Лежать и просто ждать весну

Это было внезапно и странно, потому что звонить не пришлось. Пашка Выдра позвонил в ту же секунду, когда они только готовились нажать на изображение зеленой светящейся телефонной трубки. — Бери! — Нет!.. Нет… Я… — Кирилл, из нас ты один обладаешь голосом парня, какой бы трусливой стервой ты по своей натуре ни был! — Я… Блин, знаешь, Кать?! Я как девчонка говорю! Вот меня даже пару раз путали с девчонкой, когда я долго не стригся и в капюшоне ходил! Пока Одуванчиков пытался поспорить с Катей, Выдра сбросил вызов. — Ну приехали… Боже… А я на тебя понадеялась… Вот же дура-то… Такой шанс упустили, — затараторила Катька. Кирилл ещё раз обернулся, потому что всё равно опасался, что Толян может быть где-то рядом. И тут внезапность: сразу два сообщения. ПАВЕЛ: «Толян ты совсем дебил? Ты нахера поехал туда?» ПАВЕЛ: «Дуй на Пролетарку» Катя читала вместе с Одуванчиком. — Так… Слушай… Нужно ответить что-нибудь… Что мы ответим? Нельзя молчать. Нужно ответить раньше, чем Толян каким-то макаром сообщит им, что телефон мы стащили. — Пиши… Пиши, значит… Аааа… Дай мне телефон. Кирилл без особых сопротивлений просто отдал ей мобильник. — Ну? — Одуванчик наблюдал за тем, как Катя бездействует. Ну, точнее, очень долго думает о том, что можно написать. — Я не знаю. Я… Слушай, сколько вообще домов на Пролетарке? — Там… Несколько многоквартирников. Это же к центру ближе. И Остановка рядом с домами. — Слушай, такое чувство, словно… Открой-ка записи. Кирилл послушно полез в свой телефон, в раздел фото. Он открыл самые первые страницы записей Феликса. — «Пролетарская 43, третий подъезд». Пишет, что это место связано с Синицей. — Слушай, оно или не оно? Как узнать? — Была — не была. Давай спросим. ТОЛЯН ХМУРЫЙ: «43 дом 3 падик?» ПАВЕЛ: «ну да» ТОЛЯН ХМУРЫЙ: «нет времени объяснять. надо его отпускать» Последнее сообщение набирал Кирилл, и тут Катя завопила: — Нееет, стооой! Очень неубедительно! Она вновь выхватила телефон и дописала сама. ТОЛЯН ХМУРЫЙ: «готовьтесь сваливать и ждите меня. мы договорились. я ща за ним приеду» — Вот, — выдохнула Катя. — И всё? Ты думаешь, что это спасёт ситуацию? — Думаю, что да. Выдра молчал. — Надо ехать. — Или звоним Широкалову? Пипа… — Они разберутся. Нужно ехать. — На такси денег больше нет. — Есть какой-нибудь запасной вариант? — Хм… Маринка? Марина тут же пригнала вместе с Кирой, оставив ребятам на ожидание всего минут десять. Они, как позже выяснилось, просто просиживали сидения в автомобильном салоне возле дома Одуванчикова и Киры, слушая музыку и не зная, чем можно было бы сейчас заняться. — Зачем такой срочняк? — спросила Кира, когда Катя, влезая в салон, хлопнула дверцей и откинулась головой на спинку кресла. — Когда всё это закончится, мы… Мы обязательно расскажем вам. — Да чего врать-то сейчас, Кать? — спросил у девушки Одуванчиков, сидящий с левой стороны от нее. — Ну. Да. Мы потеряли Феликса и нам нужно его найти, — ответила Катя. — Где потеряли? — решила поинтересоваться Маринка, сталкиваясь взглядом через переднее зеркало салона с Андреевской сестрой. — Кажется, на Пролетарке. Девчонки, а у вас есть с собой какие-нибудь дезодоранты, освежители воздуха или просто какие-нибудь… Боже, окей. Мы едем к дому, где, должно быть, именно сейчас какая-то компания держит Феликса в заложниках. Мы не знаем квартиры… — Ну, есть вообще баллончик, вроде как перцовый, Сергей оставил. И самый обычный дезик, — Кира указала взглядом на небольшой шкафчик с запаской между передними и задними сидениями, — только я не помню, какой из них, потому что люблю сдирать обёртки. — Мы можем узнать квартиру, если я сейчас напишу от лица Толяна, что он забыл номер квартиры или что ему нужно позвонить в домофон, чтобы… — От лица кого? — переспросила Кира. — Ещё одно неожиданное приключение. У нас с собой телефон, который мы спёрли у одного из этих парней. — Оу… Так… А мы-то каким образом помочь вам сможем? — Просто оставайтесь в машине… И в случае чего мы обязательно подадим вам знак. ТОЛЯН ХМУРЫЙ: «Чувак, прости. кажется, я забыл номер квартиры на Пролетарс… — Стой! Стоять! Тупица… Давай телефон сюда… — Но почему? — ответил Кирилл, стирая сообщение. — Потому что никакой Кисляк и никакой Толян Хмурый сроду бы так не написали! Они выбежали из машины. Пробежались взглядом по пятиэтажке из серого кирпича. По старым деревянным окнам. Должно быть, бывшее общежитие. Катя наткнулась на табличку с цифрой «43» и вот уже тогда более уверенно повела Одуванчикова за руку к третьему подъезду. ТОЛЯН ХМУРЫЙ: «кв какая? у домофона я» — А теперь встань чуть ближе ко мне, Кирилл… Они могут проверить из окна… ПАВЕЛ: «Чухан сейчас спустится откроет тебе» — Киира! — крикнул Кирилл, начав очень ярко жестикулировать, чтобы девушки обратили на него внимание. Кира с Мариной выбежали из машины. — Так, сейчас выйдет парень… Не важно, кто он будет, на него надо… Я… И тут домофон пиликает, а в дверях появляется низкого роста худощавый парень с глазами на пол лица и с татуировками, плавно переходящими с запястий на пальцы на обеих руках. Он не ожидает ничего плохого, напротив — словно был готов встретить своего товарища, в полностью расслабленном состоянии. Ребята задумчиво и в самый первый миг трусливо смотрят на его дрищавую физиономию, и он, обернувшись, готовится что-то крикнуть в подъезд, и тут Одуванчиков замечает чуть приоткрытую дверь на первом этаже. Когда парень открывает рот, Кирилл вдруг набрасывается на него. Маленький Кирилл. И с глазами по пять копеек стоит взрослая студентка Кира, которая постоянно опасается за его самочувствие и видит в Одуванчике лишь беззащитного ребенка. Кирилл, отпихиваясь от него руками, пытается закрыть ему рот — парень принимается мычать и кусать его пальцы, в этот момент Кира с Мариной приходят в себя и принимаются тащить его прямо к машине, а потом Катя вновь чуть слышно пищит: — Нет! Они увидят из окна! Вон туда нужно, вниз, к подвальным лестницам! Проверьте, есть ли у него домофонный ключ! Кира принимается обыскивать мальца, щупая карманы на его узких джинсах — он пытается драться, но Марина стоит и держит его за волосы. — Где Феликс?! — осторожно спрашивает Катя. — Да всё нормально уже… Да ребят… Успокойтесь, чё вы… Никто никого не держит… Всё нормально… — Где он? — Ребят, вот вы сейчас только хуже сделаете. Кисляк понял, что нет от него никакого толку, а теперь вы решаете огня в масло подлить! Я говорю, спокойно домой езжайте. Не совершайте глупостей. В этот самый момент Катя оглядывается, замечая, что Кирилл отсутствует. — Стоп. — Что? — отвечает Марина. Они не обнаружили у парня ни ключей, ни телефона — скорей всего, он остался в квартире — и Марина уже не знала, есть ли смысл вообще держать его. — Где Кирилл? — Ваш дружок внутрь прошёл, — татуированный Чухан отвечает так, словно собирается посодействовать девушкам. Как же глупо с его стороны… — Там… много народа? — Нет, почти никого… — Кирилл… Боже, а как теперь открыть дверь? — Ну, звонить обратно… — предложил Чухан. — Нет, стоять, пока не вариант вообще, — Кира вновь ухватила парня за руку, подозревая, что он может что-то замышлять. — Спокойно, спокойно… Я говорю, толку от того, что вы меня сейчас здесь держите, вообще никакого нет… А если ваш пятиклассник сейчас заявится туда, Кисляк разозлится, говорю же… — Зачем он ушел? Почему без нас? — кусая губы, тихо ругалась себе под нос Катя. — Может, он подумал, что мы следуем за ним? — усмехнулась Кира. — Нет… — ответила Катя девушкам, — он… Он просто хочет поиграть в героя… — Герой Одуванчиков… В этот момент татуированный Чухан заметил, что Кира ослабила хватку, а Марина и без того успокоилась, продолжая всего лишь держать его за капюшон, потому что, скорей всего, брезгала прикасаться к неумытому Кисляковскому бандюге. И он сначала какое-то время молчал, притворившись, что точно никуда не денется. А потом как дёрнулся и решил было бежать вперед по лестнице, ведущей из холодного подвала в объятья вечерней, свежей улицы. Но Марина вовремя подловила его за волосы, сильно потянув на себя, а Кира сразу же ухватилась за баллончик и давай прыскать ему в лицо. Он упал на ступени и начал тереть глаза руками, а потом — драться с воздухом, потому что уже не мог разглядеть девушек. Катю вообще эта резкость событий не тронула. Она смотрела на Чухана так, словно всё идёт по плану. Словно всё так и должно было быть. Её дико смущало то, что Кирилл зашёл сам. Что Кирилл не стал её дожидаться. Она достала из сумки мобильник и вертела его в холодных пальцах. Думала о том, что сейчас ей очень хотелось бы позвонить Одуванчикову. Но она боялась случайно спалить его входящим вызовом на телефоне. Она подошла к подъезду. Дотронулась рукой до бордовой металлической двери и немного поскребла по ней пальцами, пытаясь оставить следы на примерзшей снежной ледышке. — Кирилл, — сказала вдруг она. Надеясь, что он может сейчас её услышать. Он же, чёрт возьми, самый обычный трус. Он сейчас, должно быть, зашёл в подъезд, а потом — испугался. А потом убежал куда-нибудь на пятый этаж, забрался по лестнице и остался на чердаке, чтобы никто не заметил его поражения. Его позора. Нет, он определенно не мог сейчас оставить Катю здесь, оставить девчонок здесь и просто уйти в квартиру. А если… Нет, если бы что-то случилось, он бы мог подать знак… Если бы только у него не отобрали телефон. Марина с Кирой замешкались в тот момент, когда Чухан без всяких проблем открыл глаза и попытался оттолкнуть одну из них, так как оставался позади. Но Кира вовремя обернулась и дала ему ногой в пах, а тот с печальным стоном отъехал в сторону и приземлился на колени. — Именно в такой позе ты должен стоять перед нами теперь, — довольно хмыкнула Кира. — Стой, слушай… Почему он глаза открыл? Это… это был дезик, а перцовый у тебя? — Мне показалось, что ты оба забирала. Разве нет? — Оу… Кать, слушай, вы же не… — Я не видела второй… Вы же последними из машины выходили… Я… — Может, Кирилл утащил? — предположила Маринка. — Возможно… Так, лучше проверьте в машине… — А бессмысленно проверять, потому что я доставала последний, там больше ничего не было… Боже, надеюсь, он у Кирилла. Он ему поможет, — ответила блондинка. * * * Кирилл выдохнул и приоткрыл дверь. Тишина. Запах сигарет. Паника. Конечно, можно снова отойти, спуститься к железной двери и перевести дух. Выдохнуть и вновь подняться. Только вот он боялся, что парни хватятся своего Чухана и выбегут в подъезд. И тогда вообще ничего не выйдет. Кирилл подумал о Кире, о своей любимой соседке-подружке. Подумал о Маринке. Подумал о Кате, и у него опять свело живот. Он вспомнил, что сегодня даже не обедал. Он распахнул дверь чуть шире. Всё боялся, что она издаст скрип. Увидел, что квартира по планировке очень смахивает на старое место жительства его бабушки. Где-то глубоко в подсознании на какой-то момент ему стало от этого спокойно. А потом он услышал какое-то шебуршание со стороны, как он понимал, кухни. И один из баллончиков, который он стырил из бардачка Маринкиной машины, чуть было не лопнул в его, казалось бы, фарфоровой хватке. Кирилл шагнул вперед. Он хотел сразу двинуться на кухню. Но первым делом посмотрел в зал и, выдохнув, понял, что там точно никого нет. С этого ракурса зал можно было разглядеть целиком. Он хотел сразу забежать в зал и проверить всю квартиру. Замешкался в прихожей, а потом всё-таки перешагнул вперед и прошёл в комнату. Всё, как он и предполагал: есть ниша, которая так же была в квартире его бабушки, и ещё одна жилая комната. Все эти дома старой постройки, все они по планировке были похожи друг на друга. И вот уже тогда, когда он почувствовал, что за ним сейчас могут следить, он обернулся и услышал, что в кухне на самом деле находился, скорей всего, один человек. На случай, если никто не притаился за стеной или не находился в нише, либо в другой комнате. И когда он заметил человека, стоящего спиной, тот человек вдруг услышал шорох и развернулся. Он увидел Одуванчикова. Кирилл быстро спрятал баллончик в задний карман джинсов, на всякий случай проверив, что он точно не вылетит, и двинулся вперед. — Ты чё здесь забыл?! — сказал он. Даже не удивился. Он вёл себя так, будто бы сейчас вжился в роль начальника — разговаривал со своим подчинённым и устроил допрос. Он был таким, каким был всегда. В своём импозантно-раздражающем виде. Кисляк был таким, как и прежде. Казалось, что у него нет лица, а вместо глаз и рта какие-то непонятные вмятины, потому что они были очень маленькими, если соотнести их с большой тыквой на месте Кисляковской головы. Скорее всего, за исключением носа, потому что на нём красовалась бордовая полоска шрама, которая визуально его увеличивала. Кисляк был практически лысый, коротко стриженный. Кирилл понимал, что деваться ему сейчас было некуда, и он двинулся вперед. И тогда Кисляк снова сказал: — Чувак, лучше свали по-хорошему. Кирилл вновь сделал шаг вперед. — Чувак, лучше вали именно сейчас, — вновь повторил Кисляк и схватил лежащий на столе раскладной нож. Кирилл нервно сглотнул и начал в испуге вертеться из стороны в сторону. Ужас пополз вверх по коленкам, и тогда он начал отступать, стараясь нащупать баллончик, а на деле — просто похлопывал себя по заднице, чтобы Кисляк ничего не заподозрил. Амбал двинулся вперед, и тогда Кирилл попятился к прихожей. — Вали отсюда и дверь закрой! — вновь повторил Кисляк. Кажется, Кириллу сыграла на пользу его привычная показушная трусливость, поскольку парень немного успокоился. Одуванчиков только одного не понимал — он серьезно сейчас готов был сбежать или всё-таки заставлял себя играть роль глупого школьника, случайно забежавшего в чужую квартиру? В самый последний миг он психанул и всё-таки забежал в комнату. Мгновением ранее он подумал, что если сейчас на самом деле выбежит из квартиры и поддастся манёврам Кисляка, он предаст не только Феликса и себя. Он предаст ещё и Киру с Маринкой, которые, должно быть, верят в него. Предаст Катю. Предаст Широкалова и Пипу, который, вообще неизвестно, в каком сейчас состоянии и где находится. Кирилл побежал в зал и потом просто уперся спиной в шкаф со стеклянными дверцами. За ними находились какие-то наборы посуды. Кирилл пошатнулся, ощущая за спиной вибрации стекла. Дверцы могли просто не выдержать его веса, и лопнуть, и разбиться. Кисляк приблизился к нему, и вот уже тогда Кирилл открыл дверцу и, вспомнив безумное поведение Кати в прошлых месяцах, схватил большую кастрюлю и запустил ею в приближающегося Кисляка. Сначала ему было страшно, потом вдруг стало весело, так как кастрюля, подлетев к его голове, со звоном зарядила по макушке, а потом покружилась возле ее основания и чуть было не опустилась ему на голову. Это было дикое счастье. Но Кисляк, озверев, бросился на него с ножом, тогда Кирилл сначала побежал по направлению к балкону, опасаясь того, что если сейчас его серьезно зарежут здесь, он вообще никаким образом не поможет, и дело было уже не в его героических, как он того хотел, поступках: дело касалось его жизни и жизни Андреева. Он хотел было сразу разбить дверь и выпрыгнуть вниз. С первого этажа прыгать, как он думал, было бы не так больно, тем более — на снег. В этот момент он почувствовал резкую боль, изначально обернувшуюся шоковым состоянием. Он посмотрел себе на руку и обнаружил, что Кисляк, вспоров толстовку, проехался ножом по его руке. Кирилл ухватился за руку. Выть от боли было некогда. Он зашипел практически неслышно. Сразу развернулся, и вот уже тогда понял, что он не успеет, и он запрыгнул на рядом стоящий стол, снёс ногой небольшую плазму, пробежав по тумбе, на которой она до того времени стояла, бросился по креслам вперед и вновь очутился на кухне. Не было времени. Никакого времени. Одуванчиков выбежал на кухню. Он понимал, что оглядываться нельзя. И в то же время он почувствовал, что толстовка не совсем прикрывает его задницу, что Кисляк может заметить, что Кирилл не с пустыми руками заявился в их логово. И вот тогда Кирилл рукой уже зацепился за карман, потому что понял, что действовать можно только сейчас. Потеряв равновесие на бегу, он зацепился ногой за лежащий на кухне ковёр. Проехался по кухонному полу, падая и немного отгибая край ковра. Уже тогда он заметил, что в кухонном помещении есть что-то типа подпольной двери, что-то типа подвала. И в тот момент, когда Одуванчикову нужно было быстрее действовать и вынимать баллончик, он сильнее отодвинул подошвой ботинок край ковра, заметив, что замка на этой деревянной дверце нет. Кисляк опять готовился наброситься. На лету снимая колпачок, Одуванчиков нажал на фиксируемую кнопку спрея, направив его в сторону ошалевшего Кисляка. Тот моментально завопил и рухнул на пол, роняя раскладной нож. Кирилл, испугавшись, ногой двинул по ножу, чтобы он отлетел дальше, по коридору, и остался где-то в прихожей. Он пнул Кисляка, ощутив свою независимость, ощутив свою смелость. Он едва мог полагать, что сегодня всё-таки его день. Он выдохнул, сердце бешено билось в груди. Он просто начал пинать его ногами, пихать из стороны в сторону. Ему захотелось отомстить за Феликса. Ему захотелось отомстить за то, что такие, как он, продолжают существовать. Он боялся, что сейчас может просто не остановиться, но Кисляк продолжал, сопротивляясь, пытаться отпихивать его в сторону и пинать ногами в ответ. Кирилл всё двигал ковёр ближе к стене, и вот уже когда деревянная дверца полностью оказалась перед его глазами — он ухватился за металлическую выпуклую ручку и поднял её. Одуванчиков с облегчением вздохнул, увидев, что помещение, по сути, довольно глубокое для небольшого домашнего склада. Что в этом подвале можно спрятаться даже человеку. До него не сразу дошло, по какой причине вообще он здесь есть. Потом додумался, что квартира находится на первом этаже, и что подвалы в некоторых многоквартирниках старой постройки находились прямо в полу, чтобы хранить запасы на зиму — маринованные овощи, мешки картошки, соки собственного приготовления и прочую лабуду. И в то время, как Кисляк бешено размахивал руками, готовясь отомстить или хотя бы противостоять его неизвестно с какой стороны проявившимся бы следующим нападкам, другой рукой протирая глаза, Кирилл начал спихивать его в этот подвал. Когда Кисляк уже оказался внизу, Одуванчиков облегченно выдохнул, а потом ему стало не по себе. В этот момент Кирилл подумал, что совершил ошибку, потому что он мог бы просто оставить Кисляка без глаз. И он опасался не столько за себя, думая о том, что сейчас на квартиру могут пригнать его друзья, но и за это лживое существо, пускай они были с Одуванчиковым не особо знакомы и пускай он сделал столько гадостей Феликсу просто за то, что Андреев что-то о нём знал. Кирилл подумал, что поступает неправильно. Он моментально начал искать любую посуду, которую можно было бы наполнить водой. Он включил кран на кухне, схватив попавшиеся на глаза глубокие кружки, потом побежал в зал, найдя на полу ту самую кастрюлю. Он начал заполнять водой всё, что смог найти, а потом вновь открыл дверцу подвала: — Руки подставляй. Кисляк только попытался посмотреть наверх и отчаянно огрызнулся на него, потому что всё равно не мог открыть глаз, и тогда Кирилл стал поливать водой на его лицо, вообще не беспокоясь за то, что сейчас зальет весь подвал водой. Одуванчиков захлопнул дверцу, напоследок сказав ему: — Если драть будет, крикнешь, а пока посиди здесь. И разместил одну из кухонных тумб по центру комнаты. Кириллу всегда хотелось стать таким. Бесстрашным и способным победить даже самого отпетого гопаря. Но когда это случилось с Одуванчиковым, веселья не было. Он всё равно переживал. Он всё равно переживал не столько за то, что может сделать с ним Кисляк после, сколько за то, что может сейчас стать с его лицом. Но если Кисляк больше не издавал этих отчаянных и злых воплей, Кирилл заставлял себя убедиться в том, что всё должно быть нормально. Именно сейчас. Кирилл еще раз подошел к раковине и хотел ополоснуть лицо водой. Потом он увидел, что кровь струится по его пальцам. Он снял с себя толстовку, обнаружив, что порез находился в нескольких сантиметрах от локтя. Кровь запачкала ему ладони. Он думал о том, что нужно было бы перевязать руку чем-нибудь. Но боль сейчас вообще ничего на значила для него, он практически ничего не чувствовал. Одуванчиков побежал в ванную комнату. Подошел к зеркалу. Умылся. Он увидел какой-то старый изломанный унитаз. Подумал о том, что хочет в туалет, но забрезгал подходить к этому раздробленному керамическому его подобию. Он просто стоял у раковины, которая была еще в целости. Пока мельтешил в поисках тряпок, запнулся о пепельницу. Бычки полетели по полу. Взял какое-то полотенце, обнаружив, что оно закрывало старую советскую круглую стиралку с резиновым шлангом. Посмотрел на себя в зеркало, замечая, что на лице остались кровь и ссадины. Увидел неглубокую рану под глазом, вообще не понимая, откуда она здесь и когда появилась. Видимо, уже забыл, что было в тот момент, когда он в панике защищался от Кисляка. Что с ним стало? Кто он сейчас? Откуда и какого чёрта он стал таким смелым? Каким образом ему вообще удалось противостоять? Ещё недавно Кисляк просто так свалил его на землю, дабы поиздеваться, а Кирилл лишь струсил и убежал. Кирилл включил воду, еще раз умылся и глубоко вздохнул. Еще раз убедился в кромешной тишине в квартире. Где-то там по разбитым банкам бродил Кисляк в подвале, но Кирилл не обращал на него внимания, потому что тот перестал скулить. Вернулся в коридор и обрадовался тому, что дверь можно было закрыть снаружи. В этот момент услышал звук входящего вызова: видимо, Кате было невтерпеж, и она всё-таки решила ему позвонить. Кирилл взял трубку и сказал: — Катя, всё нормально… Не кипешуй, всё нормально… Действительно… Кать, лучше тебе здесь не быть. Просто доверься мне… Я скоро перезвоню… Он чуть было не обмолвился чем-то более сентиментальным, но заставил себя замолчать. Обычно он так отвечал Нойзу в тот момент, когда его интернет-друг психовал или загружал себя надуманной депрессией, но с Катей бы не прокатило. Катя бы сразу подумала, что он имеет в виду настоящие чувства, а Одуванчиков больше всего боялся, что Катя именно так и восприняла бы, поэтому он и промолчал. И ему стало стыдно, когда он представил, что бы она могла подумать. Предположим, «Катя» и «люблю». «Катя» и «моя девушка». Боже мой, какой ужас. Кирилл стоял и продолжал думать о том, какой же это ужас. Фарфоровый мальчик даже забыл сказать ей, что Феликса он так и не нашёл. Кирилл начал мельтешить по квартире. Зашёл в нишу, обнаружив просто пыльный шкаф со старыми журналами, виниловыми пластинками, ярким тряпичным хламом и прочим старьём. Одуванчиков закрыл дверь в нишу и отправился в последнюю комнату. Возвращаясь в зал, Кирилл думал о том, почему вообще подобные маленькие помещения в квартире называются нишами. Кто-то когда-то рассказывал ему, что нишей считается небольшое помещение без окон. Что помещение без окна не считается жилой комнатой. Кирилл долго не мог понять, почему именно так. Он вошёл в следующую комнату. Он увидел Феликса. Андреев лежал, привязанный какими-то верёвками к батарее. Свернувшись в клубок, как старый, бездомный кот. Его грязная и в некоторых местах порванная одежда, ссадины на лице, его закрытые глаза… Кирилл так испугался увидеть веснушки. Он боялся увидеть мёртвые веснушки. И вот сейчас он не мог решиться. Он хотел ударить кулаком по двери или шкафу. Он боялся, что Феликс не откликнется. Он боялся подойти. Он вновь вернулся в этот образ трусливого зашмыганного пацанёнка. Он не мог успокоиться. Кажется, практически всё. Осталось самое главное. Черт возьми, просто разбудить его. Просто заставить его открыть глаза. Он боялся не последствий. Он боялся, что последствий просто не будет. И он зажмурился. И он нервно сглотнул. И он начал стучать по двери кулаком, пытаясь побороть этот страх, заставляющий коленки трястись. Всё, что оставил бы Феликс после себя, если бы его вдруг не стало — смеющиеся веснушки, сигареты, деревянный браслет и очаровательную женственную улыбку. А ещё нежность взгляда и смелость поступков. Нежность и смелость. Только бы не увидеть мёртвые веснушки. Только бы… И Феликс открыл глаза. Ещё до того момента, как Одуванчиков перестал жмуриться и трястись. И Кирилл пришёл в себя. И Кирилл потёр ладонью губы, случайно пачкая их в крови. И он предстал перед Феликсом куда серьезней, чем он казался со стороны всё это время. Он предстал перед ним настоящим. Стойким. Пропустившим через себя и проглотившим самого себя навеки. Таким, наверное, каким он и мечтал быть всё это время. Каждый раз, когда он проходил мимо, спотыкаясь и роняя сумку. На переменах утопая в учебниках. Тупые шутки Феликса над ним. Его насмешливые издевательства и лицо как кровь с молоком. Его дикий взгляд. Человек влюблён не в людей. Человек влюблён в свою память. В то омерзительно счастливое состояние, когда он осознает, что может вспомнить, прокрутить в голове, попытаться прочувствовать, прожить этот момент ещё раз. А дерьмо как раз в том, что повторить всё это на самом-то деле не может. По этой причине человек всегда будет влюблен не в людей, а в образы, запертые в воспоминаниях. Кирилл всегда будет влюблён в образ Феликса. В его сладкий образ, который не перестанет меняться с годами. Просто потому что его воспоминания будут жить вечно. — Они… Где все они? Где Кисляк? Такой хриплый голос, что опять пробирает мурашками по телу. Как будто тысячу лет его не слышал. Как будто боялся уже не услышать. Как будто он изменился, но всё-таки… такой родной, что в груди беспощадно скребётся. И уносится куда-то за потоки несущихся над планетой созвездий. — Надеюсь, Кисляк жив, — Кирилл отвечает чуть тише его, но так серьезно, что Андреева тоже пробирает. Словно Одуванчиков в жизни так с ним не разговаривал. Это же не Кирилл. Это его подобие. Подобие, но абсолютно противоположное. Он уже рядом. Уже близко. Сидит перед ним на коленях. — В каком смысле? — Феликс не может понять. Он в жизни бы не поверил. Кирилл просто смотрит на него и нервно улыбается. — Так, нужно… Нужно уходить отсюда, они вернутся… Они придут… Феликс впервые был напряжённо-трусливым. Впервые был зажатым и каким-то сломленным. — Никто не придёт. — Блять, что… Что ты сделал? В каком смысле ты не знаешь, жив ли он? — А ты не видишь? Посмотри, Феликс. Посмотри на его перевязанную руку. Посмотри на его испачканное в крови лицо. Посмотри, насколько он другой. Посмотри, до какой степени он другой. — Ты… — Да, — на одном выдохе. — Блять… Кирилл, что произошло? — Я… В общем, всё хорошо. Всё нормально. Кирилл сам не понимал, чего он хочет именно сейчас. Заставить Феликса почувствовать гордость за него? Заставить Андреева простить его за тот нелепый пьяный поступок? Почему Кирилл всё равно вспоминает всё это спустя целые сутки ужаса, который он пережил? Главное же, что всё нормально. Всё действительно нормально. Он жив. Он, чёрт возьми, жив. И он в порядке. Практически, но в порядке. — Ты мне обязательно расскажешь обо всём, правда? — Да, — ответил Одуванчиков, — правда. Он так дико хотел рассказать ему сейчас обо всём на свете. Завалить вопросами о том, что на самом деле с ним было, зачем он стал посыльным Выдры, зачем изображал нахального мальчишку с веснушками… Он же всегда мог найти другие пути решения, почему Андреев выбрал именно этот? — Блять, мне надо… — Тебе надо к сестре, в первую очередь, — ответил Кирилл, — если бы не Катя… — Где она? — спросил Андреев. — Она внизу. Вместе с подружками. Что такое — Катя? Снежинка из замёрзших слёз, которая всегда старалась поступать правильно. Что такое — Кирилл Одуванчиков? Человек, который всю жизнь будет бороться сам с собой. Что такое — Феликс? Никто не знал. Никто не знал даже сейчас. Даже Кирилл, пытающийся избавить его руки от этих грязных веревок, не мог предположить до сих пор, о чём он думает. Даже перечитав кучу сумбурных мыслей из его головы. * * * То чувство, когда ты нетерпеливо ждёшь, уже не надеясь на что-либо хорошее. Когда ты так отчетливо даёшь себе понять, что ничего хорошего уже не будет… Именно с таким чувством стояла сейчас Катя, которая все ещё тряслась у входа в подъезд. Ею управляло двоякое чувство: довериться Одуванчикову или плюнуть, забежать в подъезд и понять, что там сейчас происходит. Голос Одуванчикова успокоил её. Она снова и снова перекручивала в голове его последние фразы, чтобы проверить на все сто процентов, не вызвал ли его голос в ней что-нибудь подозрительное. И вот уже тогда, когда домофон так отчётливо и оглушающе запиликал, заставив встрепенуться не только Катю, но и девчонок, которые курили у машины Маринки, из дверей показался дико уставший, но спокойный Одуванчиков. И уже тогда Катя забежала в подъезд, потому что поняла, кто может сейчас за ним следовать. — Боже мой, — прошептала она, наклоняя голову Феликса к себе. — Да… Точно… Привет, — ответил Феликс. Прежде они практически никогда не обнимались. Им всё время было стыдно прикоснуться друг к другу. И вот, он трогает сестру за плечо, слегка похлопывая. Она вжимается в него, обхватывая руками. — Какой ты придурок… — вновь шепчет Катька. — Надеюсь, что не в тебя, — выдыхает он снова. Практически скрываясь за её спиной, он на какой-то момент поднимает взгляд и вновь смотрит на улыбающегося Одуванчикова. То ли ему показалось, то ли это был единственный момент, когда он встретил его чистую и такую непринуждённую улыбку. Улыбку облегчения. — Пиздец, — шепчет он на ухо Кате, продолжая похлопывать её по спине. А сам смотрит на Кирилла. А Кирилл смотрит на него, практически теряя равновесие. О чёрт. Всё хорошо, всё нормально. Это просто стена. Стена, в которую он случайно врезался и теперь облокотился. — Кир… Боже, ты в порядке? — спрашивает Катя, заметив это. К подъезду уже подбежали Кира с Мариной, они держат входную дверь и не могут оторвать от ребят этого удивленного и одновременно облегченного взгляда. — Да, кажется… Знаешь, мне… Черт, да я не знаю, можно ли мне в больницу… — Что с твоей рукой? — Всё нормально, честно, — стараясь сдержать улыбку, отвечает Кирилл. — Стоять… Так, подожди… Единственное, что помнит Кирилл перед тем, как на несколько минут теряет ощущение реальности: Феликс быстро ловит его, не разрешая грохнуться на грязный бетонный пол. * * * Выходя из больницы, Широкалов облегченно выдохнул и направился к себе домой. Нужно было переодеться и пойти к Андреевым. Денису только что позвонил Одуванчик. Тюлень вообще не мог предположить, каким макаром всё разрешилось. Он сейчас думал только об одном: Феликс, черт возьми, дома. С Пипой тоже всё хорошо, его должны были выписать на днях. Оправдались тем, что Пипа сделал неудачный кувырок вокруг турника. Как же забавно. Он, кстати, был практически уверен в том, что дежурные врачи лишь сделали вид, что поверили парням. Ну, странные подростки, от которых воняет сигаретами и глупыми заядлыми идеями, всегда наводят на подозрительные мысли. Мирославскую он должен был встретить возле старой детской. Она, как ни в чём не бывало, сидела на лавке, расчистив себе дорожку от неё до выхода с площадки. Алёна сидела с тетрадкой на коленях и что-то писала, не снимая перчаток. — Я, конечно, должен был тебе ещё раньше позвонить, но… — громко сказал тюлень, когда подошёл ближе и понял, что с этого расстояния Мирославская его услышит. Если она не в наушниках, как обычно. — Я до сих пор в обиде за то, что вы мне не позвонили и не сообщили, — повернувшись к нему лицом, Алёнка несколько раз моргнула и уже потом принялась быстро убирать тетрадку в сумку, — я с ума сходила. Почему я всегда обо всём узнаю в самую последнюю очередь? Широкалов подошел к перилам, которыми была огорожена старая детская. Он сначала хотел перепрыгнуть, а потом просто перешагнул, утопая правой ногой в снегу. Потом плюнул с досады, высвободил ногу и уже тогда направился к тому месту, где эти перила оканчивались. — Что ты здесь пишешь, мать? Зима на дворе. Уже темно. — Я телефоном подсвечивала. — Ты как всегда, мадам, — шепнул Денис. Он уселся на лавку и закинул ногу на ногу. Расстегнул карман куртки. Собрался закурить. — Давай, рассказывай мне. Я ничего не поняла. Я хочу всё знать...