Злой рок Олимпа

Два месяца назад       Чёрный глянец автомобиля, безмолвно петляющего мятежными улицами Токио, отражал бесконечный спектр переливов неоновой палитры вывесок, переполнявших бессонные ночи столицы Страны Восходящего Солнца. Внимательный взгляд единственного пассажира, будучи пустым и отчуждённым, но вместе с этим не упускающим ни единой детали, вяло скользил по пролетающим за тонированным стеклом урбанистическим пейзажем. Широкие улицы, окаймленные с обеих сторон разнообразием всевозможных ресторанов, ночных клубов и других заведений, уподоблялись кровеносным путям, по которым бурным пульсирующим потоком передвигались толпы людей — разной национальности, половой принадлежности, возраста — тем не менее, они органично сливались воедино, питая город своей энергией, жизнями и содержимым кошельков. Ночь была особенным явлением в глазах главы корейского преступного клана Добонг, обнажающим пороки и слабости людей. С наступлением сумерек скидывались маски, являлись настоящие желания и стремления, разоблачались чувства и вскрывались обиды, передавая неповторимую квинтэссенцию людской сущности. Темнота служила надёжным соратником и спутником, как для правды, так и для лжи, для удовольствий и страданий, для взращивания амбиций и их безвозвратной гибели. Ночь — хранительница тайн и секретов, дарующая жизни и отбирающая их же, вершащая судьбы людей — Жрица Справедливости. Возможно, и этой ночью решатся чьи-то судьбы, возможно даже идущих по этой самой улице людей, беззаботно улыбающихся и веселящихся, не думающих и не видящих дальше собственного носа — «хозяев собственной жизни». Беззлобная уставшая улыбка умудрённого жизнью старца изогнула на несколько мгновений обескровленные губы молодого мужчины, но была прервана поднесённой для затяжки едва тлеющей сигаретой. Нет, Чхве Сынхён не возвышал себя над другими, не строил из себя бога, вершащего судьбы простых смертных, хотя целесообразно было бы заметить, что, тем не менее, от его воли зависели несколько сотен, а, может, и тысяч жизней. Он попросту считал себя другим. Родившийся в определённой семье, воспитанный в определенных условиях — он покорно принял и возложил на себя сегодняшнюю роль и обязанности хранителя клана. Он прекрасно осознавал все последствия своих решений, наблюдал и, выходя из наблюдений, строил далеко идущие планы, делал определённый выбор, зависящий от ситуации и обстоятельств, и нёс за него ответственность. Он мог щадить, но мог и убивать; миловать, но также карать. Сегодняшняя ночь могла стать особенной и значимой, заложившей фундамент особой криминальной демократии и дипломатии. Никакой борьбы за территорию, чёткие границы деятельности и власти, общие рынки торговли и сбыта, мирные договорённости и деловые контракты. Несколько утопично для теневой карты мира криминала, не правда ли? Но покровительство особо влиятельных семей итальянской мафии и нескольких крупнейших южноамериканских криминальных картелей позволяли Чхве диктовать некоторые условия и задавать определенный ход игре. Таким образом на текущий момент уже установились более-менее мирные дипломатические отношения как между внутренними кланами самой Южной Кореи, так и с главами нескольких криминальных группировок юго-восточной Азии, включая Сингапур, Таиланд и Филиппины. А если предстоящие переговоры пройдут удачно и удастся заполучить в союзники один из влиятельнейших кланов якудза Японии, тогда можно будет переходить к прелиминариям с китайскими синдикатами. Таким образом, если заглядывать далеко в будущее, Азия наконец-то сможет объединиться и стать совместными усилиями её составляющих достойным ответчиком той же Америке или Европе, которые на данном этапе явственно превосходят в конкурентоспособности. Размеренное скольжение шин по асфальту замедлилось, предвещая скорое достижение конечного пункта назначения. Автомобиль плавно затормозил, предварительно свернув на обочину около невысокого, в сравнении с окружавшими его многоэтажными небоскрёбами, здания. Лёгкое и ненавязчивое освещение фасадов и неброская чёрно-золотая вывеска, изображающая цветок лотоса с витиеватой подписью на английском «Hasu*», никак не выделяла его на фоне гигантских металлически-стеклянных произведений архитектурного прогресса. Но показушная невзрачность и плюгавость экстерьера была только маской данного заведения, скрывающей настоящую исключительность, престижность и авторитетное реноме среди влиятельной элиты. «Hasu» был чем-то вроде эксклюзивного ночного клуба для верховной и влиятельной аристократии, местом пересечения орбит правительства, правоохранительных органов и криминала. Каждый человек, оценивающей себя минимально влиятельным и значимым, считал своим долгом хотя бы единожды посетить «Лотос», который своим строжайшим фейс-контролем и элитарными ВИП-пропусками должен был подтвердить или опровергнуть данное определение. Пребывая под эгидой клана Такаги, не удивительно, что именно «Hasu» стал местом проведения переговоров, в которое был приглашен Сынхён. На просторном крыльце, устланном винно-красной ковровой дорожкой, сцепив руки за спиной, стояли два коренастых охранника, с угрюмо-серьезным видом неся свою службу. Дождавшись, когда телохранитель, а по совместительству и водитель на сегодняшний вечер, откроет для него дверцы автомобиля, Чхве не торопясь выбрался из него, оправляя белоснежный костюм, ярким пятном выделявшийся в темноте. Неспешно направляясь ко входу, мужчина заметил, как один из секьюрити едва уловимым жестом дотронулся до прозрачной ушной гарнитуры — видимо оповещая кого-то о прибытии гостя. Преодолев несколько невысоких ступенек, также устланных ковровым покрытием, и оказавшись на площадке крыльца, глава Добонга был встречен стройной грациозной блондинкой в красном кимоно с яркой зеленой вышивкой. Оказавшись перед самим входом в клуб, Сынхён заметил, как один из охраны, явно помладше того, что оповестил о прибытии Чхве, дёрнулся к нему с металлодетектором для проверки, но был остановлен строгим взглядом женщины: — Пропустить, — на японском приказала она, звенящие сталью нотки в голосе и горделиво-пренебрежительный тон выдали её не последнее положение в данном заведении. — Всё в порядке, можете проверить, — также на японском оповестил Сынхён, двумя пальцами ловко расстегнув пуговицу пиджака и слегка разведя руки в стороны, показывая готовность к проверке, — Безопасность превыше всего, госпожа, — заключил он, наблюдая, как несколько растерянный охранник быстро провёл ручным металлоискателем по лацканам его пиджака и поспешно отступил, потупив взгляд. — Добро пожаловать в Токио, — перешла женщина на корейский, склонившись в поклоне и гостеприимно отворяя за собой массивные створки дверей из тёмного дерева и приглашая главу Добонга вглубь клуба. Оказавшись в достаточно длинном холле, стены и потолок которого были полностью отделанными зеркалами, а по бокам стояли различной высоты и калибра подсвечники с зажжёнными в них свечами, создавалось невольное впечатление, что ты попадаешь в совсем другое измерение, отделяясь от привычной реальности. Также благодаря лёгкому, висящему в воздухе дымку и пряному аромату зажженных неподалёку благовоний, ощущения аллюзии, некоего миража усиливалось в стократ. — У вас прекрасный корейский, — заметил Сынхён, искоса наблюдая за своей сопровождающей. Гордая, вытянутая осанка, слегка вздёрнутый подбородок, позволяющий даже не взирая на достаточно невысокий рост смотреть на человека свысока, и слегка прищуренный, сканирующий внимательный взгляд. — Мои родители родом из Кореи, — идя чуть впереди мужчины, она бросила на него быстрый взгляд через плечо, — Но я родилась уже в Японии. Прошу сюда, — она отодвинула в стороны легкий сиреневый полупрозрачный тюль, пропуская гостя в просторное помещение клуба. Обитое атласом и шелками сиреневого цвета, овальное помещение было заполнено стоящими по кругу темными столиками с похожими мягкими и удобными стульями. В центре объёмного, вместительного, хорошо вентилируемого зала (исходя из разницы температур снаружи и внутри здания, а также из количества курящих в зале посетителей) стояла достаточно просторная сцена-подиум, возвышаясь на метр от земли и позволяя всем без исключения и помех следить за разворачивающимся на ней действием. Пара девиц с минимумом одежды на подтянутых атлетических телах, вымазанных блестящей пудрой, извивались в причудливых откровенных танцах, показывая свою гибкость и пластику. Подняв глаза кверху можно было удивиться высоте потолка и наличием второго яруса, который обтекал по контуру овал главного зала. На прикрепленных к потолку канатах, обтянутых белоснежной тканью, также извивались две девушки-акробатки, дополняя перформанс, разворачивающийся внизу. Ненавязчивое рассеянное освещение хрустальных изящных бра, разместившихся в нишах стен, украшенных также тканью и зеркалами, не позволяло сразу заметить стеклянно-зеркальный бар с противоположной от входа стороны. Зал клуба был переполнен: некоторые посетители разместились за столиками, некоторые неспешно передвигались переговариваясь, некоторые занимали небольшие диванчики, которые затаились в таинственном сумраке стен и тени нависающего верхнего яруса. Ловко маневрируя между посетителями, женщина подвела Чхве к широкой белоснежной мраморной лестнице, перед которой возвышался еще один охранник. Склонившись в почтительном поклоне, мужчина отошёл в сторону, уступая проход на второй ярус. Тот являл собой вереницу отдельных кабинок, драпированных тяжелыми атласными шторами, которые помогали отделиться от окружающей публики и провести время в приятном уединении небольшого шатра. В каждой из кабинок находилось три небольших софы, размещенных по принципу буквы «П», в центре которой стоял невысокий черный стеклянный столик. Металлические со стеклянными вставками перила позволяли удобно опереться на них, наблюдая за сценой внизу, размещенной аккурат посредине образовавшегося выступами верхнего уровня круга. С противоположной от лестницы стороны, прямо над входом в клуб, выступ второго яруса был чуть шире, чем в остальных местах, создавая достаточно просторную площадку с диванами, размещенными полумесяцем, на которых уже восседало двое мужчин, неспешно переговаривавшихся, и тоже со стеклянным столиком по середине, который был уже сервирован в ожидании гостя. Подведя главу корейского клана к столику, женщина склонила голову в почтительном поклоне. Мужчины поднялись со своих мест и, обменявшись приветственными поклонами и рукопожатиями, заняли отведённые места за столиком. — Чего пожелаете? — поинтересовалась женщина на корейском, обращаясь к Чхве. — Воды, пожалуйста, — попросил мужчина, откидываясь на удобную спинку софы. — Чего пожелаете? — повторила она вопрос на японском, обращаясь к оябуну клана Такаги и его верному сайко-комону, что носил имя Изао Китано. — Принеси хорошего вина, сестра, — попросил оябун, одарив женщину покровительственной улыбкой. Дождавшись, пока она покинет верхний ярус, глава клана Такаги, перейдя на корейский, обратился к Сынхёну, — Во-первых, нам и нашим братьям очень совестно оттого, что из-за личных разногласий и гордости мы так и не сумели выразить должного уважения Вашим погибшим родителям. А также оттого, что не выразили своё почтение к Вам как к новому предводителю и главе клана Добонг. — Не стоит сокрушаться о прошлом, — заметил Сынхён, — Давайте лучше поговорим о будущем. — Безрассудство молодости может стать беспощадным и жестоким врагом. Амбиции, желания и стремления должны быть обоснованными и взвешенными, — проговорил поучительно Китано. — Я не привык сотрясать воздух пустыми обещаниями. Как и не привык забивать мысли бессмысленными мечтами. Предложенное мною вполне реально и осуществимо. Объединение кланов поможет избежать многих жертв, массового кровопролития и никому ненужного насилия. Поможет всем нам стать сильнее и выносливее перед лицом западных врагов. — Красноречия вам не занимать, — улыбнулся Такаги, — Но пока что я слышу только громкие слова без доли конкретики. Зачем убегать от собственной тени, представляя её чудовищем? — А разве не безрассудно положиться на волю случая и слепую веру в невозможность смоделированной мною ситуации? Если человек может представив что-то это предотвратить, так почему бы этого не сделать? Разве не безрассудно укреплять только собственный дом, который в случае землетрясения всё равно сокрушится вместе с остальными? — Нельзя избежать предначертанного, — глухо проговорил Китано, отличающийся своей немногословностью, но, впрочем, не обделённый умом. — Но его возможно изменить. И в наших руках возможности сделать это, — заключил глава Добонга. — Нам нужны гарантии, — заметил Такаги, — Гарантии, что нам не всадят нож в спину, когда мы будем меньше всего этого ожидать. Гарантии, что эти предложения — не очередной искусный спектакль ради мести. Гарантии, которые позволят нам просить помощи у других, когда этого потребуют обстоятельства, и своевременно получить её. Я прожил достаточно долго, повидал я на своем веку много предательств и лжи, поэтому не могу безрассудно распоряжаться подаренным мне доверием, хоть и искренне верю в столь великие желания и слова. Но опыт говорит, что нужно судить не по словам, а по поступкам. — Чего вы хотите в подтверждение искренности моего предложения? — прямо поинтересовался Чхве, верно ожидая явного подвоха. — То, что будет выгодно для обеих сторон, — глава Такаги расплылся в доверительной улыбке, а затем, встречая взглядом показавшегося на втором ярусе официанта, что принес заказанные напитки, на время прервал беседу, чтобы ее детали не достигли чужих ушей.  — Что ж, я заинтригован, — улыбнулся глава Добонга, поднося к губам хрустальный стакан.

* * *

— Итак, это правда, это действительно происходит. Союз с корейцами возможен? Как думаешь, Чжимин? — вальяжно прислонившись боком к барной стойке поинтересовался молодой парень, откинув белоснежную копну волос с лица, мешающих обзору, — Эй! Куда ты подевался? — он перегнулся через край барной стойки в поисках друга, — Чжи? — Сколько раз тебе еще повторять? — оторвавшись от поисков чего-то явно важного из-под барной стойки яростным рывком поднялась Сиэль, воззрившись гневным взглядом на своего подопечного. Выйдя из-за бара, она вцепилась мёртвой хваткой в шёлковый край небесно-голубого кимоно парня, вынуждая его последовать за собой, — Прекращай трепаться, Тэмин, — женщина втолкнула его в свой кабинет, плотно прикрывая за собой дверь, — До этого тебе только чудом удавалось избегать разоблачения. Я не могу вечно подчищать за тобой, дорогой мой. Либо ты будешь впредь осмотрительней, либо вылетишь отсюда туда же, откуда я тебя вытащила. — Да что я такого сделал-то? — парень присел в кресло напротив светящегося по периметру прямоугольного зеркала для макияжа, — Подумаешь, перекинулся парой слов с Чимином. — Тебе же прекрасно известно, что он пока не прошёл проверку на доверие. Ему нельзя знать обо всем, чем живёт «Хасу» и клан. — Может я способствую этой проверке, не подумала? — открутив крышечку одного из многочисленных кремов, стоящих на просторном трюмо, парень задумчиво вдохнул аромат косметического средства, — Ужасно. Он либо просрочен, либо сделан из просроченных фекалий, какой-то… — Сиэль не дала договорить парню, выхватив у того из рук маленькую баночку. — Не лезь в это. Понял? Это не твоего ума дело. Не смей вмешиваться, — дама аккуратно закрутила крем, положив на место. — А что моего ума дело? Трахаться за деньги, доставая ничтожные сведения, про чуть ли не любимый вкус мороженного уборщика у какого-то сраного старого хера? Это моего ума дело? Я способен на большее, — Тэмин яростно поднялся, возвышаясь над Сиэль чуть больше чем на полголовы. — Не тебе решать, на что ты способен, а на что нет, — ничуть не смутилась женщина гнева молодого человека. — А, ну, конечно, решать всё великой и ужасной мамочке Сиэль, — несколько сдавленно прошипел Тэмин. — Да, решать буду я. И если ты попробуешь выкинуть хоть какую-то глупость только для того чтобы насолить мне, я собственноручно тебя придушу. Уяснил? Поверь: сил мне хватит. — Тебе не надоело? Тебе самой не надоело? — приглушено прошептал парень, вглядываясь в лицо наставницы, — Притворяться доброй и хорошей блюстительницей чести, долга и порядка, кувыркаясь при этом с врагом? — Он — не враг, — тоже перешла на шепот Черин, сдерживая злые слёзы. Как же она любила и ненавидела одновременно это своё творение. Лучшее из лучших, возможно. Вспомнился вдруг день, когда она впервые увидела тощее, исхудавшее тело, едва державшееся на ногах, которое принесло очередную порцию «медикаментов» для клиентов. Глубокие синяки на бледном осунувшемся лице делали молодого парня похожим на жалкую тень, неприкаянного и не знающего покоя призрака незнакомой личности, но, тем не менее, все отметины на лице, свидетельствовавшие о его неблагополучном существовании, не могли скрыть незаурядной внешности, которой он был награждён природой. Дожидаясь отсчитанной суммы, этот безымянный паренек бесшумно сполз вниз по стенке, потеряв сознание — то ли от давнего отсутствия пищи в организме, то ли от прогрессирующей наркотической ломки. Но даже таким он завораживал. Это место, эти люди, эти обстоятельства, в которые Сиэль поставила судьба, научили девушку находить выгоду и определять цену человеческой жизни и телу. Тело же этого юноши обладало потенциалом, который можно было бы выгодно использовать в интересах клана и продавать за высокую цену. Поэтому, ни секунды не сомневаясь, Черин взяла его под свое крыло, буквально вырвала из цепких лап гниения в наркокартеле. Она заплатила хозяевам парня гроши, ведь он был всего лишь очередным курьером, одним из многих обдолбышей, которым, обычно, не везет дожить до третьего десятка. Оказалось, он был корейцем. Паренек по имени Тэмин рьяно вырывался за стены «Хасу», его тело полыхало без привычной дозы химии, сжигало себя заживо, его взгляд казался совсем безнадежным. В «алом лотосе» существовало строгое правило: тот, кто принимал наркотики, не имел права работать в заведении, поэтому Черин предстояло полностью очистить разум и тело Тэмина от всего дерьма, что его организм впитывал в себя на протяжении нескольких лет. Окружающие умоляли Сиэль оставить эту затею и вернуть «зверька» прежним хозяевам, но она твердо стояла на своем, поэтому в этой битве сражалась одна, без единого союзника. Следовали тяжелые времена борьбы за жизнь Тэмина — интоксикация организма требовала длительного и тщательного лечения, а в скором времени и реабилитации, большую часть заработанных денег Черин отдавала на капельницы, уколы и другие лекарства, и это заставляло ее работать еще упорней, на пределе сил и возможностей. Кроме выполнения обязанностей в «Хасу», девушке приходилось также лично следить и ухаживать за больным. Порой она и сама задавалась вопросом «Зачем?». Зачем — ведь можно было бы отправить Тэмина в какую-нибудь клинику за счет заведения, где быстро бы усмирили его тягу к наркотикам, а затем забрать и заставить продавать свое тело, оправдывая это неоплатным долгом за лечение. Она могла бы поступить с Тэмином так же, как и с ней обошлась судьба много лет назад, когда она сама попала в бордель, будучи шестнадцатилетним подростком. Черин продали собственные родители в счет ростовщического долга, не в силах лично ответить за свои ошибки. И, все же, девушка решила поступить иначе. Незаметно для себя Черин привязалась к Тэмину, уход за ним стал чем-то обыденным и естественным, как забота матери о собственном ребенке. Да, она все еще намеревалась внедрить его в ряды трудящихся в «Хасу», однако, нет, она не позволит Тэмину уподобится дешевым безымянным шлюхам — цели сами будут драться за возможность личной встречи с ним, его имя они будут произносить в истоме, изнемогая от жажды прикоснуться к его недоступному хрупкому телу; они будут околдованы и сами раскроют все карты, когда это понадобится. Парень научится добывать информацию, проникать туда, куда вход всякому воспрещен. Она решила, что сделает все возможное для этого, ей это под силу — ведь не зря Сиэль занимала свой пост матери «Хасу». Но на тот момент Тэмин был практически прикован к койке, да и девушка сомневалась, что он был в состоянии привести в порядок даже собственные мысли — до конечного результата было далеко. Поэтому в режиме нон-стоп, разрываясь между клубом и почти бессознательным телом юноши, Черин вынуждена была, ко всему прочему, еще платить за молчание личного доктора девушек «Хасу», чтобы сведения о безымянном пациенте в её комнате не достигли ушей вышестоящих лиц, прежде чем тот встанет на ноги и избавится от наркозависимости. Спустя долгие месяцы изнурительного труда и интенсивного лечения Тэмин наконец-то пошёл на поправку. И вот, она сама того не заметила, как слишком близко подпустила этого человека к себе. Он и сам из дикого забитого зверя помалу стал походить на человека, начал разговаривать, а не кричать, как прежде, требуя дозы. Тэмин наконец убедился в искренности намерений Сиэль ему помочь, и стал подпускать ее все ближе, а затем стена, разделявшая их и вовсе пала. Нет, эти отношения не были романтическими, не были интимными в сексуальном плане. Просто он врос в её душу, сроднился, въелся в корку головного мозга — беспризорная душа наконец нашла свое пристанище. Она же согрела его своим теплом, оставив скупость остальному миру, и Тэмин действительно был благодарен, ведь впервые кому-то было не все равно. Поэтому теперь Сиэль считала своим долгом уберечь паренька от очередных проблем и неприятностей, он же пообещал, что отплатит ей сполна за все, на что девушка пошла ради него. — А кто же он по-твоему? — хмыкнул Тэмин, — Герой? — Он… — девушка закусила нижнюю губу, сдерживая всхлип, — Его не существует. У него нет врагов, и сам он не враг. Есть только голос на том конце провода и бесконечные цепочки… — Ты хочешь убедить в чём-то меня или, всё же, саму себя? Он — продажная трусливая тварь, которая мать родную продаст тому, кто предложит больше. Я даже не стану умолять тебя, в который раз, прекратить эти долбанные сраные «отношения», как благородно ты их называешь. Но прошу тебя: хотя бы не строй из себя святошу, всемогущее божество, которое знает всё и за всех лучше. Не решай, кто на что способен, а на что нет. Потому что ты сама не в состоянии сделать элементарного — избавиться наконец от этого уёбка, который выдает себя за хрен пойми кого, боясь при этом собственной тени! — звук звонкой пощёчины прекратил наконец-то поток той желчи, что яростно лился из столь светлого и воздушного создания, — Полегчало? — Тэмин прижал ладонь к щеке, на которой отпечатался пунцовый след от руки Сиэль; девушка тяжело дышала, до побеления сжимая губы, но так и не смогла выдавить из себя хоть какой-то ответ, — Давай, продолжай винить всех, кроме себя и его. Но знаешь что? Я сыт. Я реально сыт всем по горло. Всё дерьмо, которое он на тебя выльет, будешь разгребать в одиночку! Раздался громкий, неприятно полоснувший барабанную перепонку звук удара деревянной дверцы о бетонную стену, откромсавшей с несколькими кусками штукатурки и какую-то, безусловно, важную частичку сердца.

* * *

Едва слышно прошуршав гравием подъездной дорожки, черный Ниссан плавно остановился около парадного входа трехэтажного особняка. Безмолвный и величественный, он казался несколько отчуждённым, оторванным от мира и застывшим во времени. Однако его наследник едва ли задумывался и затруднял себя столь ничтожными эпитетами и определениями. Не дождавшись, когда ему услужливо будет открыта дверца, Макото грациозно выбрался из автомобиля и, надев солнцезащитные очки, неторопливо двинулся по направлению к дому. Его ровная и плавная походка, всё же, малость отличалась темпом от привычной — будучи несколько тягучей и более медленной, она свидетельствовала о глубокой задумчивости молодого господина. Тэмотсу Абэ, верный телохранитель и подчиненный семьи Китано, за долгие годы службы отлично изучил своего хозяина. Он мог с точностью определить по взгляду Макото, какое у того настроение, а по тембру голоса — что он чувствует на самом деле. Тэмотсу досконально знал все привычки и мог даже предугадывать некоторые решения и порывы своего босса. Поэтому сейчас Абэ мог со стопроцентной уверенностью сказать, что младший Китано ушёл глубоко в себя, и его лучше не отвлекать без особой надобности и веских на то причин. Неспешно поднявшись к высокому крыльцу дома, скрываясь в приветливой прохладе высокого строения, Макото аккуратно сложил очки в передней карман свободной бежевой рубашки и отворил массивные двери из чёрного дерева. Оказавшись в просторном холле, молодые люди были встречены домашней прислугой, женщиной лет сорока: — Молодой господин, — она склонилась в приветственном поклоне. — Отец дома? — поинтересовался Макото, сфокусировав взгляд на горничной и отвлекаясь на мгновение от своих размышлений. — Господин Китано проводит встречу в своём кабинете — просил не беспокоить его, — не поднимая глаз отчиталась женщина. — Что же, подождём, — хмыкнул Макото и направился к широкой резной лестнице, ведущей на второй этаж дома. — Ещё у вас гости, молодой господин. В вашей комнате, — успела заметить горничная, прежде чем парень ступил на первую ступеньку. — В самом деле? — наигранно удивился тот, бросив мимолётный взгляд через плечо на подчинённую, — Кто бы это мог быть? Неторопливо поднявшись и преодолев недлинный путь широким коридором, напевая при этом незатейливую мелодию, парень оказался в своей комнате. Лежащая на широкой кровати, застеленной тёмно-зелёным покрывалом, девушка отвлеклась от просматривания чего-то в вытянутом перед собой планшете и, проворно спрыгнув с неё, кинулась к парню. — Где ты так долго был? Я заждалась. Мы же договаривались, что встретимся сегодня. Забыл? — накинулась она на Китано с вопросами, обвивая тонкими руками шею юноши, — Столько всего нужно еще выбрать и заказать. Знаешь, я уже жду не дождусь этой поездки, — девушка попыталась дотянуться до губ парня для поцелуя, становясь при этом на носочки, но была вынуждена отшатнуться, небрежно отодвинута рукой возлюбленного. Оставив несколько сконфуженную девушку около двери комнаты, Макото прошёл к рабочему столу с аккуратно расставленной на нём свежей прессой. Присев в удобное кожаное кресло, парень взялся за первый подвернувшийся под руку экземпляр какого-то бизнес-журнала. Ничуть не расстроившись от такого приветствия, девушка метнулась к кровати и, забрав планшет, уселась на столешницу стола перед Макото. Забрав из рук парня глянцевое издание, она деловито поинтересовалась, нахмурившись: — Что-то произошло? Выглядишь расстроенным. — Я? — удивился Китано, — Вовсе нет, — он откинулся удобней на спинку кресла, заинтересовано вглядываясь в лицо возвышающейся над ним девушки, — Тэруко, ты сегодня очень красивая. Тебе безумно идёт это платье. — Правда? — дама рефлективно провела пальцами по нежно-жёлтым рюшам подола пышной юбки, — Я нашла столько интересных легенд и фактов о Венеции — тебе понравится. Но сначала нужно определиться с гостиницей. Вот, посмотри, я тут выбрала… — она погрузилась в подробный пересказ всего того, что было найдено ею в период ожидания парня, время от времени показывая ему что-то на экране гаджета. Младший Китано задумчиво вглядывался в её лицо, пребывая в своих мыслях и явно не вникая в суть высказываний девушки. Он вдруг явственно ощутил всю глубину той пропасти, что была между ними, все отличия их мировоззрений, желаний, стремлений и планов. Наблюдая за лучащимися глазами подруги, густо обведёнными тёмной подводкой, в обрамлении пушистых ресниц, за размеренными движениями бледно-розовых губ, накрашенных переливающимся на свету прозрачным блеском, за ловкими тонкими пальцами с малиновым маникюром, что порхали над сенсорным экраном, время от времени оборачивая его к лицу парня для демонстрации чего-то «очень важного», Макото вывел для себя объяснение, почему, всё же, в некоторой мере дорожил этим человеком. Со слегка вьющимися на кончиках высветленными волосами, с нелепой привычкой задумавшись над чем-то закусывать ноготь большего пальца правой руки или же нижнюю губу, с заливистым, немного громковатым смехом и раздражающей привычкой много болтать — она была похожа на милого и пушистого домашнего зверька. Часто помогая отключиться от навязчивых и неприятных размышлений, способствуя успокоению и необходимому местами забвению, даря желаемую разрядку и необходимые удовольствия; она была нежной и податливой, находилась всегда под рукой, в нужном месте и в нужное время — Тэруко была прекрасна в своей «бесполезной полезности». Она была типичным представителем «человека-питомца», как скромно определял некоторых людей Макото. Обычно безотказная, сговорчивая и услужливая, Тэруко, всё же, иногда выпускала коготки, проявляя жалкие задатки характера, но, тем не менее, быстро перегорала, получив должную дозу внимания, и возвращалась к исходному состоянию. Кажется, их последняя размолвка закончилась приобретением очередной побрякушки в виде ожерелья, о чем парень припомнил, скосив взгляд в сторону и натыкаясь на безмолвно замершего тенью около прикрытой двери Тэмотсу. Еще один его «питомец» — парень мысленно улыбнулся от этой мысли, просканировав высокий щуплый силуэт, облаченный в плотную тёмную ткань делового костюма. Правда, если для сравнения Тэруко с животным Китано выбрал бы кошку, то Тэмотсу Абэ был верным псом, готовым на многое — если не на всё — ради своего хозяина. Продолжая игнорировать непрекращающейся поток информации от сидящей на столе девушки, Макото вновь вернулся к размышлениям над полученными сведениями о новых союзниках клана Такаги. Повернувшись в сторону телохранителя он вдруг спросил. — Корея и Япония — что думаешь, Тэмотсу? — Абэ несколько растерялся, поднимая взгляд на хозяина, но, кашлянув, задумчиво проговорил: — Корея и Япония никогда не шли одной дорогой, не вернее ли преклониться перед опытом многовековой истории? — Склонен разделить твоё мнение, мой верный друг. Нужно уважать этот бесценный опыт и быть благодарным за него предкам, — заключил Макото, поднимаясь и направляясь к выходу из комнаты, — Отвези госпожу Фудзито домой — или куда она пожелает. Я должен поговорить с отцом. — Что? — девушка непонимающе подняла брови, спрыгнув со стола и направляясь за удаляющимся из комнаты Китано, — Мы так и не поговорили. Нужно столько всего решить… — она не успела договорить, будучи прерванной резкой остановкой парня и возобновлением движения, но уже ей на встречу. Перехватив из рук Тэруко светящейся гаджет, Макото несколько секунд показательно просматривал открытые в веб-браузере сайты отелей и гостиниц, а потом, свернув все окна, вернул планшет опешившей девушке. — И еще одно — я никуда не еду, — он снова развернулся, выходя из комнаты уже без сопровождающих. — Входите, — спустя нецелую минуту ожидания послышался несколько напряженный голос старшего Китано по ту сторону двери. Отворив ее, Макото неспешно прошёл вглубь кабинета отца, остановившись перед его столом и поприветствовав поклоном двоих гостей, что сидели спиной ко входу, но обернулись при появлении молодого мужчины, — Ты что-то хотел? — Да, появился один срочный разговор, который не терпит отлагательств, — уверенно начал Макото. — Что же, — выдохнул старший Китано и бросив беглый взгляд на своих посетителей, — Мы, судя по всему, уже всё решили. Не правда ли, господа? — обратился сайко-комон к сидящим напротив двум мужчинам, которые синхронно закивали в подтверждение, поднимаясь со своих мест, — Если возникнут какие-то трудности или вопросы, вы всегда можете обращаться к нам, как к своим старшим братьям. — Спасибо, господин Китано, за уделённое время. Ваше внимание и поддержка поистине очень ценны для нас. Еще раз спасибо, и позвольте откланяться. Проводив гостей, мужчина вернулся в кабинет, присаживаясь за массивный рабочий стол и указывая сыну на место перед собой. — И о чём же столь срочном ты хотел поговорить? — Союз с Кореей — это ведь не просто сплетни? — Откуда тебе о нем известно? — спросил отец, внимательно вглядываясь в лицо своего отпрыска.  — Ходят слухи, отец. Поговаривают. Эта тема сейчас, знаешь ли, очень актуальна. Все только кичатся, что могут держать язык за зубами, а на деле обсуждают все «тайны» за завтраком. Новости разлетаются со скоростью света. Наши люди боятся, что придется покинуть клан. Ты правда думаешь, что всё происходящее еще остаётся в тени? — Да, это правда, — сдался мужчина, скрещивая перед собой пальцы, — Но пока что нет никаких точных договорённостей, поэтому и обсуждать это как утверждённый факт не стоит. — Сначала Гонконг, теперь Корея, — хмыкнул Макото, — Куда подевались былые мощь и независимость клана Такаги? — Держи друзей близко, а врагов еще ближе. Великие и умные воины не ищут конфликтов, они заключают союзы, — заметил старший Китано. — Великий и умный воин никогда не заключит союз с беспечным ребёнком, — переиначил замечание на свой лад Макото, — Япония и Корея никогда не будут едины, кто бы что не говорил — всё это жалкая фальшь и бравада. — Твои ли это собственные мысли, сын? — спросил мужчина. — Не думай, что влияние дедушки на меня столь велико. Старческая мудрость не лишила меня способности размышлять самостоятельно. — Что же… — вздохнул старший Китано, — Если так, то прими покорно решение главы и смирись с его последствиями, какими бы они ни были. — Отец, ты закладывал в меня чувство справедливости, честность и верность долгу с самого детства, так почему же теперь заставляешь усомниться в наличии этих качеств в тебе самом? — О чём ты? — непонимающе поднял брови мужчина. — А ты разве не видишь, к чему стремится оябун? Поначалу союз с Гонконгом, теперь корейцы… Ты в самом деле думаешь, что это укрепит позиции нашего клана? Да над нами смеются даже ничтожные перебежчики. Мы выглядим полным посмешищем в глазах остальных кланов. А всё ради чего? Чтобы укрепить «силу и мощь»? Ложь. Чтобы открыть новые пути на материк? До этого существовали и без них. Чтобы получить доступ к новым ресурсам и путям сбыта, при этом открывая для чужой наживы свои собственные? Оябун не глупец, но то что он собирается сделать — полная бессмыслица. — Уверен, за своими решениями глава не имеет никаких тайных умыслов. — Ты слеп, если не видишь очевидного. Ища ненужных союзов, оябун хочет обезопасить своего сына, который придёт к власти после него. Вместо того, чтобы выбрать преемника достойней, он навлекает угрозу краха на целый клан. — Катсу твой друг, — заметил мужчина. — Был. В детстве выбирают друзей сердцем, а повзрослев — по уму и достоинству. Сейчас Катсу не лучший пример этих качеств. Будучи отпрыском корейской продажной певички, думаешь, он далеко ушёл от испорченных генов своей матери? Единственное, что очистило имя оябуна от её низкого предательства, было то, что он своевременно и собственноручно порешил её. А теперь он хочет защитить своего сына, подставив под удар целый клан. Разве это соответствует долгу оябуна — хранить честь и достоинство клана, возвысив благосостояние рода, а не своё собственное? — Уверен, тобой руководит старая обида на Катсу, сын. Не позволяй ей овладевать твоим сердцем и разумом. — Нет никакой обиды. Есть только глубокое чувство обмана и неоправданных надежд, — тяжело вздохнул Макото, — Я могу доказать свои слова. — Каким образом? — Увидишь. Но если мне удастся убедить тебя в том, что Катсу не подходит на роль будущего оябуна — ты поможешь вразумить и остальных. — Ты, что же, задумал предательство? — мужчина свел брови, лицо его вмиг изменилось, внезапно став напоминать одну из масок театра но**. — Не я — оябун. Он собирается подставить всех нас, всю семью. Я же хочу этому воспрепятствовать. Так кто из нас предатель? Ты ведь понимаешь, что я прав, отец. То, что Морихей Такаги является главой, не значит, что все его решения являются правильными. И наш с тобой долг его остановить, когда оябун вознамерится разрушить одной бумажкой все, что наш клан возводил десятилетиями. Старший Китано опустил голову, подпирая ее ладонями и облокачиваясь на отполированный до блеска письменный стол. Просторный кабинет пленило тягучее молчание, разбавляемое лишь цокотом золотых стрелок на циферблате настенных часов. После затянувшейся паузы мужчина убрал руки от лица и, смотря сыну в глаза, решительно спросил: — Ты уверен, что твои помыслы чисты и свободны от предубеждений, какими ты наделил оябуна и его будущего преемника? — Макото утвердительно кивнул, — Тогда я готов рассмотреть твои доказательства. Я буду на твоей стороне. * — «лотос» по-японски ** — один из видов японского драматического театра, в котором используются маски.