33 несчастья доктора Маккоя

      Маккой больше не просыпался. С тех пор, как один из пустынных миров поглотил и перемолол в пыль Пашины кости, он не просыпался.       Ему необходимо было во что-то верить, хоть и нет ничего смешнее и безнадёжнее молитвы сломленного атеиста у смертного ложа — не своего, но своей единственной и неповторимой любви. Леонард и сам понимает. Он жалок. Но ему нужны ответы. Ему нужно знать, куда уходят те, кого мы теряем. Теряем такими молодыми и полными жизни. Незаслуженно. Бессмысленно.       Леонард думает, что Паша не мог исчезнуть бесследно. Если есть в человеке душа, если есть какая-то там освободившаяся энергия, если есть пресловутая милость Божья, то Чехов должен был остаться где-то. В любой форме — он где-то есть. Когда-нибудь разольётся у самых ног ласковым океаном, взорвётся стальными летними грозами, принесёт южными ветрами сухую пыль и упадёт на землю зелёной листвой — между мирами, между параллельными прямыми, между… между тобой и мной, Леонард, всегда будет связь. Ты узнаешь её. Почувствуешь.       Леонард почувствовал. В тот самый момент, когда Чехов перестал дышать, тонкие серебряные нити разрезали его горло.       С тех пор кровь не останавливается. Она вытекает грязными бурными реками. Сколько её внутри? Разве это возможно? Озёра и целые реки, обращённые вспять. От привкуса на языке мутит, от горячего в глотке — тоже, и запах, боже, этот ужасный запах, который раньше никогда не вызывал тошноты.       — О чём ты думаешь? — спрашивает тревожно Джим.       — О том, где он может быть.       Кирк просит поспать. Кирк просит сделать хоть что-нибудь, чтобы дать себе шанс. Хотя бы ради Паши. Потому что Паша — совершенно точно — не желал бы такого исхода. Он не желал бы, чтобы Леонард похоронил себя заживо. Маккою кажется, что крови становится больше. По инерции он тянется к собственной шее, безразлично отмечая, что ему вновь только привиделось.       — Очнись, — чуть ли не молит Джим, почти потеряв надежду на возвращение Маккоя.       Зная, что маслянисто-чёрные ядовитые болота теперь стали Пашиными глазами, а каменистые бесплодные почвы — его кожей, невозможно очнуться. И Маккой всё тонет, тонет, тонет в кислотных дождях, дышит смертельно опасными газами, рвущими лёгкие, но всё равно в далёких проклятых мирах ищет милый сердцу призрак. Это не Маккой лежит лицом вниз в гибельной топи, но это его изнутри пожирают черви.       Неважно, всё неважно, если Паша ушёл в лучшее место, и если мать не ошибалась, каждое воскресенье отправляясь в церковь (благочестие и добродетель, смирение и покорность, белое платье и опущенные в пол глаза). Его дорогая мать. Леонард помнит её красивой и здоровой женщиной. Леонард помнит её слабой и умирающей. Но она не боялась смерти. Говорила о небесах. Говорила, что это не конец. Маккой не верил. Не мог усмирить бессильную ярость.       Знал ли об этом Паша? Знал ли он о том, что знала мать Леонарда? Едва ли. И как бы храбр он ни был, ему наверняка было до чёрта страшно. Так страшно, что каждый раз, когда Маккой пытается представить это, ему приходится заканчивать день убойной дозой снотворного.       Религией Чехова была его любовь к Маккою, и она не спасла его. Не вынесла из огня. Не укрыла от когтистых лап. Его тело цвело бордовыми цветами. Они прорастали сквозь мышцы и кожу, рвали жилы, оплетали кости, питались его кровью. Самая благодатная почва. Что она породит? Что взойдёт над нею спустя годы?       Леонард хочет знать. Он до сих пор надеется, что встретит Пашу. В другом месте, в другое время, в другой форме — и всё же встретит. Он не мог уйти насовсем.       Но даже звёзды однажды гаснут.