Лежать и просто ждать весну

НОЙЗ114: «ты можешь обижаться на меня сколько угодно, ага, но я соскучился» Замечательно. К слову, я изредка ловил себя на мысли, что и сам начал скучать. Всё это время мне было стыдно — не хотелось смотреть правде в глаза. Нойз узнал, он узнал таким свинским способом… Однако за предыдущий час произошло что-то такое, о чём хотелось ему написать. С ним можно было всё это обсудить. Я уже предвкушал его эмоцию. Я столько раз радовался за него, а теперь ему предоставлялась точно такая же возможность. Феликс провёл со мной столько времени… Столько времени мы провели за потрясающей беседой… Я начинаю набирать сообщение. Рядом маячит Кира, пытаясь рассказать о том, что Маринка сейчас поедет к Сереге. Мне насрать на Серегу и на Маринку. Я просто киваю, когда смотрю на неё, а сам стараюсь попадать пальцами в нужные клавиши. Бывает такое чувство, когда организму кажется, что в крови присутствует определенное количество алкоголя, а моё сознание считает, что я полностью в здравом уме. — Она же знает, что Серега опять её… — поднимаю голову и замечаю, что Кира откликается на чей-то зов из прихожей или зала. Ну, окей. МАРК СТИЛ: «Ладно, не ты один» И вот уже тогда я глубоко вздыхаю, потому что сейчас у меня начнётся эмоциональный понос, состоящий из подробных описаний текущего дня. Пускай Нойз обо всём узнает… А потом… А потом просто случается какой-то бешеный ПИЗДЕЦ, и я просто не понимаю, какого хера начинает происходить, потому что меня… Изначально мне хочется крикнуть что-то вроде КАТЯ, ОТЦЕПИСЬ ОТ МЕНЯ, СТЕРВА, но я понимаю, что это не Катя, хотя чувствую что-то похожее. Кати просто не может здесь быть, и тогда я резко отпихиваю в сторону приставшее ко мне существо, и я просто впечатываюсь в стену, и я просто закрываю рот ладонями, и я просто ещё раз пихаю его в то время, как он всё ещё стоит рядом и глупенько так улыбается, как будто ничего не произошло, и я уже не знаю, видел ли это кто-нибудь… я просто смотрю вниз, на свои ботинки, которые уже успел зашнуровать, так как хотел смыться, а потом хватаю в руки куртку и стараюсь вытолкнуть дверь изо всей силы, в то время, как слышу чей-то голос с долей издёвки, женский: — Кирилл, дверь открывается на себя! И я просто хочу развернуться, хочу крикнуть что-то вроде «иди нахуй, понятно?», и мне не важно, кто это говорил, одно я чувствую точно — сплошное, мать вашу, издевательство и унижение, и я вновь оборачиваюсь, сталкиваюсь с милой улыбкой беспечного придурка Феликса, и я просто сбегаю вниз по лестнице и выскакиваю из подъезда. Совершенно не чувствую холода. Прячусь за подвальный спуск. Вжимаюсь спиной в кирпичную стену. Пытаюсь прийти в себя. Мать твою, какого лешего? По какой чёртовой причине? Зачем? Господи… Боже… А если… А если он просто слишком пьян, и поэтому… и поэтому… Ещё раз провожу пальцами по губам. Я поцеловал его так, словно никогда не умел целоваться. Я вжимаюсь в стену так, словно не хотел, словно мечтал исчезнуть. А если всё это было по-настоящему? Господи. Я опять провожу пальцами по губам, закрываю глаза и вновь пытаюсь прочувствовать. Почему я был настолько пьян, что даже не могу повторить это сейчас? В своих мыслях. Это было слишком внезапно, слишком быстро, я не успел запомнить. Он просто сбрендил. Он сошёл с ума. И я сошёл с ума. Уже давно, но он не знает. Он совершенно ничего не знает. — Слушай, я… Поднимаю глаза. Хотелось бы подумать об этом раньше, когда только услышал писк домофона. Когда только заметил, как зажёгся фонарик над подъездом. Я просто не могу смотреть прямо. Не могу смотреть ему в глаза. — Я тебя напугал? Сначала хочу ответить «нет». А потом думаю — да какой же, блять, не напугал, если напугал так, что я даже сейчас не могу толком пошевелиться? — Да, — впечатываюсь в него своим взглядом. Мне так нравится это чувство. Алкоголь почти способен делать из меня уверенного в своих действиях человека. Парня, уверенного в своих силах. Алкоголь способен вытаскивать из моего бренного тела настоящего Одуванчикова. Он молчит. Я, подобно запутавшейся в собственных мыслях девчонке, хочу сползти по стене вниз. Да, просто потрясающе. Именно так бы и сделал Ваня Ромашкин, главный герой моего фанфика. Нельзя так делать. Нельзя так сразу. Нельзя. Я нихера. Не смог. Запомнить. Нужно сконцентрироваться. Подумать о чём-то другом. Я не смогу описать этот момент. Перекрутить в мыслях, в жизни, даже в фанфике, где половина написанного мною бреда и так слишком нафантазирована. Что, блять, происходит? Блять, что произошло, какого чёрта он сделал это? Откровенно говоря, я не смогу понять, что будет дальше. Я уже сижу на корточках, опершись на стену. Я кусаю себя за костяшки пальцев. Я, не чувствуя того, напоминаю его. Напомнил бы его себе сейчас. Со стороны. Мне так кажется. Иногда мне кажется, что я мог бы себя с кем-то ассоциировать, если бы умел смотреть на себя со стороны. Как жаль, что я не знаю, каким я кажусь со стороны для всех этих пьяных придурков. Закурить. Закурить. — Бля, ты обиделся? — таким нежным тембром. Господи, Феликс… Заткнись, пожалуйста. Он садится рядом и смотрит на меня. Так же, как делает иногда Катя. Точно так же. Я смотрю в его глаза и вижу девушку с тёмными кудряшками. Я до сих пор не могу осознать того, что только что коснулся. По-настоящему. Что всё это произошло. Что я знаю, какого это. Чувствовать губы Феликса. Я знаю, какого это. Он смотрит на меня взглядом, полным искреннего непонимания. Феликс словно не может осознать, по какой причине я сбежал сейчас. Я чувствую его руку на своих коленках. Катька делает точно так же. Он стучит по мне пальцами. По коленке. Своими тонкими и холодными пальчиками, сука — я чувствую сквозь джинсы, я всегда ощущаю нежный холод его рук. Есть ещё что-то, что объединяет этих придурковатых родственников. Нежность. Ебаная нежность. Она сливается с этим взглядом. Она вытекает из шоколадных глаз. К ней хочется прикасаться. Хочется принять. Хочется поверить в то, что эта смазливая и нежная мордашка мечтает хотя бы раз о тебе позаботится. Мечтает помочь тебе разобраться с собственными тараканами. Мечтает, чтобы ты успокоился. Никогда не чувствовал этого и хочу зажмуриться. Всё это абсолютно не так, как бывает в фанфиках. Или в стыдных мыслях перед сном. В моих собственных историях. Он просто рядом. А я просто смотрю на него и не могу ничего понять. Я чувствую его руку, я продолжаю её чувствовать. Я вновь поднимаюсь, заставляя его скинуть ладонь с моих коленок. Такой невозможно близкий и сказочный. Такой прокуренный и нежный. Скрывающийся под одной из масок людей его шайки. Феликс. Феликс. Нахуя ты сделал это, Феликс? — Какого… Хочу сказать «какого чёрта», но понимаю, что не в силах. Я вновь упираюсь спиной в кирпичную стену. Я вновь хочу закрыть глаза, но не могу себе позволить. Что он подумает обо мне, если увидит, что я закрыл глаза? А если он просто сбежит? И я просто пялюсь на свои ботинки. И я просто вдыхаю, но всё равно не чувствую холода. Он стоит рядом, опираясь рукой на стену. Так близко. Смотрит мне в глаза, словно слов не может подобрать. А я хочу задать этот ебучий вопрос, но боюсь, поскольку не хочу сваливать отсюда разбитым. Я хочу смотреть на его пальцы. Хочу смотреть. От него так омерзительно пахнет алкоголем… Я знаю, что от меня тоже. Мне всегда кажется, что я могу не успеть что-то, если не прекращу так много думать и размышлять. Я бы мог узнавать о чем-то куда раньше. Мог бы сотворить из своей бренной жизни что-то, что приносило бы более продуктивные результаты. Я смогу стать писателем. Я смогу делать куда больше. Зачем я сейчас думаю об этом, если чувствую, как он смотрит? Я смотрю ему в глаза. Он просто хочет прочитать что-то в моих, но, черт побери, почему? Глаза в глаза. Глаза в глаза. Закрываю. Открываю вновь и презрительно щурюсь. Так, словно обиделся. — Одуванчик… — шепчет он. Так близко. Я мог бы узнать. Теперь я практически знаю, каково это. Чувствовать Андреева. Чувствовать его взгляд. Чувствовать, как он смотрит, когда ему нужно прочитать в твоих глазах что-то. Слишком нужно. Он чувствует, что я даю слабину. Он улыбается. Проклятый алкоголик. Дай мне что-то. Мне нужно выскребать из тебя всю твою нежность. Забрать. Донести до дома. Оставить это на электронных страницах. Я хочу, чтобы мы остались в воспоминаниях тысячи людей. Я хочу показать им, какого это. Какого это — прочувствовать то, что я чувствую. Я просто смотрю ему в глаза. Продолжаю смотреть. Всё это так страшно в обычные будни, когда я смахиваю на глупого школьника. Они никогда не ожидают от меня. Я могу делать то, что захочу. Одной внезапной смелостью я мог бы сразить их всех. Заставить быть удивлёнными мною. Заставить их быть в шоке. И они ничего мне не сделают. И Феликс не посмеет сделать, потому что уже сделал. Сам. Я пьян. Я — идиот. Сгореть от стыда, чтобы вынести. Чтобы забрать его часть. Он ничего мне не сделает, ведь он уже всё сделал сам, минутами десятью ранее. Он уже всё сделал сам. — Блять, Одуванчик… Хорош, окей? Это просто прикол. Ты нахера так воспринимаешь? То ли шутливо, то ли серьёзно, то ли несколько подозрительно. — Воспринимаю? Ну конечно, блять. Прикол. А чего я ожидал? Я всегда кажусь таким трусливым… Самым трусливым на свете. И в ту секунду, когда мне улыбаются в ответ на обычную мою реплику, мне становится легче. И я ощущаю какую-то странную уверенность в себе. Словно любое людское мнение обо мне может заставить перевернуть всё с ног на голову. Я могу казаться себе таким сильным и независимым в то время, как он отвечает улыбкой. Я могу казаться себе самым ничтожным на свете в то время, когда Феликс нагло обжигает хладнокровием. Почему моё эмоциональное состояние настолько зависит от тебя, мразь? Хочется выблевать всё это. — Бля, просто на спор… Успокойся уже… Бля, извини… Я серьёзно тебя обидел? Ха, да ну, сука… Он усмехается, полный какой-то нервозной серьёзности. — Всё охуенно, — заставляю выдавить из себя улыбку. Опять так нервно пытается улыбнуться. — Боже, Одуванчик… Да ты надулся, в самом деле, — искренне недоумевает веснушка, — да чё ты, блять? Он нагибается ко мне ещё сильнее. Мысль о том, что он сейчас пьян, практически сводит с ума. Мысль о том, что он так ужасно шутит даже в то время, когда пьян, заставляет подумать только о том, что нет в нём ничерта. Ни капли уважения. Ни единой мысли о том, что он мог одним разом меня расколоть. Он просто прикольнулся, а теперь хочет замести следы. Думает, что можно в один миг всё исправить. Прикольнуться над Одуванчиковым и в один миг всё исправить. Случайно. Резко. Пощёчина. Моя. Он чуть было не предотвращает — быстрая реакция. Но не понимает, стоит ли это делать. Не понимает, точно ли он её не заслужил. Теперь Феликс ещё дальше. Теперь он трёт свою щёку, не понимая, что сейчас было. Он всё ещё смотрит на меня. Так, словно пытается что-то разглядеть. Так, словно до сих пор не понимает, в чём дело. И в глазах — ярость, и недопонимание, и попытка найти способ устранения нашего раскола. Он не понимает, на что я обижаюсь. Мы ведь практически являлись школьными приятелями. На какой-то момент мне даже казалось, что практически стали друзьями. Для него всё это именно так и выглядело. Я был либо просто игрушкой, которую можно было бы позвать куда угодно и заставить купить какой-нибудь чёртов Блейзер. Либо совсем никем — чисто чуваком, над которым посмеяться можно. Со мной можно было сидеть, чтобы убивать скуку. На меня можно было навешивать свои чертовы проблемы, потому что сказать больше некому… Потому что рядом не было какого-нибудь Широкалова или на тот момент не хотелось трепать о своей жизни ему. Он всегда знал, что я боюсь. Он был подсознательно уверен, что имеет надо мной власть. Он пользовался, не понимая. — Я нихуя не понимаю, Одуванчик. Я же извинился. Тихо так, словно впервые пытается доказывать что-то какому-то слизняку. — Я тебя ненавижу, — ещё тише. Уже я. Сквозь зубы и словно вообще ничего не говорил. Опять эта чёртова нежность. Искреннее недопонимание. Попытка разгадать мои мысли. Попытка заключить мир. Попытка вернуть дешевую дружбу. — Да почему, Одуванчик? Так тихо, практически шёпотом. Снова настолько близко. Никак не может перестать держаться за щёку. Я не хотел бить настолько сильно. Я мечтал отыграться. Мечтал, чтобы он почувствовал, насколько. Он никогда не почувствует. Он просто не поймёт. — Ненавижу. — За что? Я просто отключаюсь, когда врезаюсь ногтями в его подбородок и начинаю притягивать к себе. — Стоп, что?! Погоди, я имел в виду, чт… — удаётся произнести ему в то время, как я вжимаю в себя его милое веснушчатое личико и чувствую это нежное и сладкое прикосновение. Щека к щеке. Второй раз в жизни прижимаю его губы к себе. Второй раз в жизни пытаюсь всё почувствовать, словно в первый. Три секунды. И он отпихивает меня. — Стоп, Одуванчик, погоди… Ты… Ты же, блять… Машина, которая только что остановилась у подъезда, не заставляет меня обернуться. Громкие голоса каких-то парней со спины не заставляют меня обернуться. Передо мной лишь Феликс. Феликс, который только что всё понял. Я просто продолжаю смотреть на него. Он продолжает смотреть на меня, а потом плюёт себе под ноги. А потом вытирает рот ладонью. А потом начинает небрежно тереть губы об рукав своей тёмной куртки. Он всё так же смотрит на меня. Так же удивлённо и одновременно, кажется, разочарованно. — Ты же гей, Одуванчик… Ты же, ёб твою… Ты же пидор… Продолжаю смотреть на него. Он не может дышать. Он не может вздохнуть полной грудью. Щурюсь. Ненавижу. Закусываю губу. Он обхватывает нижнюю часть лица ладонью и всё в таком же шоке на лице продолжает смотреть. Пидор. Гей. Гомик. Пидорас. Достаточно этого всего. Уже не смешно. Уже ничего не остаётся. Уже ничего нет. И в то время, как со спины к нам приближается группа странных типов, я продолжаю опираться на кирпичную стену и не сводить с него глаз. Он моментально оборачивается лишь в то время, как его хватают за плечо и грубо разворачивают. Он нихера не понимает, либо же — понимает, но до сих пор не может прийти в себя. Я узнаю двух парней из этой массы. Я уже встречался с ними. Я больше не хочу с ними встречаться. Пусть они забирают Феликса. Пусть увезут его куда-нибудь. Пусть отомстят за меня. Прямо здесь. Пидор, гей, гомик, пидорас. — Ну что, Андреев, теперь ответишь, кто инфу про гашиш полтавским слил? — в наигранной кислой улыбке, приподняв брови, бросает в Феликса тот придурок, который тогда спутал меня с ним, — вдобавок и про телефон забавную историю расскажешь, да? — Ты ведь знаешь, я уже всё тебе объяснял… — Ещё раз объяснишь, только не здесь, — вновь бросает старший, и кучка каких-то обглоданных жизнью ублюдков начинает усмехаться. Так, словно их забавляет мысль о том, что за этим последует. А потом начинается это месиво. Они дерутся, а я всё так же стою практически в трёх метрах. В тот момент, когда Феликс падает на снег, этот имбецил поворачивается ко мне. И я, ощутив страх, мурашками заползающий под кожу, просто чуть приоткрываю рот и начинаю пятиться. — Кыш, — произносит он. Так, словно сдунул попавшуюся на глаза мошку. Так, словно попытался спугнуть комара. Я сглатываю. Нужно звать на помощь. Я оборачиваюсь… — Парень, тебе сейчас лучше не возвращаться в падик… Толян, слышь… Проследи за вторым… — А хули он-то сдался? — Толян, слышь! Память отшибло?! Я же говорил тебе, свидетели нам не нужны! Этот мудень, который походит сейчас на высокую гориллу, постоянно высмаркивающуюся ртом, зажигает в глазах смелую полуухмылку. Так, как будто только что получил разрешение и теперь абсолютно безнаказанно может сейчас меня отпиздить. Я ещё раз смотрю на Феликса. Я ещё раз нервно выдыхаю. Нет. Какая-то чепуха… Мы… Мы пошутили. Я не могу… Я его не оставлю, нужно сказать Широкалову. Блять, кажется, всё серьёзно… Мы пошутили, мы не ссорились, он меня… Нет, не чморил… Я… Надо просто вернуться, но тогда… Кира, Роман, Маринка… Мирославская… Надо вернуться, как можно скорее… Хотел уже забежать в подъезд, но в последний миг даю слабину и оборачиваюсь, словно не доверяю, словно опасаюсь, словно до конца не уверен, что мне несколькими секундами ранее прилетела настоящая угроза, и вот уже в тот момент, как эта пропыханная горилла за долю секунды оказывается подле подъезда и уже готовится напрыгнуть на меня, я плюю и даю дёру. Останавливаюсь, добежав до хлебного. Скорее всего, мне становится легче от мысли, что эти пидорасы только припугнуть меня решили. Держу себя за коленки, наклоняюсь, выдыхаю, пытаюсь успокоить бешеное сердцебиение. Всматриваюсь в застеклённые двери одноэтажного магазина, понимая, что уже далеко за десять. Оборачиваюсь. Опять. Он следил. Плюю себе под ноги, ощущая, что моя сущность сейчас смахивает на Феликса. Бегу со всех ног и ощущаю себя Феликсом. Ненавижу Андреева, ощущаю себя им. Пидор. Гей. Гомик. Пидорас. Мне больше не нужно им восхищаться. Осознаю свою ущербность только в тот момент, когда добегаю до своего дома. Я резко разворачиваюсь, когда дохожу до подъезда. Я в напряжении кидаю озадаченные взгляды в тёмное небо, заполненное крохотными звёздочками. Я рассыпаюсь от стыда. Я не должен был. Мне так паршиво, но я не должен был. Мурзик выбегает из подвала, поднимаясь вверх по лестнице. Одуванчиков падает в снег и хочет уничтожиться. Одуванчиков здесь замёрзнет, Мурзик останется с ним, будет водить мокрым носиком по мёртвым щекам, пытаясь его узнать. Вынюхать его сущность. Отыскать мобильник. Широкалов. Какого чёрта не осталось его номера? Блин. Кто же? Кому же? Господи, Кира… Набираю Киру. Безуспешно. Наверное, вовсю расслабляется с Романом. Или с Маринкой к её хахалю удрала. Катя. Нужно ей сказать, нужно связаться. Трясусь и не могу успокоиться. Нужно искать номер Широкалова. Нужно позвонить Кате… Только напугаю её своими звонками. Только заставлю разволноваться. Феликс… Он же выбежал без всего… Вроде бы… Телефон, он же должен был остаться. Гениально! Нахожу номер в контактах, набираю. Недоступен. Отключен. Стоп, а ведь… В обед он звонил, но не со своего. Нахожу в списке принятых ещё один номер. Спустя всего один короткий гудок отвечают женским пьяным голосом. — Алло… — Привет, это… Сегодня мне… В общем, кто это? — А это кто? — с ударением на второе слово. — Да ты мой телефон взяла так-то, мать! Узнаю голос Широкалова. Понимаю, что позвонил по нужному номеру. — Алло, — таким же расслабленным басом отвечает Денис. — Привет, у вас всё нормально? — Кто это? — Кирилл, — произношу в ответ. — Аааа, Одуванчик… Да всё пучком, бать… Ты сам-то куда делся? — Я домой пошёл, — с такой интонацией странной, словно отчитываюсь, — а Феликс? — Так он в комнате. Мирославская тут водяру ему гоняла. Не буду я туда заходить, хе-хе. — А, так значит… — Фуфырла! Хули ты меня не ждёшь?! И Широкалов отклоняет. Как до меня доходит позже, последняя фраза была адресована не мне. Всё нормально. Одно гложет совесть. Нужно было спросить про драку. Ну, чем всё закончилось. Или хотя бы про то, рассказал ли Андреев Денису про ситуацию, которая случилась между нами. Нет, он бы не стал… По сути, я бы тогда сказал в своё оправдание, что этот дурак первый начал. Феликс всё знает, наутро мне будет стыдно. Мне будет чудовищно стыдно, мне будет неловко. Господи, как же мне будет стыдно в тот миг, когда я проснусь и на трезвую голову почувствую, что больше никогда не захочу выходить из дома… Нойз. Я ему ответил вообще? Ничего не помню. НОЙЗ114: «рассказывай как твои гейские успехи» МАРК СТИЛ: «Я не гей» НОЙЗ114: «я думал ты хотя бы подумал над причиной нашей ссоры, а ты опять придурок» МАРК СТИЛ: «Наверное, у меня девушка скоро появится» Вру. Чтобы отшибло память у меня. Чтобы и он перестал мне напоминать. Чтобы вообще никто никогда не знал и не узнал… * * * В субботу я встречаю Пашку Рубцова на крыльце школы. — Тоже забыл? — спрашивает у меня Пашка. — О чём забыл? — Линейка. — Какая линейка? — Тормоз, — хихикает Павел, — мы дежурим на следующей неделе. — А класснуха сегодня в школе? Вообще на ней отмечали кого-нибудь? Мне кажется, что нет. — Спросим. Сейчас поясню обо всём: обычно мы должны собираться на утреннюю линейку по субботам, где класс, который до нас дежурил, передаёт нам бейджики. Тупая традиция. Поначалу на эту линейку вообще никто не ходил, потом Валентина Михайловна начала на нас кричать, дневники собрала, говорит, что нельзя так, директор её отчитывать будет. В общем, с той поры мы всегда приходили по субботам перед роковой неделей к семи тридцати, нас распределяли на дежурные места и мы полчаса были обязаны тупо следить за происходящим, каждый на своей точке. Заходим в раздевалку — по курткам видим, что уже практически все подошли. Сначала я начинаю нервничать, ибо если все так спохватились и вспомнили, нас с Пашкой сочтут за бестолочей и пофигистов, нарисуют отметку в дневнике и будут всю неделю следить за тем, как мы дежурим. Говорю об этом Рубцову. Он, снимая с себя зимние коричневые ботинки на шнурках, отвечает: — Ты время видел? Мне кажется, все только сейчас подошли. Ну, никто не напоминал заранее, если я не ошибаюсь. — Ладно, забей. Что у нас первым? — Физика. — Печально. — Что?! Я опять забыл о чём-то? — Пашка вздрагивает. — Нет, я просто не люблю физику. — Иди в жопу, я уже переволновался. — Если ты каждый раз переживаешь о том, что забыл какое-то задание, заведи себе ежедневник. Записывай, чтобы точно не забыть. Помогает. Всегда точно помнишь, что нужно сделать и на какой день. — У тебя есть ежедневник? Да ладно? — спрашивает Рубцов так, словно ему показалось, что я про себя говорю. — Нет, — отвечаю, — я не страдаю периодической потерей памяти. — Да иди в жопу. Мы заходим в класс, который снова кипит бурей эмоций — каждая кучка что-то весело обсуждает. Мне кажется, они расслабились, потому что завтра выходной. Утром, кстати, я проснулся. Вспомнил. Сразу же решил всё это из головы своей выкинуть. Ну, потому что мне не просто стыдно стало. Я готов был просто уничтожиться от стыда. И теперь мне слишком нужно было просто не останавливаться на одной мысленной точке, а думать дальше. Вернее, не дальше, а о чём-то совершенно ином. Рубцов сразу убежал к парте Никольского. Я обернулся, чтобы подсчитать приблизительное количество секунд, через которые Рубцов вернётся ко мне. Я остановился взглядом на Романовой. Мирославской, кстати, не было. Чей это мог быть прикол, кстати? Феликс говорил, что по приколу меня поцеловал. Или на спор… Ничего не могу вспомнить. Широкалова тоже не было. Я встал из-за парты и начал ходить туда-сюда. Я даже подошёл к доске, ухватился за мел и решил нарисовать что-нибудь. Я достал телефон, обновил «Грушевую бомбу», увидел сотню непрочитанных от Нойза и вновь вышел с форума. В дверях появилась Мирославская. Она сразу посмотрела на меня, а мне неловко стало — я взгляд отвёл, посмотрел опять на Никольского, а он в это время Пашке на телефоне что-то показывал. Решил подойти поближе. Они просматривали какие-то картинки с цитатками, приколы. Мемы, иначе говоря. Никольский вообще не отреагировал, когда я подошёл. Даже экран ко мне ближе не повернул, хотя знал, что мне отсвечивает. Ну, должен был понять. Мне кажется, всегда чувствуешь, когда кто-то из-за спины подходит. Потом биологичка в класс к нам зашла. Она сама сегодня на линейку опоздала. А мы с Рубцовым даже спросить у одноклассников забыли. Либо он уже у Никольского обо всём спросил, просто мне не рассказал. На физике почти ничего интересного не происходило. Я всё хотел отключиться, наоборот на доску чаще смотрел, чтобы не думать. А мысли изнутри глодали. Самое смешное — мне не было страшно, если я представлял, что будет, если вдруг Феликс расскажет Широкалову, а тот и классу всему прожужжит. Ну, ничего удивительного не произошло бы. А чего опасаться, собственно? Что ты так смотришь на меня, Ульяна Косарева? Нашла ещё один повод, чтобы издевательски надо мной шуткануть? Что ты так смотришь на меня, Тетрадкина? Я больше не являюсь мальчиком твоей мечты? Ладно, фантазирую. Больше всего меня испугала бы реакция Феликса. Последующая. Что теперь будет? Даже не важно, будет ли он об этом кому-нибудь трындеть. Я даже предположить не могу, что будет. Потом я думал про Широкалова. Его почему-то не было. Я сначала надеялся, что он просто опоздал. Ну, заявится сейчас, в середине урока, физичка ему начнёт предъявы кидать. Замечание в дневнике черканёт. Неладное я почувствовал, уже когда на Мирославскую опять посмотрел. Она какая-то потерянная была, обеспокоенная чем-то. А подойти я никак не мог. Ну, не умею я с девчонками разговаривать. Да и зачем оно мне нужно? Вернее, нужно-то мне по одной особенной причине. А девчонкам-то толком не объяснишь. Не придумаешь действительно правдоподобный аргумент. И вот когда мы уже с физики пошли вниз, на первый, я Алексея в толпе разглядел. С другом своим он был. Не помню, из одного они класса или же нет. В общем, я затрусил сначала. Потом подойти хотел, когда они возле автомата с питьевой водой столпились. Потом наткнулся на ту девчонку, которая, видимо, со мной по телефону вчера разговаривала. Даже имя её вспомнил. Ну, вернее, в тот момент, когда она уже подошла к Лёше из восьмого класса и что-то спросила у него, а он такой отвечает: — Да я не помню, Вероника! У Юльки спроси. И я просто рядом стою — делаю вид, что мне тоже воды выпить захотелось. Лёша оборачивается, меня узнал. — Привет. — Привет, — говорю ему в ответ. И всё, тишина. Потом с Вероникой взглядами столкнулись. Она ещё так нос задрала, словно сейчас хотела что-то Лёше рассказать, и думает, стоит ли делать это при мне. — Он не дозвонился, короче, — говорит ему Вероника. — А дома был кто-нибудь? — Ну, там Катька. Мы не знаем, как у неё спросить. — Мне кажется, лучший вариант — напрямую у неё спросить. Может, на самом деле и проблемы-то никакой нет, а мы тупо мучаемся сейчас и фигней страдаем, — отвечает Лёша. — По-моему, единственный нормальный вариант, — комментирует его друг. — Жека, ты-то чё влезаешь со своим мнением тут? Ты вообще вчера загасился и даже не пришёл к нам! — начинает вопить Вероника, хлопая ресницами. Я смотрю на её глаза, пытаясь разглядеть, она так красится или просто фальшивые ресницы поверх своих приклеила. — Даже вот он был! А тебя не было! В этот момент она на меня пальцем тыкает. Так, словно даже какой-то левый чувак был на вписке Алёны Мирославской, а хороший друг Феликса на ней не был. Сразу же доходит, о чём они речь ведут. И про кого конкретно. — Да погоди ты, Новодранова, — очень тихо добавляет Лёша. — Не фамильничай. — Нужно до Кати дойти. Единственное адекватное решение. Мне кажется, всё в порядке, он просто решил поиграть в невидимку. Как и всегда. — Не надо в это во всё Катю вплетать! А если она узнает о том, что с ним что-то произошло? Она же с ума сойдёт. — Кстати, по какой причине ты так уверена, что с ним что-то произошло? — А в чём, собственно, дело? — решаю произнести я. Вероника опять странно косится на меня, словно не знает, можно ли мне доверять. — Феликса вчера видел? — Ну да, — киваю. — Он пропал, — ещё тише говорит она. — Как? Я же звонил вам, вы же сказали, что он… — Ну да, мы думали, что он в комнате. Я вообще ничего не помню уже. Не помню, когда именно он вышел… — Блять… БЛЯТЬ! Я как стоял, так и уселся там, возле автомата с водой. — В чём дело?! — оценив уровень внезапности моей реакции, разволновался Лёша. — На улицу, срочно… Я опять вскочил, и уже тогда Лёша, его друг и Вероника побежали за мной к выходу из школы. Спустя минуты три я уже валялся на снегу, потому что эта обезьяна уселась на меня и пыталась уничтожить, изображая агрессию и пытаясь выскоблить мне глаза своими ногтями с ободранным лаком. — КАКОГО ЧЁРТА ТЫ НАМ НЕ СКАЗАЛ?! КАКОГО ЧЁРТА?! — Да погоди ты, Новодранова! Он не знал! — кричал в ответ ей Лёша в то время, как они с Жекой стаскивали девушку с меня. — Идите в жопу! — взвизгнул я от досады, поднимаясь со снега и пытаясь отряхнуть задницу. — Что именно ты помнишь? Кто они вообще? Номера машины запомнил? — Нет, я пьян был, мы посрались… Я не знаю… Я вообще никого не знаю оттуда. Единственное, что помню — они как-то раз уже пытались… Они мне встретились как-то, я не знаю, чего они хотели… Ну, дебилы какие-то… Они старше… Лёша отвернулся на долю секунды. Потёр перчаткой рот, сжал губы, осмотрелся по сторонам, но никого не искал. — Кисляк, — ответил он. — Думаешь? — неуверенно прожужжала Новодранова. — А ты как будто не поняла. — Пиздец, — шепнул Жека. — Что ещё помнишь? — Пипа подошёл ко мне ближе. — Ну… Я не знаю, один из них сразу за мной погнался. Они говорили про наркотики какие-то. Про телефон. — Кисляк, — опять повторил он. — Наверное… Возможно… — добавила Новодранова. — А кто ещё-то может быть?! — Пипа, я не знаю! Где Широкалов сейчас?! Во всяком случае, нужно сначала до него дозвониться… К Катьке мы не пойдём… Нужно с Денисом поговорить… Этот низкорослый худощавый парнишка с покрасневшим на морозе кончиком носа без особого интереса наблюдал за всеми, а на самом же деле словно всматривался в лица и пытался понять, с чего сейчас лучше начать и какими путями можно приблизиться к истине. — Блять… — Вероника плюхнулась в снег. Её начало трясти. — Ну чего ты? — шепнул Лёша. — Ничего… Блять… Широкалов рассказывал, что Толян… Что они с его другом недавно… В общем, убили они кого-то… Якобы суд будет… — И чем это нам поможет? — Феликс… Феликс… Ничем… Вероника продолжала ёрзать задницей по снегу и стучать ботинками. — Тебе нужно рассказать Юле. — Она готовится к матану… Она… Она чем поможет-то? Сам потом ей расскажешь. — Иди, пожалуйста, обратно. Расскажи Юле обо всём. — Нахуй, Пипа? — Новодранова… Ты ничем сейчас не поможешь. Просто расскажи Юле. Просто вернись в школу, хорошо? Вероника плюнула, встала, огрызнулась ещё раз на нас на всех и, развернувшись, побрела к школе. Она шла таким размеренным медленным шагом, разгребая ботинками себе дорогу, а потом, когда уже вышла на протоптанную тропинку, ускорилась, а потом вообще побежала вперед. Больше я на неё не смотрел, потому что меня отвлёк Пипа. — Широкалов у Купеческого сейчас. — А откуда… А почему ты ей не сказал… — ответил я, вновь оборачиваясь на исчезающую за школьными дверями женоподобную ворчливую обезьяну. — Веронике мы больше не доверяем… Да мы вообще никому не доверяем теперь… Не суть, просто сейчас тебе нужно с Широкаловым встретиться… Расскажешь ему? — Естественно, — ответил я. Ответил так, словно это было просто очевидно, потому что мне хотелось показать, что я хочу сделать всё, что будет в моих силах. — Капец, да? — спросил Лёша у Женьки. Так, словно он вообще не понимал, что происходит. Жека закурил и просто смотрел на него. Он дал ещё одну сигарету ему. Дал ещё одну сигарету мне. Мы просто стояли, меня немного пошатывало, пусть я и пытался держаться. — Зачем Вероника… Рассказала про Толяна… — Она про Молодёжку говорила. Про Брилюкова, — ответил Женя. — Я понял… Я имею в виду… Она не могла просто так об этом вспомнить… Зачем она это вообще вспомнила? — Блять, — прошептал Женя в ответ. Эти размеренные вдохи и выдохи парней пугали меня, но мне нельзя было расслабляться, мне нельзя было испытывать страх. Мы стояли, прослушав школьный звонок, и я отчётливо помнил, что моя сумка осталась на попечении Пашки Рубцова, и в этот момент, зажав сигарету губами, я обеими руками старался вытянуть свой мобильник из кармана чёртовых узких брюк. Я отправил Паше сообщение, чтобы он на всякий пожарный потом мог мою сумку прихватить. — Я не пойду на уроки, — выдохнул я. Парней всё это не впечатлило, и я понимал, почему — они ведь постоянно прогуливали. А для меня это было чем-то вроде нарушения собственных принципов. Я почти никогда не пропускал занятия. Холод обжигал мои щёки, я вернулся в раздевалку и быстро схватил куртку. А затем понёсся на всех ветрах к Купеческому, на ходу проверяя, остался ли у меня на всякий случай номер Широкалова, смогу ли я ему позвонить, если сейчас его не обнаружу. И я его обнаружил, за углом магазина. Сначала думал, что он куда-нибудь удрал, а он с сижкой в руке просто за угол спрятался, высоченный такой и лохматый, как и всегда, и тоже в телефон смотрел, искал в нём что-то, пальцами своими пытался в нужные клавиши попадать, напоминая сейчас какого-то задрота телефонного, смахивающего на меня. Или старикашку, которого вообще впервые в жизни с телефоном познакомили. Все мы в определенные моменты жизни на кого-то смахиваем. Я хотел чувствовать себя Шерлоком, который расследует похищение чего-то слишком важного для этого маленького городка, потому что он дышал только Феликсом. Потому что мною и прочими форумскими задротами город никогда не жил. Все мы прятались по своим домам после школы. Все мы жили в своих конурах, выползая из них только по надобности. А Феликс жил на этих улицах. Он и предположить не мог, что в интернете жизнь — допустим, по моим ощущениям — куда интереснее. Город дышал им, а теперь ему не хватало воздуха. И я мечтал вернуть всё на свои места. Я мечтал решить эту проблему только ради того, чтобы никто не был сбит с толку. Я хотел бы, чтобы всё текло своим чередом, как и раньше. — Кира, — вместо приветствия басом бросил Широкалов. — Кира? — ответил я, не здороваясь тоже. — Да… Позвони и спроси про Мишаню. Она поймёт. И трубку мне дай лучше. — Без проблем, — ответил я, рыская в телефоне в поисках номера Киры, — Лёша уже обо всём рассказал? — Написал сообщение. Я чувствовал свою вину перед Широкаловым. Мне было стыдно, что вчера я даже не заикнулся про разборку, свидетелем которой я стал. Я смотрел на него — в эти маленькие глаза, на этот нос, занимающий половину лица, на эту длинную растрёпанную чёлку, косо выглядывающую из-под его огромного капюшона. И потом я опять думал, что зря сейчас жалею себя, перебирая оправдательные факты в своей глупенькой головушке в то время, как Широкалов пытался объяснить моей соседке, что произошло. Денис болтал с Кирой около трёх минут, пока я задумчиво расчищал снег ботинками, пытаясь чертить глупые символы. Потом он что-то непонятное бросил в конце и отклонил вызов. — Ну что? — Я к Мишане поеду. — Удалось что-нибудь узнать? — Нет. — А что теперь будет? — Что теперь будет?! — взъелся на меня Широкалов, чуть было не плюнув случайно мне в лицо, но запачкав слюной мой мобильник. — Ты спрашиваешь у меня, что теперь будет?! Ты думаешь, я об этом знаю? Что за идиотские вопросы? Как я могу об этом знать? Что, блять, за дебильные вопросы, бать?! Нахера ты спрашиваешь так, словно я всё наперёд знаю, а?! Он впервые был со мной таким — агрессивным не в шутку, агрессивным по-серьёзному. — Ну… — Что — ну? Я не знаю! Ты, блять, дебил, который промолчал обо всём! А я, блять, дебил, который его просрал! Мы оба — дебилы! И я нихуя не знаю, Одуванчик! — орал Широкалов, прижав обе руки к карманам, словно чувствуя, что выходит из себя, и пытаясь хотя бы как-то усмирить свои внезапные порывы матерного ужаса. — И что теперь? Я продолжал задавать идиотские вопросы. Он опять закурил. — Я не знаю. Иди на уроки. — Никуда я не пойду, — выдохнул я, опершись спиной о кирпичную стену Купеческого. — Долбоёб ты, Одуванчик. Прости. Широкалов плюнул себе под ноги. — Я знаю. Прости. Это было так не в тему, так наигранно — словно я пытаюсь помочь, но не по-настоящему, а так, словно я пытаюсь привлечь внимание своим сочувствием и желанием угодить. И мне было противно от этого всего. И я решил действовать спонтанно. Искать пути решения спонтанно. Никого не слушая. — Мы придумаем, что делать дальше, хорошо? Я позвоню тебе. Широкалов просто продолжал смотреть себе под ноги и ничего не ответил. А я помчался к Кате. Не знаю, зачем. Спонтанно и никого не слушая. Она моментально ответила на вызов. И когда я уже подбегал к дому, она выбежала из подъезда. Опять в этом домашнем халатике и… в странных красных прядках поверх тёмных кудрявых волос. Покрасилась. — Домой, — шепнул я, и потом добавил, — если, конечно, дома никого нет, ведь… И уже тогда она взяла меня за руку. И уже тогда мы за руку побежали вверх по подъездным лестницам. И уже тогда мы остановились на её площадке. Она предварительно зачем-то заперла дверь. Я сам не понимал, зачем — ведь она, получается, на секунду вышла. Да не суть. Она моментально открыла дверь, и мы вбежали в квартиру. Я остановился. Она смотрела на меня. Бледная, как первый снег. Мы слишком давно не виделись, но я вообще не мог сейчас думать об этом. Я выдохнул перед тем, как начать этот разговор. — Твой брат ночевал дома? — Нет, — ответила она. Так, словно для неё это было в порядке вещей. Феликс иногда просто не приходил домой. Очень часто, как я понял позже. — Слушай, мы его найдём. Кажется, он просто загулялся. Просто я не знаю, где его искать. — В смысле? Я знаю, что бывает в то время, когда Катя выходит из себя. Я вновь поперхнулся от волнения. — Всё нормально. Просто… Я не знаю, Катя. — В смысле? В каком смысле?! — Ты же знаешь, он иногда сходит с ума. Он куда-то пропадает. Но он вернётся, да, — отчаянно кивал головой я, пытаясь всякими способами удержать в себе волнение. Следующий час прошёл приблизительно так: я сдался. Я сдался и рассказал ей. Нет, конечно, не во всех подробностях. Я вообще умолчал о машине. Я вообще умолчал о том, что я был виновником всей этой ситуации. Катя просто сидела, а потом начала рыдать. Мы просто сидели на кровати в комнате её родителей. Она просто рыдала, а я обнимал её со спины и нервно мял зубами губы. Катя начала грызть ногти. Феликс тоже так делает. Феликс. Феликс. Феликс. За что зацепиться? Где искать? Что делать? — Короче говоря, мне нужно знать… Возможно, он о ком-то рассказывал? Ну, знаешь, я имею в виду, что… — Нет, ты же мог об этом догадаться, — ответила Катя. — Ладно… Социальные сети… Взломать профиль… Прочитать последние сообщения, — я с досады облизнулся, на одну секунду подумав о том, что мог бы прочитать что-то в его профиле о себе, но тут же хотел ударить себя по голове, потому что это было бы самой последней вещью из всех, которые могли бы нам сейчас как-то помочь. — У него нет странички… Мама… Боже… Господи… — Тише… Тише… Тихо… А его друзья? — Друзья? — Ну… Да… — Я… Я не знаю, они все друг на друга похожи, он не рассказывал… Я не замечала… Я не знаю… Хотя… Катя вскочила и побежала за пределы спальни. Я метнулся за ней, и уже когда мы забежали в её комнату, она принялась рыскать в своей ученической тумбочке, второпях выкидывая из ящиков свои курсачи, учебники и тетрадки с лекциями. Она нашла какой-то блокнот, открыла первую страницу с конца и начала читать: — Пипа… Денчик… Номера есть… — Тааак, — я выхватил у неё блокнот и вытащил из кармана мобильник, — вот этот номер я знаю… Подожди, номер Широкалова… Он у меня и без того есть… Я не знаю, что это даст… Это же ничего не даст… Так… А что это вообще и зачем это? Я странно покосился на блокнот. Затем — на неё. — Ну, когда Феликс не появляется дома в течение длительного времени, обычно я звоню его друзьям. — Ладно… Так… Катька сидела возле меня, нервно накручивая на палец прядь волос. — Зачем ты покрасилась? — А что? — Ничего. Нужно позвонить. Первым делом я набрал Широкалову. Не знаю, зачем. Он вновь начал на меня орать и объяснять, что ещё ничего не прояснилось. Катя всё это время сидела подле меня, а я искренне молился, чтобы Денис по телефону ничего лишнего не рассказал, она ведь всё слышала. И вот уже когда он начал объяснять, что именно хочет сейчас рассказать Мишане, так как ещё не доехал до него, я отклонил вызов, потому что испугался, что Катька будет излишне проинформирована. Затем я набрал номер Пипы. Он оказался на уроке, но якобы отпросился с него в туалет, потому что подумал, что раз ему кто-то сейчас звонит, то это определенно касается Андреева. Я его разочаровал тем, что вообще ничего не узнал. В это время Катька понеслась куда-то в другую комнату, я не стал оглядываться и продолжал объяснять Пипе, что Широкалов сейчас встретится с нужными людьми и всё будет в порядке. Всё это время мелькала раздражающая меня мысль. Когда я подумал о том, что сейчас серьёзно веду какое-то расследование, звоню его друзьям и успокаиваю каждого, я почувствовал себя кем-то слишком важным и действительно необходимым им всем. И я мысленно возгордился собой, потому что чувствовал прямую зависимость людей от себя хотя бы потому, что тесно знаком с Кирой, с помощью которой Широкалов сейчас навёл связи на нужных людей. И в тот момент я решил ударить себе по лицу — просто въебать (!), потому что об этом думать было вот совершенно нельзя, потому что я жалок и ничтожен, если успеваю гордиться собой в то время, когда нужно беспокоиться о местонахождении и состоянии Феликса. Глупый дебил. Идиот. Я встал с коленок и развернулся в тот момент, когда Катька неслась по коридору с ножом в руках. — Блять! — завопил я и бросился к ней навстречу, чтобы вырвать к чертям собачьим нож, чтобы дать ей по голове, чтобы объяснить ей, что она ничего этим не исправит. — Да успокойся! — ответила Катька. — Я в здравом уме. Отдай нож. — Нет. Я тебя знаю. Она выдохнула, потёрла глаза и сказала: — Хорошо. Пойдём. Мы переместились в комнату Феликса. Господи, с неё и нужно было начинать. Я моментально зачем-то полез в его шкаф. Она ошарашенно смотрела на меня в ту минуту, как я разгребал его толстовки и джинсы. — Кирилл, — позвала меня Катька. — Что? Я обернулся. Она сидела возле компьютерного стола. Возле тумбочки. — По-другому не выйдет. Он меня убьёт за это. Но блин, ключ он повсюду таскает с собой. — Что? Я ни черта не понимал. Она принялась взламывать самый последний запертый ящик. — Что там? — я вздрогнул и приблизился, вновь опускаясь на коленки. — Знаю одно: я труп. Уже сейчас… — это звучало так, словно Катя пыталась смириться с очевидными и непоправимыми последствиями. — Что там?! Мы взломали этот ящик. Она вытащила его наружу. Тетрадки какие-то. Листочки. Перевернула ящик и высыпала всё содержимое на пол. — Больше всего опасалась, что здесь он прячет наркоту, — тихо произнесла она. Я схватил первые попавшиеся в руки листы. «Тихо лежу, чтобы никто из домочадцев не узнал, что я еще не сплю. Я подсела на Explosive Large Eggs. Слушаю и слушаю. Написать Кириллу не успела, да и ладно. Но я и представить себе не могла, что он слушает такую взрывную музыку. Смесь индастриала и альтернативы. Мне очень нравится. Да, кстати, Марк Стил — их гитарист…» — БЛЯТЬ! Блять… Какого чёрта… Кто это писал… — Что? — КТО ЭТО ПИСАЛ?! Об этой группе в нашем захолустье никто не знает! Есть только один Кирилл, который слушает эту группу! Кто это писал?! Писала девушка… Феликс не мог писать от лица девушки… Кто это писал?! Я вскочил. Мои руки бешено тряслись. Я подошёл к шкафу и просто начал стучаться головой об дверцу. — Что писал? Катя подошла ближе и выхватила из моих рук листок. Я развернулся, отнял листок и просто начал его рвать. Она не должна узнать. Я порвал его в клочья. Я сел на пол. Я качался из стороны в сторону. Я закрыл лицо руками. Марк Стил. Марк Стил… Там было слово «Кирилл». Там было моё имя. И мой ник. Откуда. Феликс. Знает. Сука, он знает всё. Он знает всё. Тогда… Тогда… — Катя… Его же… Его же нет в социальных сетях! Ты же говорила… Но, может быть, он просто бродит по форумам… — Он вообще не подходит к компьютеру. Здесь я уроки учу. Он всё равно только спать домой заваливается. Ах… Ну да… Если бы он обо всём знал, он бы так не опешил вчера… Или он всё знает… Или он просто играет… Или он разыгрывает меня… Разыгрывает всех нас… Я опять метнулся к этим листам. Схватил ещё один, похожий. «Только что вернулась домой. Сейчас немного прогулялась с Пипой. Конечно, нельзя так сразу делать выводы, но он кажется мне самым адекватным из всей Андреевской шайки. Пипа какой-то другой. То есть, несмотря на то, что он курит и водится вместе с этими дураками, с ним вполне можно поговорить — почти на любую тему...» — Катя… Кто это писал? Кто это мог писать? О ком речь? От чьего лица речь вообще?! Мои руки тряслись. Я вообще забыл сейчас о том, что с Феликсом может случиться беда. Или уже случилась… Господи, как же сложно было сейчас заставить себя думать о чём-то другом… — Я не знаю! — Откуда это? — Без понятия, — отвечала Катька. Я просто упал на пол и начал биться затылком об ковёр. — Есть ещё кое-что… Подожди… Вроде, она… — Что это? Мне казалось, что я теряю сознание. Я уже ничего не соображал. Катя открыла какую-то тетрадку. — Он точно меня убьёт за это… Точно убьёт… — Что это? — повторил я. — Стой, подожди, дай мне ещё почитать вот это… Катя огрела меня по рукам в тот момент, когда я потянулся к остальным листочкам. — Блять, Катя, это вопрос жизни и смерти… Это… Она взяла меня за шею со стороны затылка и ткнула носом в тетрадку, которую держала сейчас в руках. — Вот это сейчас куда важнее. Он сюда то и дело что-то записывал. — А здесь что? Я уже не знаю, что может меня удивить больше, чем… Блять… Ты понимаешь, там про меня было написано! Про меня! Об этом никто не мог знать! Кто это писал? Никто не мог знать то, что там было написано! — Это не важно, Кирилл! Успокойся! Или выметайся отсюда! Мне не важно, что там кто про тебя писал, понимаешь? Это вообще не важно! Я вжался в спинку его раскладного дивана, когда мы принялись изучать тетрадку, оказавшуюся у неё в руках. Я сначала не хотел смотреть. Я боялся на что-то наткнуться. Я смотрел по сторонам, делал всё возможное, чтобы не читать целиком. Буквы размывались. Я боялся сконцентрировать взгляд хотя бы даже на первой странице. Потом невольно начал читать вместе с ней.