33 несчастья доктора Маккоя

I do want you. So, be brave and want me back.

      Леонард не знает, когда всё началось, но он знает, что страх был с ним всегда.        Сначала он боялся наступающей темноты, бушующих южных (неистовых, боже) гроз, выдуманных неизлечимых болезней, странных незнакомцев, бездомных собак, насекомых. Боялся, что мама отпустит его руку, а он потеряется в огромном торговом центре и никогда не найдётся. Боялся, что в подвале действительно что-то живёт, как в старых-старых книгах Стивена Кинга.       Позже, перестав быть ребёнком, он начал бояться будущего. Боялся, что не найдёт единственного верного пути и безнадёжно всё испортит, сделав неправильный выбор. Боялся, что жизнь пройдёт мимо, и он так и не узнает, для чего происходили те или иные вещи.       И когда это самое будущее грянуло, когда все страхи стали реальностью, Боунс, казалось бы, должен был перестать испытывать прежний тошнотворный ужас перед самим фактом существования. В конце концов, он ведь достиг дна. Ему было нечего терять, а значит — нечего бояться. Но Маккой продолжал просыпаться с таким чувством, словно у изголовья его кровати стояла смерть, припозднившаяся костлявая старуха, и вела напрасный отсчёт просто для того, чтобы поиздеваться.       И тогда Маккой нашёл место, которого боялся сильнее всего того, что знал раньше, и поселился в нём.       Космос. Последний рубеж. Во всех смыслах. Предел человеческих возможностей, направленных в безмолвной пустоте на тщетную борьбу за выживание, и нет ничего безнадёжнее попыток сделать космос своим домом. Темнота никого не отпустит обратно, к свету и теплу, к тем, кто ещё дышит, и потому Маккой решил, что она ему идеально подходит.       Леонард думал, что здесь он останется наедине со своим извечным противником. Наедине с самим собой. Со своим страхом. И тогда отступать будет некуда. И это либо уничтожит его, либо приведёт к той правде, за которой он гнался.       Леонард ошибся.       Теперь, когда он знает, что Павел Чехов любит его до безумия, одиночество, с которым было легко мириться, и к которому Леонард успел привыкнуть, становится фикцией. За горло хватает отчаяние. Если Маккой впустит Пашу в свою жизнь, если Паша станет его жизнью, то… каково это — падать, осознавая, что утянул за собой в бездну того, кто не заслужил подобной участи?       Леонард бы умер — только не взять бы на себя такой вины. Он, в сущности, для этого делает всё.       Чехов говорит, что саморазрушение никогда не было выходом.       Маккой говорит, что ему нечего разрушать.       Чехов просит невозможного («Будь смелым и позови меня»).       Маккой прогоняет его («Я был смелым в твои двадцать, и чем всё закончилось?»).       Чехов говорит, что ничто ещё не закончилось, и помимо страха, боли и слёз, есть ласка, любовь и, конечно же, красота во всех её бесчисленных проявлениях.       Маккой говорит, что уже проходил всё это: ласка — лучшая подруга лжи, любовь — второе лицо всё той же лжи, красота — мимолётный сон.       — Ласка, любовь и красота, доктор, бывают разными, — добавляет Чехов совсем просто, словно они с Леонардом тысячу лет знакомы (и это, кажется, так).       Маккой хмурится. Хочет возразить, но не может — ласка, любовь и красота действительно существуют. Они смотрят на него Пашиными дивными глазами.       В это мгновение новый страх рождается. Страх разрушить то единственное, что должно быть спасено любой ценой.