Лежать и просто ждать весну

— Ты уж извини, но не понимаю я. — В каком смысле? — Не понимаю, чего тебе переживать. Ты ещё такая молодая… Вспоминаю себя в твоём возрасте. Знаешь, назад бы вернуться, прикольное время было. — Угу. Мысли просто жрут меня изнутри. Я чувствую одновременно какое-то дикое расслабление, но, с другой стороны, мерзкую подавленность и нежелание вообще оставаться на этой квартире. Роман сидит передо мной, я уже не ощущаю, что знаю его первый день. Он так разговаривает со мной, словно тысячу лет меня знает. Такой нескромный и одновременно старающийся поддержать, словно я — его старая подружка. Далёкая родственница. Какая-нибудь младшая сестрёнка по отцу его матери. Начинаю улыбаться самой себе, потому что не понимаю, по какой причине именно данное родство пришло мне в голову. — Ну, не горюй ты. Мальчик какой-то обидел? — Мальчик какой-то… Или девочка ли… Не знаю, всё против меня. Все такие симпатичные, уверенные в себе, весёлые, замечательные. Каждый может чем-то понравится, каждый может зацепить. У каждого получается. Кроме меня. — Тебя мальчик какой-то обидел, Алёнка. — Ну… — Ну чего, старше он тебя? Держу пари, что старше. Любите вы это, в старших влюбляться. Понравится тебе какой-нибудь хахаль напудренный, а он говорит, мол, не доросла ты ещё. Или подкатывает, а ты думаешь, что чего большего хочет, но не любит ни хрена. Ну, знаю я таких. А вы и реветё из-за них. Не влюбляйся ты в старших. — Чего? Перестала понимать суть его речей. Какой Роман интересный… Словно думает, что всё на земле именно так, как он сам и видит. Как он сам и предполагает. Щурится в такой полуулыбке довольной и пьяной, по лицу уже можно определить, что не молод, а всё равно взгляд какой-то самоуверенный, напыщенный юношеским максимализмом, словно не умер в нём подросток, а морщины случайно появились. — Ну, говорю… Не влюбляйся ты во взрослых мальчиков. Дураки они. — А ровесники? — Тоже дураки. Вообще глупенькие мальчуганы. Я вот уже и не вспомню, что меня в шестнадцать лет интересовало. Ну, в музыкальной банде немного поигрывал. На концерты гоняли. А вообще… Я на басухе тогда играл. Он вот говорит о чём-то, а потом его опять перекашивает, и он уже на другой теме, на своей волне. — Так в кого же влюбляться тогда? — Хм… И он сидит в полной задумчивости, и смотрит куда-то в стол. И в этот момент я смотрю на него, понимая, что нет в нём ничего от Широкалова. Не могу понять, почему мне в голову вообще пришло это сходство. Я трезвею, начиная понимать, что передо мной сидит вообще незнакомый человек. — Влюбляйся в жизнь. Во всех её проявлениях. Сходи с ума… по-хорошему. Она ведь такая тяжёлая штука — жизнь-то. Ничерта ты в ней не решаешь. Вот и остаётся только смотреть и любоваться. Потому что если ты вздумаешь противиться и начнёшь много думать о себе — она в ответ тебя загубит, слово даю. Расслабься и отпусти, иначе всё бессмысленно. Когда забываешь обиды, когда перестаёшь об этом думать, тогда-то ты и чувствуешь, что всё налаживается. Не требуй ни от кого ничего — смотри по сторонам и радуйся тому, что вокруг столько интересного… — Хорошая мысль, — отвечаю я. — Как сказать-то тебе правильно? Ну, пока ты ещё молода и не нашла хорошего паренька, просто смотри по сторонам. Начни замечать мелочи, которые тебе нравятся в людях, даже если сами люди тебе не нравятся. И только тогда ты всё поймёшь. Соберешь идеал в своей голове из тысячи мелочей, найденных в других людях… * * * Возвращаюсь в зал. Широкалов беседует с Новодрановой. Я прохожу мимо них. Я замечаю, что Пипа с Юлькой отсутствуют, а потом слышу какое-то шебуршание, доносящееся из прихожей. Я вновь покидаю зал. В прихожей стоят Пипа с Юлькой. — Куда вы? — спрашиваю. — Домой пора уже. Ничего, что мы так рано уходим? — Всё нормально. Я сама понимаю, что не смогла собрать компанию, в которой вам было бы не так скучно, — отвечаю. — Вообще-то всё было весело, — Пипа снова отвечает за двоих в то время, когда Юлька просто стоит и как-то виновато на меня смотрит. — А как же Вероника? — задаю этот вопрос, отвечая взглядом Енисеевой. — Ну, я предупредила её. Она не против. — Ну ладно, — отвечаю. Обнимаю ребят на прощание. Собираюсь закрыть за ними дверь. Юлька уже спускается вниз по лестнице. Мы с Пипой до сих пор глядим друг другу в глаза. Я решаюсь спросить: — А Феликса ты не видел? — В комнате, — отвечает он так, чтобы Енисеева не расслышала. — Точно? — Да, мы же напротив сидели. Юлька в этот момент оборачивается, делая вид, что не хочет выходить из подъезда без Лёсика. — Он уснул там? — Я не знаю, — искренне усмехается Пипа. Его смех, наверное, от того, что он понимает — я в очередной раз спрашиваю то, что он знать просто априори не может. От меня частенько вылетают такие вопросы, Пипа уже привык. Я вновь наблюдаю за ними. Юлька обмотана шарфом поверх меховой куртки. Пипа вновь в этой своей шапке с большим помпоном. На руки уже нацепил варежки. Они одного роста и оба такие забавные. Как маленькие новогодние скульптуры двух школьников на каникулах. Типичные милые влюблённые одноклассники. Мы прощаемся с Пипой в очередной раз. Как только я закрываю дверь, слышу чьи-то шаги по коридору. И, развернувшись, я уже чувствую чьё-то присутствие за спиной. — Феликс ушёл? Это была Вероника. Я наблюдаю за ней и не могу понять, почему она относительно испугана. Я брожу взглядом по её тонким рукам, которые от локтей видны из-под мешковатой тёмной туники. Она такая бледная и в этот момент страшная. Нос горбатый, оттенки лица от излишка пудры напоминают совершенно измотанного человека. — В каком смысле? — Он уже ушёл? — повторяет Новодранова. — Он же в комнате, — отвечаю, а потом думаю о том, что я не уверена, и надо бы об этом сказать. А потом я всё-таки решаю промолчать. — А… Точно, он же в комнате. Мне хочется сказать ей: «постой, я не уверена, ты вообще видела его сегодня? Может быть, проверим?» А потом понимаю, что чуть было не выдаю какую-то невразумительную фигню. Не хочу, чтобы она искала его вместе со мной. Не хочу, чтобы она вообще знала, где он находится и что сейчас делает. — Что случилось? — Ничего… Просто устала… От учёбы, — отвечает Вероника так, словно только придумала этот аргумент. — Ну… Это ведь только восьмой класс. Не представляешь, как зашиваюсь я. * * * Всё равно чувствую, что регулярно её подбешиваю. Она порой пытается наладить со мной отношения, совсем изредка. Сразу на душе такое облегчение, когда кажется, что всё пришло в норму. А потом начинаю анализировать и выясняю, что под каждым внезапным порывом её доброты скрывается подвох. Она совершенно не хотела помочь мне устроить вписку. Она хотела весело провести выходные. И только. Почему Новодранову опять интересует Феликс? И почему она сейчас сидит и, как ни в чём не бывало, снова общается с Широкаловым? Словно и не было той ситуации на старой детской площадке. Пипа, Жека и Юлька были свидетелями того, как она просто взяла и словесно унизила Дениса. И Широкалов был обо всём в курсе. А теперь между ними опять всё хорошо. Держу пари, что она даже не извинялась. Он просто забыл. Люблю тюленя за это, но не понимаю, по какой причине он ей уступает. Вхожу в зал и присаживаюсь рядом с Широкаловым. От его радушного тембра голоса веет теплом. Мне кажется, он в несколько раз мудрее меня. Ему так легко удаётся прощать. Он каким-то образом переваривает всё это, не держит обиду. К чему веду? Когда я сталкиваюсь с похожей ситуацией, со временем я успокаиваюсь и делаю вид, что забываю. Но всё равно держу эту обиду. Держу это напряжение внутри себя. Оно собирается на дне моей души, подобно осадкам с отвратительным вкусом на дне кружки. Новодранова пахнет увядшими розами. Я пахну детством и слезами. Сегодня мне шестнадцать. Ей — тринадцать. Она в сотню раз сильнее меня. Она не будет плакать из-за пустяков. Она давно поставила свой характер. А я не могу. Я не умею. Ненавижу себя за каждую слабость. Даже тогда, когда я часом ранее осталась на подъездной площадке, я себя ненавидела. Феликс видел мою слабость. Терпеть его не могу по двум причинам. Первое — он был свидетелем моей слабости, теперь он в сотый раз убедился в моей никчёмности. Второе — он был свидетелем моей слабости, и я поражена, что он даже не попытался со мной об этом поговорить. Вероника вдруг вскакивает. — Вроде, девчонки уже должны были прийти… — Да сиди на жопе ровно, рано ещё, — отвечает Широкалов. — Да блин, — она опять падает на табуретку. — Бухать ей, блин, хочется. Ты даже не скидывалась. — Вообще-то я сегодня скидывалась. На водку. А вы меня даже не дождались. — Потому что нехера было задерживаться. И вообще, сегодня у Алёнки день рождения. Я сталкиваюсь взглядом с Широкаловым. Он адресует мне свою улыбку, получая ответную. Вероника сидит с абсолютно депрессивным выражением лица. Она не хочет отвечать. В этот момент она вновь встаёт и напряжённой рукой залезает в карман своих спортивок. Слышу вибрацию и замечаю светящийся экран её телефона. Ей кто-то звонит. — Я сейчас! — говорит Новодранова и мчится в коридор. Затем я слышу, как хлопает входная дверь. Мне кажется это странным, потому что Вероника никогда не предупреждает, если у неё появляется необходимость отлучиться. Мы с Широкаловым продолжаем сидеть в молчании. Это молчание ни в коем случае не напряжено. Всё нормально. Я даже могу смотреть на него, чего не могла делать, допустим, год назад. Или даже несколько месяцев назад. Теперь мне с ним легко. Это удивительно. Вот бы вспомнить, записывала ли я хотя бы раз что-нибудь о нём, когда вела свои прошлые дневники… Нужно порыться в записях. Мне слишком интересно, что я могла писать о нём. — Почему она сегодня такая странная? Или она такая всегда? Раньше просто не замечала. Ещё одна моя проблема — порой я задаю по куче вопросов сразу, и, не чувствуя, тем самым ввожу человека в недолгий ступор, потому что собеседник не может определиться с тем, на какой именно вопрос ему следует ответить. Денис смотрит на меня так, словно хочет мне что-то объяснить, но думает, что я сама могу ответить на свой вопрос. Или наоборот — он хочет сказать, что сам не имеет понятия. Он просто разводит своими большими ручищами и улыбается, смотря мне в глаза. — У тебя хорошее настроение. — Ещё бы, я всем доволен, — отвечает Широкалов. Потом он словно понимает, что не договорил до конца. Смотрит вниз, на ковёр — к счастью, он всё ещё остаётся чистым. Денис продолжает залипать на нём взглядом и отвечает, словно говорит сам себе: — Я сегодня всем доволен, мать. «Мать». Все эти его приколюхи… Вот, что он забыл сказать. Вернее, забыл войти в свою роль? Может быть, он тоже старается быть кем-то. Может, Широкалов никогда не был собой, и я заблуждалась, считая его слишком открытым. Иногда мне хочется его обнять. Мне хочется обнять его так, чтобы он понял, насколько мне дорого присутствие в этом холодном мире такого харизматичного и добродушного пацана. Насколько мне дорого его простое присутствие. Как это глупо. Пьяные мысли. Не представляю, во что превратится наше с ним общение, если я когда-нибудь начну встречаться с Андреевым. Будем ли мы с Широкаловым более близкими? Будем ли мы болтать по душам? Раскроется ли он передо мной? Расскажет ли о самом важном… — А где Настя? — Какая? — Твоя девушка. — Анисименко? — Ага. — Кто рассказал? — Феликс. Денис изображает наигранную злость. Якобы Феликсу точно попадёт за его словечки. Словно забыл, что мы совсем недавно при нём про Анисименко говорили. Когда мы с Феликсом будем встречаться, Широкалов обязательно будет с нами гулять. И в тот момент, когда Андрееву приспичит удрать или отлучиться по надобности, он будет оставлять Дениса со мной, как старшего брата. — Она со своими подружками. КАРИНА РОМАНОВА: «Принцесса моя, прости. Мы ко мне в гости пошли» АЛЁНА МИРОСЛАВСКАЯ: «А как же родители?» Когда Феликс забудет меня о чём-то предупредить, эта миссия будет перепадать на Широкалова. И я думаю, что Феликс будет обязательно контролировать его, чтобы Денис провожал меня до дома или не давал в обиду, если у Андреева не будет такой возможности. — Надо было тоже её позвать. Чтобы ты не скучал. Он бродит взглядом по накрытому столу, словно собирается отыскать что-то. Словно выбирает, фруктом закусить или бутером, которые и без того уже практически все на него ушли. — Квартира не резиновая. Свидимся ещё. — Она не обиделась, что ты без неё тусить пошёл? — Ну нет. Настя, конечно, ревновать любит, но не до такой степени. Широкалов произносит это в интонации, которая вообще ему не свойственна. Мне даже Роман, уснувший на кухне, больше напоминает Широкалова, чем вот этот парень, который сидит рядом со мной сейчас. — По сути, ты пошёл на днюху к девочке. Настя не будет тебя ревновать по этому поводу? КАРИНА РОМАНОВА: «Я же тебе говорила, что родители сегодня уехали. Когда мы ещё у меня отмечать хотели. Не помнишь уже?» АЛЁНА МИРОСЛАВСКАЯ: «Я вспомнила. Ну ладно. Хорошо проведите время. Она у тебя милашка» — Нет, она в курсе, что ты… — Что я? — Ну, мутишь с другим парнем. — А подробнее про этого парня можно? Широкалов снова ухмыляется. — Алён, успокойся. Она просто знает, что у тебя есть парень. Иначе бы ревновала. А я уже понадеялась. Мне смешно и одновременно грустно. Хотелось бы сейчас услышать что-нибудь про Феликса. Я же помню — Новодранова рассказывала, что Анисименко хотела с Андреевым встречаться. Меня начинает грызть вопрос по этому поводу. Говорят ли Широкалов со своей девушкой про меня? А если и говорят, то что именно? И как вообще Денис расценивает наши отношения с Феликсом? Правду ли он говорит, когда подбадривает меня, или просто успокаивать людей любит — не важно, ложью сладкой или вымыслом с долей правды? Когда я слышу, что входная дверь снова распахивается, направляюсь в коридор. Не могу предположить, кто это может быть, а в следующую секунду вижу Новодранову и Киру со своей подружкой. — Салют! — снова здоровается Кира. В её руках тёмный пакет. — Приветики, — чуть слышно отвечаю я. — А Роман где? А где вообще музыка? Почему все молчат? — Роман, он… На кухне, кажется. — А Кирилл где? — Он… Сейчас проверю. Я быстро возвращаюсь в зал и несколько раз выдыхаю. Мне опять приходит сообщение от Карины, но я уже не в силах ей ответить. Или у меня нет времени. У меня уже нет возможности придумать причину, потому что у меня появился повод заглянуть в соседнюю комнату. А вот сейчас и проверим, чем занят Одуванчик. Когда я позволяю себе надавить ладонью на дверь, она распахивается передо мной. И мне в первую секунду становится легче, потому что расползающаяся перед глазами тьма заставляет их расслабиться: они уже устали от яркого света в зале. Я медленно выдыхаю, потому что слишком боюсь переступить порог комнаты. Я оборачиваюсь, словно меня сейчас испугала бы чья-то слежка. Я замечаю взглядом Широкалова, стремящегося встречать вернувшихся из магазина гостей. Никто на меня не смотрит. Я чувствую какой-то шорох по ту сторону комнаты. Я перешагиваю, сразу же закрывая за собой дверь, потому что боюсь подпустить остальных к чему-то важному. Я оборачиваюсь снова, разрешая себе посмотреть вглубь комнаты. Передо мной кровать. На ней сидит Одуванчиков. Сидит на коленках, повернувшись ко мне лицом. Должно быть, стать невидимой у меня не получилось. — Что случилось? — спрашивает Кирилл. Он спрашивает так, словно я влезла не в своё дело, и ему захотелось узнать, по какой причине я это сделала. Он словно совершенно не понимает, что находится не у себя дома, а в гостях. Меня одолевает злость, потому что я чувствую присутствие Феликса. Я не могу разглядеть его — вижу только знакомый силуэт за спиной Одуванчикова. И меня дико злит, что они довольно продолжительное время оставались в этой комнате. Вдвоём. На кровати. Я чувствую запах сигарет. — Какого чёрта? Самая смелая фраза, адресованная Одуванчикову за всё то время, пока мы с ним знакомы. — Что? Он совершенно не вздрагивает. Такое чувство, что он уверен, что не может меня ничем разозлить и не получит отдачи. Словно ему кажется, что его охраняет кто-то. Что кто-то не даст его в обиду. — Какого чёрта здесь накурено, Одуванчиков? — Ну… Алёна, прости. Я не хотел доставлять неудобства, — он оборачивается, смотря на своего новоиспеченного друга, и вновь врезается взглядом в моё лицо, — мы не хотели. Он не осознаёт, что меня дико злит фраза «мы». Я думала, что всех сильнее меня злит его невинное выражение лица, сочетающееся с постоянными вздрагиваниями или испугами. Самоуверенный Кирилл злит меня в несколько раз сильнее. Я подхожу ближе, но у меня не находится слов. Я не понимаю, что между ними. Я отвечаю ему взглядом, словно боюсь порвать между нами эту невидимую нить неприязни. Я продолжаю смотреть на него, не позволяя себе оторваться и обратить внимание на Феликса, потому что я боюсь упустить Одуванчикова. Боюсь оставить его безнаказанным. Боюсь, что он сбежит, ничего мне не объяснив. Я наблюдаю за его лицом, обвожу взглядом губы, вновь смотрю на казавшиеся мне идеальными в предыдущие года хрустальные глаза. Мне хочется провести по ним чем-то острым. Мне хочется оставить свой след на этом дешевом хрустале. «Сколько ты стоишь, если покушаешься на моё?» — хочется спросить мне, на что я получаю едва распознаваемый ответ взглядом: «а сколько стоишь ты? Ты стоишь ровно столько же. Твои дневники — те же самые фанфики. Твои слёзы — те же самые мои попытки подружиться с ним». — Что происходит, Алён? Почему ты вдруг начала огрызаться на меня? — А с чего это ты стал вдруг таким смелым? — Я… Я просто не желаю тебе зла. Я уже не встречаю его взгляда. Он потерялся. Он больше не горит при свете уличного фонаря, заползающего в комнату через окошко. Он смотрит в пол. Он ожидает, что я отвечу ему. Что я извинюсь, потому что зря повысила на него голос. Потому что, как ему кажется, на то не было веских причин. Он тоже ищет во всех поддержку. Я только сейчас начала это чувствовать. Но он пытается понравиться не попытками как-то повлиять на отношения и сделать в ответ что-нибудь хорошее. Он пытается понравиться, не вторгаясь в чужие дела. Предстать перед другими дружелюбным, но независимым. Показать, что он, может, и имеет своё мнение, только вот высказывать его никому не будет, да и зла никому не сделает. Он умнее меня. У него получается. А у меня не получается ничего. Слабой, кажется, остаюсь лишь я. Даже он, такой испуганный в повседневной жизни и абсолютно безобидный мальчишка, даже он меня сильнее. И сейчас я кажусь злой и мерзкой. В отличие от него. По отношению к нему. По отношению к его работе, над которой он трудится часами. Он заслужил присутствовать рядом с ним сейчас. Он не бесил его обидными словечками. Он не называл его алкоголиком, никчёмным существом, быдлом. Он бы никогда не обидел Феликса. Мне становится обидно. И вновь стыдно перед Андреевым, потому что я опять перекручиваю в голове тот день. И передо мной до сих пор сидит Кирилл. Он просто молчит, уходить не хочет, но и не знает, чего ещё можно добавить. А я продолжаю стоять и смотрю на него в ответ. — Я тоже. — Что? — переспрашивает Кирилл. — Я не держу на тебя зла. Ни за что. — Я рад. — А тебя Кира звала. Я поэтому и зашла, — отвечаю ему, потому что ожидаю, что он оживится сейчас и захочет с ней пообщаться. И наконец-то покинет комнату. — Зачем? — интересуется Одуванчиков. — Я не знаю, тебе лучше у неё спросить. Он вновь оборачивается назад, словно размышляет, хочет ли уйти сейчас. Словно моё мнение ему не важно. Словно он не чувствует мои желания. Словно не понимает, что ему следует уйти. Словно спрашивает у своего приятеля разрешения. Словно оставить его — значит, поступить по-свински. Словно теперь они — настоящие друзья. — Кирилл… — шепчу я. — Что? Одуванчиков опять поворачивается ко мне и в этот момент встаёт с кровати. Я до сих пор заставляю себя следовать за ним взглядом. Не понимаю, чего я боюсь. Должно быть, я боюсь убедиться в том, что за его спиной действительно лежал Феликс. Хотя всё очевидно. Я даже отсюда улавливаю какой-то запах, схожий с привкусом молочных шоколадок. Я просто боюсь дотронуться до Феликса своим взглядом. Я боюсь побеспокоить его. Помешать. И боюсь, что меня раскусит Кирилл. — Я останусь здесь. — Ладно, — шёпотом отвечает мне Одуванчиков. Так, словно он не против. Так, словно он другого и не ожидал. Так, словно он уверен в чём-то. Должно быть, в том, что Феликса я не интересую. Должно быть, тот уже сказал ему об этом. Только не думать так. Не думать, не думать. Не разрешать себе допустить подобных мыслей. Не разрешать себе с ними соглашаться. Кирилл покидает комнату. И я выдыхаю. Вместо того, чтобы приблизиться к кровати, я отхожу к окну. Я наблюдаю за улицей. Я хочу на чём-то сосредоточиться, чтобы не раздражать себя досадными мыслями. Я вновь оборачиваюсь на кровать. Он не шевелится. Молчит. Кажется, он действительно спит. Иначе бы, кстати говоря, давно вставил бы какую-нибудь остроумную шутку. Я разворачиваюсь всем телом. Я продолжаю наблюдать. Я замираю, желая проверить, что с ним такое происходит. Либо он напился, как и обещал мне, и просто уснул. Либо… Не знаю. Определённо не похоже, что он просто лежит. Ну, он бы хотя бы усмехнулся в то время, пока мы с Кириллом мысленно пытались его поделить. Я подхожу ближе. Довольно забавно. Я, вроде бы, пьяна относительно. Но всё-таки боюсь. Боюсь подойти к нему, боюсь посмотреть. Боюсь нарушить его покой. Боюсь, что он заметит. Я замечаю на той стороне кровати тумбочку и пустую бутылку водки. Так вот, куда она пропала! Хотя нет, я обо всём догадывалась изначально. Я могла это себе представить. И мне жутко захотелось проверить, осталось ли в ней что-то. Нет, конечно, я могла бы сейчас выйти к ребятам и просто попросить у них стопку. Как говорится, для смелости. Но сейчас мне слишком захотелось никуда не выходить. Раствориться в пределах этой комнаты. Чтобы никто не помнил, куда я пропала. Чтобы никто не знал. Чтобы Одуванчикова там напоили, чтобы он отрубился и тоже ни о чем не вспомнил. Я подхожу ещё ближе, чувствуя, как кровать упирается в мои ноги. В этот момент я разрешаю себе посмотреть. Не просто посмотреть, а остановиться взглядом на его лице. И смотреть. Пристально. Боже мой. Боже мой, насколько он прекрасен, когда спит. Я опять брожу взглядом по его толстовке со шнурками. Думаю, что ему жарко. Взглядом обрамляю его ноги, спрятанные под тёмными джинсами. Вновь наблюдаю за выражением лица. Кусаю губы от страха. Боюсь, что могу случайно его разбудить. Он такой расслабленный и даже во сне такой дерзкий, что мне хочется быть рядом. Даже, возможно, не прикасаться. Просто быть. Просто наблюдать. Я быстро переползаю кровать и уже нахожусь подле той самой тумбочки. Беру в руки бутылку, поднимаю её перед собой, слегка расшатывая из стороны в сторону. Осталось немного. Ещё бы, они бы просто не смогли тут её на двоих распить. Ну, хотя бы потому, что Одуванчиков бы не стал. Он уже каким-то пьяным был, когда мы на кухне сидели. А несколько минут назад — уже относительно трезвым. Чёрт. Обнаруживаю, что стаканчиков нет. Самое обидное. Вновь обращаю внимание на окно и с бутылкой водки в руках перемещаюсь к подоконнику. Замечаю сигареты. Чёрт. Нет зажигалки. Сначала думаю наплевать и покинуть комнату, чтобы стрельнуть её у кого-то. Во время размышлений мне приходит в голову очень интересная идея… Возможно, зажигалка всё-таки находится в этой комнате? И я выпиваю. И я делаю слишком большой глоток, и я оставляю бутылку на подоконнике, и я думаю, что уже не приду в себя. Я вновь возвращаюсь к той самой тумбочке, начиная рыскать по ней руками. Было бы идеальным просто подсветить телефоном, но боюсь разбудить Феликса. Пустота. Ничего нет. Я опять направляюсь к подоконнику. Пытаюсь разглядеть в темноте какие-нибудь шкафы. Пытаюсь представить, куда они могли деть зажигалку. Раскрываю чужую пачку сигарет… Вспоминаю, что в их компании некоторые прятали зажигалку туда. Ничего не нахожу. Алкоголь сильнее ударяет в голову, и я просто направляюсь к кровати. Я просто присаживаюсь рядом и смотрю на него. Просто смотрю и не могу насытиться этим. Мне хочется сидеть здесь и смотреть на Феликса всю ночь. Мне хочется стать невидимой конкретно по этой причине. Наблюдать за ним точно так же, как он наблюдал за моими действиями и прочитывал тайком дневник. Я понимаю, что он знает куда больше. Что он знает всё. И он знал бы причины, по которым я осталась здесь и сейчас наблюдаю за его ровным дыханием. Я хочу сидеть здесь, не касаясь, и одновременно хочу прикасаться и чувствовать немного больше. Куда больше. Всё, что делал Феликс со мной всё это время, должно быть возмещено. Всё, чем он влюблял меня в себя. Всё, чем он бесил. И эта его чрезмерная недоступность. И это «отвернись и смотри на учителя, зубрила» в то время, когда я случайно засмотрелась на его рисунки в тетради. И это «руки убери» в тот день, когда я просто разрешила себе прикоснуться. И это «прекрати», когда я пыталась его поцеловать и просто не могла отпустить. Всё это так манит, чёрт возьми. Так хочется его раскусить. Разрешить себе делать всё, что я хочу. Разрешить себе не задумываться о возможных последствиях. Я практически падаю рядом с ним и продолжаю смотреть. Теперь он лежит совсем рядом. Напротив. Слишком близко. Теперь я могу услышать его дыхание. Теперь я могла бы рассмотреть каждую веснушку. Сосчитать их. Если бы только была возможность включить свет или подсыпать ему в алкоголь какого-нибудь снотворного, чтобы Андреев точно не проснулся. Я слишком близко, я могу до него дотронуться. Меня поражает эта мысль. Тогда я начинаю искать все подходящие аргументы, которые могли бы как-то повлиять на мою смелость. Я вспоминаю, что всё это было не просто так. Для него всё было не просто так. Не было бы этого всего, если бы не всё это. Я опять думаю, в который раз прокручивая фразу в своей голове. Как это сладко… Ощущать хотя бы то, что уже было. Как это сладко, что я не могу позволить себе дотронуться. Я осторожно встаю с кровати снова и направляюсь к подоконнику. Уже теперь свет уличных фонарей ослепляет меня. Уже теперь, когда я наблюдала за темнотой, пытаясь разглядеть в ней образ самого охрененного мальчика. Самого к черту прокуренного и такого необходимого мальчика. Я вновь делаю глоток. Мне нравится это. Мне нравится чувствовать себя настолько пьяной. Уже теперь я смогу себе разрешить. Господи, как это странно. Я в буквальном смысле заставляю себя пить, чтобы оставаться с ним. Чтобы заставлять себя рисковать, потому что в алкогольном опьянении делать это совершенно не страшно. И я опять рядом с ним. В моей голове играет какая-то странная эйфорическая музыка. Музыка из воспоминаний. Мне нужно ещё немного расслабиться, чтобы позволить себе. Как же это сложно, чёрт возьми. И я опять рядом с ним, и я чувствую этот запах. Запах, сводящий меня с ума. К черту всё. Когда он будет убивать меня за всё, что я хотела бы сделать, у меня уже не найдётся оправданий. Я пытаюсь высмотреть в его карманах зажигалку. Кажется, в этой толстовке у него сквозные карманы, и будет слишком палевно сейчас рыскать по ним. Я просто заставляю себя дотронуться. А вместо этого тянусь к его лицу. Какая глупость. Боже мой. Когда я практически прикасаюсь, вновь одёргиваю руку. У меня не получится. Тогда я касаюсь его толстовки. Таким образом он точно ничего не почувствует. Я провожу рукой от его плеча к животу, чтобы нащупать карманы. Практически не касаюсь. Просто стараюсь нащупать что-то столь твёрдое. Что-то, что могло бы напомнить зажигалку. Напрасно. Зажигалки нет. А потом вспоминаю. Джинсы. Он любит прятать зажигалку в джинсы. Я плюю и осторожно веду рукой от толстовки вниз. Я пытаюсь ощутить хотя бы нахождение карманов. И вот уже тогда я нахожу. Я провожу по её основанию двумя пальцами, чтобы он не ощутил прикосновения или давления со стороны кармана. Я нашла. А теперь просто самое страшное. Я выдыхаю, за один миг протискиваюсь пальцами в левый карман и быстро достаю зажигалку. И вот уже тогда я наблюдаю за выражением его лица. Он неподвижен. До сих пор. Я опускаюсь, опираясь на локоть и положив голову на ладонь. Я располагаюсь рядом и совершенно не понимаю, что будет дальше. И продолжаю смотреть. Я не могу расслабиться рядом с ним. Это слишком сложно. Слишком страшно. Нужно пойти покурить. Смотреть — слишком страшно. Нужно выйти отсюда и покурить на балконе. Смотреть — слишком страшно. Нужно куда-нибудь убежать. Смотреть нельзя. Феликс резко открывает глаза, моментально обращая на меня пристальный взгляд. Он не спал. Я вздрагиваю и отпрыгиваю в сторону. Моё дыхание сбивается к чертям. Кажется, что в тот же миг я трезвею. Прихожу в себя. Это оказалось куда страшнее. Он молчит и продолжает наблюдать. При свете уличных фонарей через окошко его глаза блестят и отдают чем-то пугающим. Он разозлился? Я нервно сглатываю. Я уже стою у двери. Он до сих пор смотрит, а я уже не могу смотреть. — Что, веселье в самом разгаре? — хриплым голосом спрашивает Андреев. Нужно что-нибудь ответить. — Ага. — И какого чёрта тогда ты здесь делаешь? Он просто рубит с плеча. Зверский холод по ногам. — Наверное, это моя вписка. И я могу находиться там, где мне вздумается. Я подхожу ближе и стремительно опускаюсь на кровать, обратно. Только потом понимаю, что мне лучше бы закрыть глаза. Закрыть глаза и как-нибудь пережить этот страх. — Оу, — отвечает он. Ненавижу его «оу». Ненавижу его «ай» во время телефонных звонков. Ненавижу его. Это слишком по-детски и в то же время слишком сладко. Потому что он железный. Непробиваемый. И любые проявления этой детской нежности впечатывают в моё сердце новые болезненные отметины. Я открываю глаза спустя минуты две. Я открываю их и вновь вижу, что он до сих пор смотрит на меня. Когда он замечает мой взгляд, он продолжает смотреть. Так, словно ему совершенно безынтересно всё это. Так, словно ему просто хочется пронаблюдать за моими дальнейшими действиями. Я открываю рот, словно хочу добавить ещё что-то. Но понимаю, что говорить с ним не о чем. Вместо этого плотно сжимаю губы и продолжаю смотреть в потолок. В одну точку. Слава темноте, никаких точек на потолке я не вижу. Я просто смотрю вперед. Вверх. Перед собой. — Мирославская… — начинает Феликс. — Что? Я моментально отвечаю в такой интонации, словно хочу как можно быстрее изобразить полное безразличие. — Тебе не надоело? — Что не надоело? Он продолжает терзать меня своим расслабленным, пьяным взглядом. Но в то же время его расслабленность инсценирует полное безразличие, от чего ломит всё тело. Но я не ухожу, словно стараюсь сделать себе ещё больнее. — Любить меня. И я кончаюсь. Кончаюсь насовсем. И меня больше нет. Всё. Он произнёс то, что вообще не следовало произносить. Это не так, Феликс. Тебе показалось. Не надо предполагать такое. Это неправда. Я просто так. Я не нарочно. Я, пожалуй, пойду. Не нужно этого всего. Я чувствую, как к глазам подступают слёзы. Я опять закусываю губу и в полном напряжении пытаюсь впечататься всем телом в покрывало, хотя знаю, что уже давно впечаталась до предела. Хочу утонуть в нём. Хочу исчезнуть. Хочу, чтобы он перестал смотреть. Хочу, чтобы он меня не видел. Веснушки попадают в моё утреннее какао. Веснушки заползают в мою простыню. Веснушки хотят впечататься в моё тело и остаться там. Чтобы я запомнила. Чтобы я вечность думала. Чтобы я не могла избавиться от этих мыслей. Он молчит, что страшно. Я молчу, что самое страшное. Выхода нет, своим молчанием я призналась. Я не смогла ответить ему только потому, что я уже сейчас слишком пьяна. Я уже не могу разобрать, пьяна ли я водкой, или пьяна им. — Нет, — решаюсь сказать я. Мне едва хватает сил, чтобы вновь посмотреть ему в глаза. Он всё так же смотрит. Он всё так же холоден и безразличен. Больше ничего нет. Мне показалось. Одуванчик испарился из моих мыслей, больше нет сил размышлять о ревности. Остался только Феликс, который меня не любит. Которому в кайф следить за моими мучениями. Прятать всякие записки под деревьями и качелями. Смотреть, как я схожу с ума, потому что не понимаю, что он может чувствовать. Смотреть и смеяться. — Весело, не так ли? И я сдаюсь. И я знаю, что сейчас заплачу. И мне бы убежать куда-нибудь. Вместо этого я просто в сотый раз по счёту убегаю в сторону окна и сажусь спиной к батарее. И думаю о том, что, возможно, её тепло вернёт меня к жизни хотя бы на пару-тройку процентов. Я буду чувствовать, что жива. Что я не умерла там. Прямо перед ним. Я просто позорище. Протягиваю ноги вперёд и приземляюсь на задницу, а потом свожу их и прижимаю к себе коленки. Почему я не ушла? Он соскальзывает с кровати и направляется ко мне. Он уже сидит рядом. Я просто не успеваю сообразить, картинки так быстро меняются, что я не реагирую. Я просто начинаю плакать. Меня уже ничто не может остановить. — Нахер ты это делаешь? — вполголоса произносит он. Я молчу и пытаюсь проглотить слёзы. — Нахер? Я ничего не хочу слышать. — Нахер меня любить, Мирославская? Я хочу ответить что-то типа «я не знаю» или… Или… Я не понимаю, что я хочу сказать. Я просто хочу перестать плакать. Я просто хочу собраться. Мне нужно успокоиться, но я уже не могу. Не умею. Как близко… Зачем так близко? — Нахер всё это? — шепчет он, проводя рукой по моей щеке и стирая слёзы. Слёзы смешиваются с его поцелуями в тот момент, когда я уже расползаюсь по полу, потому что не в силах удержаться у батареи, когда выпускаю из объятий свои коленки. Мне хочется закричать, потому что я не хотела именно так. Могло получиться иначе. Мы могли бы просто завязать отношения. Просто. Без всего этого. Или никогда не обращать друг на друга внимания. Я чувствую, как он целует мои щёки, но слезам не остановиться, и я уже не понимаю, от чего плачу. Я не понимаю, что чувствую. Мне кажется, ему так плохо, так холодно внутри, а я не могу спасти его. И в то же время он не в силах спасти меня, потому что не может быть со мной мягким и нежным, потому что подобное ему не свойственно. Я хочу провалиться под пол, вместо этого просто впечатываюсь в пол затылком. — Нахер? Ответь… — шепчет он в очередной раз. Я веду ладонью по его щекам, когда он смотрит, нагибаясь надо мной сверху. Я вновь тяну Феликса за подбородок, потому что мне слишком необходимо целовать его сейчас. «Ответь» шумит у меня в ушах, совершенно навсегда застряв в памяти. Ответь. Ответь. Ответь. У меня нет причин, чтобы остановиться и перестать целовать его. У меня нет причин, чтобы избавиться. В пьяном бреду я пытаюсь перевести слово «нахер», потому что уже давно не могу понять, о чём он. Я знаю, что оно несёт за собой паршивый смысл. Я забыла, что оно обозначает на русском языке. Я продолжаю лежать на полу с закрытыми глазами. Кажется, вертолёты в моей голове уже готовятся отправиться в путь. Кажется, пора. Кажется, до меня практически доходит смысл его слов. Доходит то, что он пытается перефразировать. Доходит его любовь и его нежность. Доходит его немыслимое одиночество. Доходит то, по какой причине он тянется к чему-то столь тёплому. К чему-то столь хорошему. К чему-то, что может принять его. Изменить его жизнь. Я открываю глаза и вижу, что он продолжает сидеть рядом. Он кусает губы, потом прижимает ладонь ко рту, замечая мой взгляд. Он не хочет спалиться тем, что нервничает. Напрасно. Веснушки скатываются в мой рот. Его привкус навсегда останется во мне. Его микробы навсегда останутся во мне. Это так сладко — ощущать воспоминания. Чувствовать, что во мне осталось что-то от него. Ещё миг, и я уже не могу вспомнить, как поднялась и вновь уселась возле батареи, а потом очутилась на мягкой поверхности. Вспоминаю, как он нервно произносит «иди сюда». И мы уже сидим на кровати. И я уже успокоилась. И меня больше ничто не беспокоит. Если я пьяна и серьёзно ощущаю тот факт, что готова идти за ним куда угодно, лишь бы у меня была возможность изменить его чертову жизнь к лучшему, то всё правильно. Я думала в тот момент, что напрасно некоторые люди считают фразы, произнесенные в пьяном бреду, фальшивыми. Я ощущала, что договорилась сама с собой. Что всё нормально. Я смотрела на него, он продолжал кусать свои пальцы и уставился в противоположную стену. Я молчала. Феликс закрыл глаза и продолжал кусать кулак. Я опять повернулась к нему и провела ладонью по его щеке. Он всё ещё не мог открыть глаза. Он не мог справиться. Видимо, он не мог поверить, что снова это допустил. Он опять сдался. Я нащупала рукой его шею, чтобы опять притянуть к себе, на что он практически сразу ответил. Когда он меня целует… Господи, когда он меня целует, мне хочется тонуть в этом. Я ещё не осознавала в тот момент, что целую его третий раз в своей жизни, это было настолько обжигающе и одновременно настолько привычно, что я хотела уснуть. Просто уснуть вот так. Зная, что я могу ощущать его поцелуи до конца. Что могу чувствовать его запах во сне. Что могу касаться его. Касаться. Он прервал поцелуй, уже нависая надо мной. Я чувствовала, что он с какой-то разочарованностью выдыхает, пытаясь понять, что мы вообще делаем. Я поймала рукой его шнурок от толстовки. Пока он с закрытыми глазами опирался своим лбом на мой, я кусала шнурок, зажав его между зубами. Я тоже позволила себе отключиться от реальности. Я тоже закрыла глаза, продолжая дышать в каком-то напряжении. Поймала себя на дьявольской мысли о том, что мне нравится видеть его сломанным. Хотя бы потому, что я уже никогда не смогу увидеть его таким. Он сломан из-за меня. От этих мыслей сводило низ живота и хотелось поцеловать его снова. Хотелось слиться воедино. Чтобы читать его мысли. Чтобы стать одним целым. Чтобы узнать о нём всё, что так давно горело во мне. — Тише… — произношу я, пытаясь дотянуться до его губ своими. Пытаясь успокоить его. Я впервые могу его успокоить. Он пьян и он позволяет. Он позволит мне сегодня. Я провожу языком по его щеке, стараясь почувствовать веснушки. Так близко, чёрт возьми. Так близко. Как и тогда. Но словно не было этого всего. Словно сейчас всё иначе. А потом мы просто лежим. Я нахожу его ладонь пальцами. Я строю из его и своих пальцев замочки. Потом вновь отпускаю его руку и просто трогаю его ладонь своей. Потом складываю наши ладони в форме рукопожатия. Потом просто тискаю его пальцы в очередной раз. Он просто смотрит в никуда и всё мне позволяет. Он пришёл в себя. Он расслаблен. Самое главное — не упустить. Самое главное — оставить воспоминание о том, что теперь он принадлежит мне. И я словно слишком уверена в этом. Моё. Мои веснушки. Мои кудряшки. Мои шоколадки. Моё солнышко. Я ловлю его взгляд своим и пытаюсь улыбнуться. Допускаю такую глупость, когда пытаюсь распластаться в очаровательной детской улыбке. Какое ребячество. Он просто в очередной раз проводит пальцем вниз по моей щеке, что заставляет меня закрыть глаза и проглотить скопившиеся эмоции. — Может, тебе Одуванчика выбрать? — говорит вдруг он. — С чего бы это? Я усмехаюсь. Что за глупые мысли. — Ну… Мне кажется, он какие-то планы на тебя имеет. — В каком это смысле? — Ну… Он часом ранее старался сделать так, чтобы… — Чтобы что? — Чтобы обосрать тебя в моих глазах. Ну, знаешь, такой подход, чтобы отмести меня в сторону. Я понятия не имею, откуда он мог узнать, что именно я… Но… В этот момент усмехается уже Феликс, а я становлюсь вполне серьёзной. Вот же… Вот же сука. Что?! Одуванчиков… хотел обосрать меня? Господи, кажется, он уже меня обосрал. Зачем? По какой причине? Затем я начинаю размышлять… И уже тогда понимаю, чего хотел Кирилл. Я не спрашиваю у Андреева, что именно говорил про меня Кирилл. Один факт — и аргументов уже достаточно. Лживая свинья. Он, видимо, пронюхал о том, что происходит между нами. Видимо, он… Он… — Думаешь? — Ага. Нутром чувствую. В этот момент мне хочется проверить, сколько сейчас времени. Я достаю мобильник из кармана платья и нажимаю на клавишу блокировки. Вспоминаю про непрочитанные сообщения от Карины. Так… Перевести дух. Просто ответить. Это заставит меня отвлечься. КАРИНА РОМАНОВА: «Да, я знаю. Она замечательная. Давно хотела вас познакомить. Ты ещё обязательно расскажешь мне, каким образом ты узнала и пригласила Наташу» АЛЁНА МИРОСЛАВСКАЯ: «Предохраняйтесь там» КАРИНА РОМАНОВА: «Конечно, уже надела презерватив на два пальца» КАРИНА РОМАНОВА: «А если серьёзно, то перестань. Ты меня смутила. Я говорила о том, что влюблена в неё, но это не значит, что я хочу переспать с ней, ага» КАРИНА РОМАНОВА: «Я просто счастлива с ней рядом и без этого» КАРИНА РОМАНОВА: «Давай, отмечай день рождения уже, потом спишемся!» Молчу в ответ. А в голове сидит Одуванчиков. Я думаю о том, чего бы он хотел больше всего. И каким образом за эту наглость можно его обломать. Навсегда уничтожить. Навсегда отобрать то, что принадлежит мне. — Слушай, по поводу… — По поводу чего? — отвечает Феликс. — Последнего желания. — Есть идеи? — Да. Сделаешь для меня что-то? Вполне адекватно понимая, что происходит, я решаюсь на самые крайние меры. Так значит, война, Одуванчиков? Значит, война. Значит, ты уже давно пронюхал, что здесь и к чему. Значит, ты специально пытаешься поставить Феликса против меня. Значит, ты хочешь заполучить его себе. Как хорошо, что веснушка ни о чём не догадается. Как хорошо, что ни о чём не догадываешься ты. Желание приходит моментально, и я собираюсь навсегда стереть Одуванчикова со своей дороги. Я ещё до конца не осознаю, что происходит, но уже чувствую направленность его мыслей. Именно по этой причине, я думаю, сегодня Кирилл был таким уверенным и решительным. Он решил подготовить почву. Он нашёл подходящий момент. Прямо в день моего рождения, получается? Я вновь наклоняю Феликса к себе, чтобы прошептать ему в ухо своё желание. В своих действиях я уверена лишь только потому, что понимаю — Андреев не пойдёт по его дорожке. Андреев не будет следовать его мысленным планам. Андреев сам поставит точку во всём этом. — Что?! Охренев, Феликс отстраняется от меня, падает на вторую подушку и, закусывая губу, начинает смеяться. Он смеётся довольно долго, и в это время я серьёзно продолжаю верить в то, что всё получится. — Слабо? — произношу я для уверенности. — Ну, как бы сказать… Я ещё не слишком пьян, так что… — наигранно продолжает говорить Феликс. Он думает, что я просто пошутила. — Не проблема. Девочки уже сгоняли до магазина. Он молчит. Потом несколько минут смотрит в потолок и усмехается. А потом его усмешки потихоньку начинают исчезать, взамен начинают приходить более разумные мысли, и он вместо того, чтобы посчитать моё желание за глупость, поворачивается ко мне лицом и опять спрашивает: — Ты серьёзно? — Да, — отрезаю на одном дыхании. — Но… Зачем? Мы оба молчим. Своим молчанием я хочу показать серьёзность своих намерений. — Прикола ради? — ещё раз спрашивает он. — Так бы и сразу сказал, что тебе слабо. Не хочу объяснять причин. — Хуйня какая-то… Я поворачиваюсь к нему лицом и пытаюсь скорчить полную серьёзность. Он смотрит на меня так пристально, и как только в глазах его начинает мелькать что-то, похожее на азарт, я опять произношу: — Ну так что? — Что мне с этого будет? — Ты проиграл желание ещё осенью. — Мирославская, что мне с этого будет? — Ты не отвечаешь за свои слова? Он молчит. Мы продолжаем лежать и смотреть в потолок. Я опять нахожу в темноте его руку, подношу к лицу и кусаю за костяшку указательного пальца. Он вырывает из моих ладоней свою руку, не позволив продолжить. — Пока ты не ответишь, что мне за это будет, не будет ничего. Опять чувствую эту грубость в голосе. — А что ты хочешь? Он поворачивается ко мне и сверлит меня взглядом. Я опять тянусь к шнурку на его толстовке, вместо этого он запихивает его себе под одежду и пытается огородить себя от моих попыток вновь приблизиться к нему. Вновь поворачивается на спину и оставляет свой замысловатый взгляд пылиться на потолке. — Ну? — Ну, я могу загадать что-то в ответ. Только в этом случае ты просто обязана будешь исполнить моё ответное желание. В какой-то момент я изображаю, что мне нужно подумать. На самом же деле я пьяна и мне уже плевать. Главное — убедить его пойти на это. — Как тебе сделка? — продолжает Феликс. Я поворачиваюсь на другой бок. — Это пари? — Да. На случай, если твоё желание будет исполнено. — Ладно, — в пьяном бреду отвечаю я, ещё совсем не догадываясь, на что соглашаюсь. — Принеси ещё водки. В следующие три минуты я наблюдаю за снежными вихрями по ту сторону окна, в то время, как Феликс выпивает. Меня будоражит от ощущения того, что я отомщу Одуванчику. Сегодня я отомщу ему. Боюсь даже посмотреть на Андреева, чтобы смутить его своим взглядом. В тот момент, когда он говорит самое последнее и самое неожидаемое: «окей», я вновь быстро достаю телефон, а потом выхожу в зал. В эту секунду, словно на счастье, у праздничного стола Кирилла просто не оказывается. Я мчусь в кухню, не обнаружив его там. Я прислушиваюсь к голосам в прихожей, осторожно подкрадываюсь к дверному проёму, ведущему в коридор. Кира с Одуванчиковым. Попался. Теперь ты попался. Я снова мчусь в комнату, где меня дожидается Феликс. — Ты меня вообще услышала? — Да, — отвечаю. — Серьёзно? — вновь спрашивает Андреев. — Да, — отвечаю снова. — Ты ведь понимаешь, на что идёшь? — Скорее, пожалуйста, — шепчу ему. Он смотрит на меня с издевкой, словно позже обязательно припомнит мне что-то. — Кира! — начинаю кричать я в то время, как Феликс оказывается в зале. Кира выходит из коридора. — Что случилось? — Тебя звал ваш гитарист. — Оу… Ему опять тоскливо? — Кира усмехается и с интересом наблюдает за высоким Романом, развалившемся на стуле в кухне. В эту секунду я наблюдаю за Кириллом сквозь навесные жалюзи. Он остаётся в прихожей и задумчиво пялится в телефон. Я в последний раз сталкиваюсь взглядом с ухмыляющимся Феликсом и киваю ему. — Ты меня услышала, да? — Я же ответила. Усмешки, ментол в голосе, всё это переплетается с относительным волнением в его речах. Мы зависаем друг на друге взглядами. Я киваю. Он вновь, видимо, перекручивает всё в своей голове, от волнения приподнимает брови и смотрит в потолок, а потом начинает посмеиваться сам над собой, словно над своей глупостью, словно только сейчас понял, на что пошёл. — Сука… — Ага, — киваю я на последок. В тот самый момент, когда я нажимаю на значок фотокамеры в телефоне, он перемещается в прихожую и, не успев предупредить Одуванчика (хотя, мне казалось, он обязательно сделает это ради беспалевного дальнейшего разрешения ситуации), целует его, вжимая в стену возле входной двери.