваемый сейчас, а Толик же — его сосед. Они вдвоём его обокрали, получается. Накачали вроде чем-то и бросили. Я лишь по слухам знаю. Тебе лучше у Фельки потом уточнить. — То есть, Толика могут засадить? — Или с браслетом на дому сидеть будет. Я понятия не имею. В общем, хуйня всё это. Кисляк без него вообще ничего не значит. — Ладно, — успокоилась Вероника. Всё равно делать нечего. Остаётся только ждать. Рассказать Широкалову? Смысла нет. Всё равно рано или поздно, вероятно, достанут их. Но будет куда легче, если его корешам сейчас светит уголовка. Это значит, влезать куда-то им просто смысла нет. Может, они сегодня с Феликсом перетрут просто. Не будут его бить. Ей захотелось выпить ещё.