восемнадцать
9 февраля 2017 г., 07:42
Паша светится от счастья, принимая поздравления и меняя широко раскрытые объятия на подарки от членов команды. Паше исполнилось восемнадцать, и у него, благодаря Кирку, есть возможность отпраздновать не в космосе, где, в общем-то, нет разницы, сколько тебе лет, а на станции.
Ухура ерошит его волосы и целует в щёку, вручая перевязанную лентой коробочку. Джим, которому не удалось так аккуратно запаковать свой подарок, с завистью косится на Ухуру. Правда, о своей промашке, вручая радостному Чехову навороченную игрушку «для технических маньяков», он быстро забывает и пожимает Пашину руку. Потом, не сдержавшись, треплет его по плечу со всей своей медвежьей силой и откалывает шутку про «взрослого Пашу», которому без документов выпивку всё равно не продадут.
Следующий — Скотти, который до этого стоял и толкал плечом Сулу, таким образом требуя уступить очередь.
— Старшим надо уступать, — назидательно говорит Скотти и идёт к Паше со свёртком, по форме подозрительно напоминающим бутылку. — Вот, Чехов, это тебе, — с чувством произносит он и обнимает Пашу так, что у того, кажется, рёбра начинают трещать. Чехов растроган — приятно получить подарок от того, с кем порой дерёшься за инженерный отсек, куда Скотти отказывается пускать даже русского гения. «Тем более! Ладно — дурака сюда пустить. Он не сможет навредить по-настоящему, но ты-то, Чехов, будешь со знанием дела гадить».
Поздравления затягиваются. К завершению этой «церемонии» Паша пребывает в совершенно щенячьем восторге — он готов любить всех и весь мир в придачу, что, в общем-то, полностью соответствует его натуре. Он даже обнимает Спока, который намеревался отделаться вежливыми пожеланиями, и с радостью буквально повисает на шее последнего человека, державшегося в стороне от общей суеты и надеявшегося проскользнуть незаметно. Заметив, в чём здесь подвох, отстраняется. Смущённо краснеет. Принимает протянутый ему подарок и сбивчиво бормочет своё «извините» и «спасибо».
И все переходят к операции «Напоить Чехова». Чехов крутится, носится туда-сюда, как заведённый, а доктор Маккой, тот самый «последний человек», следит за ним тоскливым взглядом. Весь вечер. Одновременно самый замечательный и самый отвратительный вечер.
Паша весь сияет, не жалеет для других улыбок и объятий, уже не так твёрдо держась на ногах. Маккою кажется, что Чехов — земное лето, и потому рядом с ним всем так хорошо и тепло. Полевые цветы и ласковое солнце. Вот только до Маккоя, привыкшего забиваться в самые тёмные норы, свет не доходит.
— Сам виноват, — угрюмо бормочет он, напиваясь. — Сам его прогнал.
Какого-то конкретного случая не вспомнить. Нельзя провести черту, которая отделит этап «ещё не поздно» от этапа «ты облажался, Маккой», когда Пашин взгляд в присутствии Леонарда стал настороженным и немного тревожным, точно в напряжённом ожидании очередного удара. А сколько их, этих ударов, было? Не сосчитать. Но Паша никогда не бил в ответ. Наверное, попросту не знал, что он тоже может сделать Маккою больно.
— Чехов! — где-то вопит Скотти, умудрившийся потеряться среди танцующих парочек. — Чехов, тут ещё коньяк!
Чехов обнаруживает себя с поднятой в воздух рукой. Маккой сухо сглатывает. Такая картина ему совсем не по душе: Паша танцует с хорошенькой девчонкой из медицинской службы, и она что-то шепчет ему на ухо. Щёки Чехова при этом вспыхивают, а девчонка звонко смеётся и за руку тянет его куда-то.
— Я рад за него, — говорит неизвестно откуда выбравшийся Джим (весь в подарочных лентах и конфетти) и садится рядом с Маккоем, чей взгляд намертво прикипел к спине уходящего Чехова. Чехов вдруг оборачивается, словно кто-то позвал его, и сталкивается своим растерянным взглядом с мрачным взглядом Леонарда. Мгновение длится для Маккоя целую вечность. Паша что-то говорит — то ли своей спутнице, то ли — беззвучно — Леонарду, веря, что тот сумеет прочитать по губам.
Девчонка нетерпеливо дёргает Пашу за рукав, целует в щёку и всё-таки уводит прочь. Что ж, это явно один из лучших подарков, преподнесённых Чехову.
— Он почти выздоровел, — продолжает Джим. — Мы, конечно, не ждали, что нам придётся вытаскивать его из петли, но всё равно беспокоились, что он зачахнет. Сам не свой был. Такой тихий.
Леонард вопросительно смотрит на Джима.
— А, — Кирк невесело улыбается. — Ты, наверное, решил, что никто не заметил, как мальчишка бегал за тобой, и как ты отшивал его? Но при этом отшивал так, чтобы у него ещё оставалась надежда. Чего ты боялся, Боунс?
Маккой не отвечает. Ничего из этого он не хотел бы знать. Хмыкает задумчиво и опрокидывает ещё одну рюмку. Пашке сегодня восемнадцать, и в эти восемнадцать рядом с ним голубоглазая красавица, а не захлебнувшийся собственным ядом и страшно уставший от всего мужчина.
— Он ведь до сих пор надеется, — с непривычной серьёзностью произносит Джим. — Он так волновался, что ты не придёшь. И если ты опять собираешься сделать ему больно, то, пожалуйста, хотя бы не этим вечером.
И Кирк исчезает, прихватив с собой бутылку со стола Маккоя. Чёрт бы с ней, с этой бутылкой, но Леонарду хочется напиться до беспамятства (чтобы не помнить Пашиных дивных глаз), так что он присоединяется к Скотти. Скотти — отличный собутыльник. Один минус — он относится к Чехову, как к сыну, и всячески старается его оберегать. Так что совсем скоро он с чувством заявляет:
— Боунс, ты — мудак.
— Поверь, Скотти, я это знаю.
Они пьют молча. Причём с таким упорством, что уже через пару часов Маккой отрубается на маленьком диванчике. Утром, когда остальные ещё дрыхнут по всем углам, кто-то будит его. Будит ненамеренно, кончиками пальцев легко поглаживая тыльную сторону его руки, и с особенной нежностью — выступающую на запястье косточку.
Маккой открывает глаза и видит Чехова, сидящего перед диваном на коленях. Паша ничего не говорит. Он замирает, словно не дыша вовсе. Его не гонят, и этого уже достаточно. Это и есть та самая надежда, о которой говорил Джим.
Паша кажется всего-навсего милым видением, какими не раз обманывался Маккой. Вот настолько его присутствие неощутимо и невесомо. Он, наверное, научился этому ещё в те дни, когда постоянно захаживал в лазарет и, натыкаясь на недовольство и грубость Леонарда, через силу заставлял себя быть незаметным. Душил в себе всяческие порывы. Превращался в невидимку. Лишь ради того, чтобы Маккой позволял ему побыть рядом. Недолго. Самую малость. О большем мечтать и не приходилось.
— С днём рождения, Паша, — шепчет Маккой, в глазах Чехова находя удивительно живое отражение всех этих странных моментов, о которых ему давно пора бы забыть, как о дурном сне.
Маккой чувствует себя виноватым. На этот раз не только в потере собственного равновесия. Что я с тобой сделал, Пашенька? Разве всё не должно было произойти иначе? Разве ты не должен был повзрослеть и прекратить рвать себя на части?
Но Леонард понимает — за одну ночь старше не становятся. Тем более такие, как Паша, — влюблённые и потому смелые (сам Маккой смелым никогда не был), готовые разбиваться снова и снова о воздвигнутые кем-то барьеры. Без всякой цели. Зачастую — без единого шанса.
Маккой ловит руку Чехова и, будто бы извиняясь за всё (если бы это было так просто), подносит её к своим губам.
Чехов улыбается. Только что он получил самый лучший подарок — приглашение в его, Маккоя, жизнь.
