Ближе

Со временем он научился точно распознавать момент, который предшествует волне воспоминаний. Чаще всего это происходит, когда он остается вечером один в квартире, или когда надолго застревает в пробке, или ночью, когда не может уснуть. Но иногда и совершенно неожиданно – когда по радио начинает играть знакомая песня, когда в толпе мелькает чья-нибудь рыжая голова, когда кто-нибудь узнает его на улице и спрашивает о сериале. Они начинают вспыхивать в голове отдельными картинками, и в этот момент их можно остановить – начать делать что-то, требующее концентрации внимания, или позвонить невесте, на худой конец схватить с полки первую попавшуюся книгу. Но если он не успевает отвлечь себя, они врываются сплошным шумящим потоком, и в таком случае нужно приложить усилие, абстрагироваться и представить, что всё это происходило не с ним, что он просто смотрит кино (довольно паршивое, откровенно говоря), и тогда можно проматывать неудачные сцены и, наоборот, замедлять хорошие – любоваться каждым кадром, внимательно рассматривать каждую деталь. Он даже знает, какую часть этого псевдокино любит больше всего. Время, которое было для них самым лучшим, самым безмятежным, лучше которого, с грустью думает он сейчас, у них уже не будет. Эту часть он пересматривает чаще всего – так, что пленка уже затерлась, и отдельные сцены обросли деталями, в подлинности которых он не уверен – может быть, часть этих воспоминаний – ложные и он сам додумал их, снова и снова прокручивая в голове эти эпизоды. Несколько месяцев до его ухода из сериала. Тогда они только-только с изумлением обнаружили свое обоюдное влечение друг к другу и оба пребывали в такой эйфории, что были не в состоянии думать о чем-либо еще. Конечно, они пытались соблюдать осторожность, но получалось как-то выборочно – вот они, боясь быть замеченными вместе, снимают номер в грязноватом отеле на окраине города (Кэмерон ноет, что чувствует себя шлюхой, и вообще, здесь наверняка полно крыс и тараканов), а вот на следующий день они занимаются сексом на столе в гримерке, отлично понимая, что в любой момент может зайти кто-нибудь из съемочной группы. Позже он упрекал себя в этом – ладно Кэм, но ты-то взрослый человек – но в то время он ни капли не чувствовал себя взрослым. Наоборот, ему казалось, что он подросток, который напился на выпускном и уже собирался отрубиться где-нибудь до утра, как вдруг самая красивая девчонка в классе затащила его в туалет и задрала платье. От каждого воспоминания из этого периода попахивает счастливым идиотизмом. Вот они сидят на читке одной из серий. Они как раз проходят их совместную сцену (разумеется, страшно драматическую), как вдруг он чувствует, что Кэмерон под столом кладет руку ему на колено. Он не реагирует, но с каждой его репликой пальцы Кэмерона ползут выше по бедру. Он слегка задыхается и несколько раз не может дочитать до конца короткое предложение, яростно пиная Кэмерона ногой. - Ноэль, соберись, пожалуйста, ты всех задерживаешь, - невозмутимо говорит Кэмерон, под столом сжимая его член через ткань джинсов. Вот они опаздывают на съемки и спорят, кто должен прийти первым (потому что приехать вместе – подозрительно, говорит Ноэль). И, когда запыхавшийся Кэмерон появляется в павильоне, кто-то из девочек внимательно смотрит на него и спрашивает: - Это что, рубашка Ноэля? И Кэмерон краснеет, и они оба наперебой начинают убеждать всех, что нет, просто такая же, мало ли одинаковых рубашек, и видят, что некоторые смотрят на них как будто с подозрением. И вечером они носятся по городу, обшаривают все магазины в поисках второй такой же рубашки, чтобы на следующий день демонстративно появиться в одинаковых и сразу почувствовать, что ходить в одинаковых рубашках – тоже немного странно и вообще как-то по-идиотски. Вот они снова в номере какого-то крошечного отеля с облезающими обоями и застиранными простынями, смеются, что всё это похоже на сцены из плохого роуд-муви. Отопление не работает, и Кэмерон спускается вниз в надежде раздобыть чаю или кофе, и возвращается, с отвращением держа в руках покрытый толстым слоем накипи кипятильник: - Ноэль, я не знаю, они мне выдали какую-то хрень… И Ноэль смеется над тем, что он никогда не видел кипятильника, а Кэмерон страшно смущается - ну извини, что я не такой старый как ты, и вырос в цивилизованном обществе, где люди пользуются электрическими чайниками, а не загадочными приборами времен палеолита. Вот они занимаются сексом на берегу озера, и в конце Кэмерон расслабляется, наваливается на него всем весом и замирает, а он пытается выплюнуть изо рта песок и чувствует горячее дыхание у себя над ухом, а потом слышит, как Кэмерон шепчет ему в затылок: - У тебя когда-нибудь было такое? Он говорит «да», а потом сердце болезненно сжимается, когда он понимает, что Кэмерон имеет в виду не секс на открытом воздухе, а что-то другое, что-то более глобальное. В такие моменты он спрашивал себя – зачем ты это делаешь? Какое право ты имеешь делать это с ним? В то время ему то и дело приходилось отгонять от себя мысли о том, что рано или поздно всё закончится, причем закончится, скорее всего, как-то некрасиво, оставив на обоих болезненный отпечаток. Думать об этом не хотелось, и он успокаивал себя тем, что зато останутся воспоминания, чистые, счастливые, не омраченные предчувствием конца. Он злился на себя, говорил себе, что он жалок в своей попытке уцепиться за происходящее и закрыть глаза на всё остальное, что это глупо, что это по-детски, но ничего не мог с собой поделать – слишком затягивающей была эта ситуация, и слишком затягивающим был Кэм. Всё начало рушиться месяца через три, когда однажды утром ему позвонил Ларри, его агент, с которым они за годы совместной работы стали довольно близкими друзьями, и сказал, что он проездом в городе и хотел бы встретиться. Он назначил время и место, разглядывая спящего Кэмерона, перебирая пальцами разметавшиеся по подушке рыжие пряди, не догадываясь, что это последнее их безмятежное, ничем не омраченное утро. Ларри встретил его напряженным и нервным, но он не придал этому значения. За ужином они обсудили текущие съемки, потом грядущие проекты, потом семейную жизнь Ларри, а потом, после паузы, Ларри, не глядя на него и ковыряя еду в тарелке, спросил: - Слушай, Ноэль. Что у тебя с Монахэном? Он замер и почувствовал, как внутри что-то обрушивается. Молчал, не в силах сказать хоть что-нибудь, и Ларри поднял на него глаза: - Ноэль, я понимаю, что ты думаешь, что шифруешься, но это не совсем так. Ты заходишь в интернет? Люди догадываются. Коллеги ваши тоже наверняка догадываются. Это не дело, ты понимаешь? - Ничего нет, - сказал он, понимая, что Ларри знает его слишком хорошо, чтобы в это поверить, - Мы просто друзья. Ларри отложил вилку, наклоняясь к нему через стол. - Послушай, я ничего не имею против, если ты гей. Но я должен заботиться о твоей карьере, имидже и прочей хуйне. Эта ситуация выглядит некрасиво – ты почти женатый человек, и… - Я не гей, - перебил Ноэль. Ларри закатил глаза: - Господи, Ноэль, ты спишь с мужчиной уже который месяц. Если ты думаешь, что этого никто не замечает – ты ошибаешься, если ты думаешь, что это значит, что ты натурал – ты ошибаешься еще сильнее. - Я не сплю с мужчиной, - сказал он, понимая, как нелепо это звучит, - Я сплю с Кэмероном. Ларри начал раздражаться. - Слушай, пойми, мне плевать на то, с кем ты спишь. Но не на твою карьеру. Если об этом все узнают… - Плевать, - быстро сказал Ноэль. Ларри помолчал, внимательно его разглядывая. - А если Лайла узнает? Тоже плевать? Ему вдруг захотелось уменьшиться до микроскопических размеров, потерять всякое значение, исчезнуть и никогда не существовать. - Ты ей не скажешь, - услышал он свой голос. - Конечно не скажу. Но, Ноэль, ты знаешь, что она не дура. Ты думаешь, она сама ничего не поймет? Ты думаешь, она такое заслужила? В голове шумело. Он смотрел на Ларри, понимая, что он ждет ответа, но не мог выцепить ни одной мысли из образовавшегося в голове спутанного клубка. Дальше шла часть фильма, которую он всегда старался промотать как можно быстрее. Его неожиданное объявление об уходе из серила, жуткие ссоры с продюсерами, гложущее чувство вины, и, снова и снова – его злые, полные отчаяния глаза, когда он то цепляется за него руками, привлекает к себе, умоляет не уходить, то кричит, обзывая трусом, мудаком и предателем. Сейчас, когда всё снова вернулось, вспоминать эту часть особенно страшно. Потому что это напоминает о том, что и в этот раз всё не сможет продолжаться вечно. Он снова старается не думать об этом (и за это себя ненавидит), прячет эту мысль в сейф где-то в глубине сознания, но она всё равно продолжает свербить - в этот раз будет ещё больнее.