33 несчастья доктора Маккоя

      Паша пробуждает в Маккое давно забытую нежность. Хрупкую, как цветы на морозе, и лихорадочную, как подхваченная в тающем вязком марте болезнь, но такую прекрасную даже в сочетании с загнанным под кожу отчаянием. Отчаянием от того, как безнадёжно Леонард всё портит вновь.       Маккой знает — человека не переделать, из него не вылепить то, чем он никогда не являлся. Есть лишь ничтожно малая вариативность, допускающая какой-никакой выбор, есть определённые склонности, — то самое зерно, заложенное природой изначально, но что делать, когда зерно на плодородной почве проросло сорной травой? В его, Леонарда, возрасте — уже, пожалуй, ничего. Только ждать терпеливо и считать, скольким людям ты испортишь жизнь, скольких покалечишь (пусть и ненамеренно), скольких не спасёшь.       Леонард не хочет в это число однажды вписать Пашу. Он хочет беречь и заботиться до скончания времён. И он попытается, боже, он попытается, но старых привычек, пустивших корни так глубоко, не вырвать из инеем схваченного сердца.        У Маккоя есть одна ужасная привычка — не доверять тем, кого он любит. Всё время сомневаться, путаться в череде событий и искать несуществующие совпадения, а потом, едва-едва выдержав несколько бессонных ночей, всё-таки находить (не)желаемое замыленным взглядом. Простой и эффективный способ пустить под откос любые отношения.       А Паша, как на беду, красивый и солнечный, переливается всеми цветами земного лета, и его нельзя не любить. Людей к нему тянет, будто магнитом. Это выходит само, без всяких уловок, если не называть искренность самой большой уловкой. И Чехов, обласканный чужим вниманием, ни черта не замечает: для него таков порядок вещей, и забери у него все эти улыбки — он зачахнет в тени. Это и есть Пашина сущность, Пашина совершенная природа, и против неё не попрёшь. Маккой понимает. Понимает, но до конца принять не может. Не даёт покоя навязчивая мыль о том, что он Пашу потеряет.       Леонард лучше всех остальных знает, что потерянного не заменить и не забыть — оно сродни наваждению, фантомному касанию застарелой боли.       Паша смеётся весело. Не осознаёт, чудо, и верит в лучшее в каждом.       Перестаёт смеяться, когда Маккой впервые впечатывает его спиной в стену и глухо рычит:       — Паша, этот парень из инженерного, Джонсон, или как там его… он так пялится на тебя, что мне хочется выдрать ему хребет.       Чехов смотрит с недоумением. Растерянно моргает, часто-часто, как это делали стереотипные красотки из старых, ещё чёрно-белых фильмов, но без фальши. Затем вспыхивает весь возмущением. Злится.       — «Этот парень», Лен, — выпаливает он, гордо вздёрнув подбородок, — женат. На Земле у него трое детей. И я знаю это потому, что он постоянно говорит о своей семье. Постоянно.       Леонарду нравится такой Паша — от обиды немного сумасшедший, желающий из-за обострённого чувства справедливости доказать всю беспочвенность обвинений Леонарда. Снова — невероятно красивый. И только ему, Маккою, принадлежащий во всех возможных смыслах.       Маккой не извиняется, но целует Пашу глубоко и влажно. Чехова легко завлечь, он чувствительный неимоверно, отзывчивый, загорается быстро. На этот раз ещё и злой, что случается так редко.       — Лен, ты свихнулся, — говорит Паша на следующий день, в зеркале рассматривая ярко-фиолетовые следы на своих плечах и шее. — Сам знаешь, что мне не нужен никто другой с того дня, как мы встретились.       Маккой оставляет ещё одну метку — чуть выше ворота формы, чтобы никак нельзя было спрятать от чужих глаз. Паша делает вид, что это нормально. Отвечает молчанием и совершенно невинным, едва ли не целомудренным поцелуем. Самому Боунсу становится гораздо спокойнее. Принадлежность — вот что он всегда хотел обозначить и провести через жизнь красной нитью. Тем более что Паше безумно идёт быть чьим-то (когда "кем-то" не может стать никто, кроме Леонарда).       Вскоре постоянным повторением это превращается в негласное правило. На коже Чехова расцветают новые и новые отметины, — там, где их могут видеть все.       Паша сначала стесняется, смотрит на всех будто бы даже виновато, но потом — потом перестаёт оглядываться по сторонам. Носит то, чем его награждает Леонард, как драгоценности. Не прячет.       Теперь ревность Маккоя — Пашина привычка.