Сказки Соловьёвки

...Принц всегда крайне скупо и неохотно говорил о своём прошлом; это обстоятельство с лихвой компенсировал Лись, охотно выкладывавший всё своё бытие - с раннего детства в городке со смешным названием Выкса и до поступления в кулинарный техникум. Однако однажды он получил от Принца конверт с набором написанных от руки листков и коротким "Не возвращай". Созданные в разные времена, обрывочно-странные, порой выцветшие, эти записи, тем не менее, словно вплавились в юное, лунное Лисье сердце. И он решил, что если Принц отдал ему свою память - и пусть только её остатки - то он её непременно сохранит в себе. Ведь не просто так он назвал его, представляя дневной смене с третьего этажа, своим хранителем?.. И сейчас, поздним вечером четверга, Лись вновь, как и несколькими днями ранее, разложил эти листочки на столе в странный пасьянс одной судьбы, перечитывая косые строки... Пастораль -Это по твою душеньку пришли, Катушка. -Или по твою, Комильфо… -Ага, сейчас, как же. Нет у него души, не по чем там приходить… к тому же, такие круглые люди могли только на тебя клюнуть, Кат. Ты только посмотри на них. Полная пастораль. Бетховен отдыхает духом. -Прямиком из Аркадии, да-а. Мы лежим животами на перилах, цепляясь носками туфлей за проржавевшее кружево и свесив головы: наблюдаем за происходящим в холле. Оттуда, из расчерченного в мелкую клеточку пространства, гулко долетают голоса гостей; слова волнами разбиваются о высокие стены лестничного колодца, и их брызги заставляют Катушку зябко вздёргивать плечи. Я оплетаю пальцами нижнюю кромку ограждения, чтобы опасно сползти ещё на несколько сантиметров: мне сделалось необходимо увидеть их глаза. Холл по потолок залит дождливыми летними сумерками, словно слегка обветшалый аквариум; лампы ещё не зажгли, и поэтому Баронесса подслеповато щурится, и слишком сильно наклоняется к гостям, когда они что-то спрашивают. Выглядит это так, словно она склёвывает своим длинным цапельим носом червячки слов с улыбающихся губ визитёров. Баронессу никто особенно не любит: то ли у неё слишком белоснежный свитер для этих стен, то ли она чересчур неуверенно разговаривает. Сложно воспринимать всерьёз того, кто сам не уверен в собственном существовании. Впрочем, визитёры отвечают ей вполне вежливо. На лестнице пахнет кислыми щами. Мне никак не удаётся извернуться так, чтобы заглянуть в их лица; я недовольно урчу, и притом начинаю иррационально страшиться этих улыбчивых существ. Катушка, которая мусолит во рту суровую нить, то вытягивая её на всю длину, то запихивая обратно за щёку, нервно (и больно, блин!) щиплет меня сквозь рубашку: в попытках принять требуемую позу мне удалось расползтись практически по всей длине перил, заслонив при этом камрадам обзор. -Ну шо там, шо там, - шипит Март с другой стороны. В этот драматический момент оба гипотетических обитателя Аркадии синхронно поворачиваются, и в упор смотрят в нашу сторону. На нас! Хотя из холла Ничью Лестницу увидеть попросту невозможно: оптический эффект такой. Я в ужасе зажмуриваюсь, даже не дав себе времени увидеть их глаза. Почему-то я понимаю, что этого мне лучше бы и не видеть. -Миль, Миль, пожалуйста, пусть их скушают, - ноет Катушка несчастным голосом. – Не хочу пастораль! -Правильно, правильно… пастеризованная пастораль – это верная смерть для микробов, вызывающих благородное безумие, - упоённо поёт Март, который знает о благородном (и не очень) безумии всё, и ещё немного больше. Я сползаю с перил, прижимаюсь всей спиной к успокоительно синей стене, и лишь после этого открываю глаза. На меня сквозь тонкие стеклянные иглы разбитого окна падает серый пепел небес. Я пытаюсь отдышаться от того, что почти что увиделось; глотаю спасительное ощущение нашей Ничьей Лестницы – закрытой, запретной, заброшенной. Сплетаю испачканные ржавчиной пальцы на коленях, молча выслушивая хлопок входной двери холла. Надеюсь, они не вернутся. Никогда-никогда. А если вернутся, то... просьба Катушки уже услышана. Вот такая вот каннибальская буколика, ребятки. Внутренний двор Кррр… кррр… ветер качает створку ворот, что держится на одной ржавой петле. Или качается на ней, вихрастый мальчишка в сером вязаном свитере. Оторвётся – не оторвётся?.. За ним неодобрительно наблюдает выпуклая линза фонаря на кирпичной стене. В диком декабре, погружённом в серое озеро расплывчатых сумерек, фонарь горит практически круглые сутки, наполняясь округлым осознанием собственной значимости для людей. А ветер, проказливый ребёнок подворотен и коридоров, раздражает его своим пренебрежением. Хоть бы оглянулся! Но нет – он ломает бедные, смирившиеся с судьбой падшего ангела ворота, перебирая прутья-перья металлического крыла тонкими грязными пальцами… Во внутреннем дворе нет деревьев, кроме одного – бетонного. Это бывший фонарный столб, который лишили лампы так давно, что бедняга уверовал в то, что он – тополь. Индустриальный тополь, дитя этой эпохи. И на его стройном, застывшем в вечном стремлении к небу бетонном стволе действительно есть листья. Зелёные листочки объявлений, с которых непогода давно слизала все слова, и нарисованные краской узорчато-вычурные листья. Это наш подарок. Когда-нибудь они станут настоящими… когда-то, когда небо упадёт в Дунай, а ворота расправят свои кружевные железные крылья, и улетят на восток за другими падшими ангелами. Ветер в праздничном белом свитере будет радостно скакать рядом с этим караваном, лузгать подсолнечные семечки, и насвистывать «Марсельезу»… А круглый фонарь выпустит из-под себя восемь тонких длинных лапок и шустро убежит в сторону столовой – тайком таскать под стол вермишель и ткать из неё ловчие сети для снежных светлячков. Дым и зеркала ...на чёрно-белых фотографиях её глаза вечно получались прозрачными. И ничего не отражающими. Словно она за секунду до снимка успевала подсунуть в кадр собственный манекен. Это было жутковато и притягательно одновременно. Кто сказал, что бездна обязательно должна быть тёмной?.. От длинных и летучих, как паутина, волос сладковато пахло ладаном. Мне нравилось делать из этих волос нити накаливания для лампочек. Они шептали мне не только в дни дождя, но и при ясных небесах. Ценное качество, с учётом того, что даже вчерашнее ритуальное сожжение карты Вечного Лета не принесло весомых результатов. Так, погремело что-то вдалеке над Ямами, раскровавило зарницами пыльный горизонт чрезмерно затянувшегося августа - и всё. Каждую ночь мы обречённо пили горячий гудрон чёрного-чёрного неба; Тень в углу раскладывала Таро. Стены еле слышно похрустывали, трескаясь от сухого жара, как готовая выпустить что-то наружу скорлупа того самого, основополагающего ab ovo; по потолку ползали прозрачные насекомые с золотистыми глазами. Их называли авгурами, и они появлялись только в августе - не знаю, почему. В одну из ночей я раскопал в стоявшей в углу коробке с наклейкой «Психархив» пыльный фотоальбом в сафьяновом переплёте: коллекция линялых лиц с наклеенными улыбками. И тогда на меня впервые взглянула стеклянная пустота. -Почему?.. - спросил я, наверное, первый раз за всё своё бытие здесь и сейчас, протягивая ей открытый, безвольно распластанный на моих руках альбом. Пропахшие ладаном пальцы вслепую скользнули по снимкам. К рукавам шерстяного платья цвета лаванды пристали несколько волос-паутинок, в которых я прочёл часть чужого прошлого - и немедленно пожалел о том, что напалм не продают на развес. Как помидоры, например. Снял самый длинный волос: -Я возьму... мне последней нити не хватает. Если не доделаю к вечеру - они сойдут с ума. От полынного дыма дышать нечем, а Тень всё курит и курит... -Ты специально для меня... так много говоришь? - её голос, придушенный и подрагивающий, вполне мог бы принадлежать одной из моих лампочек. -Оно само... - я смущённо схлопываю альбом; по багряному сафьяну расползается узор из роз, очертаниями напоминающий больше лишайники или плесень, нежели королеву цветов. Завязываю её волос у себя на запястье - рядом с медным проводком. Она внимательно наблюдает; в светлой и сухой пустыне второго коридора слышится шелест ковыль-травы, прорастающей незримо нашим взглядам сквозь старый коричневый линолеум. Альбом недовольно возится подмышкой, норовя вывалиться на пол и уползти обратно в своё логово - коробку с исчёрпывающей наклейкой. Где-то звенят стёкла. -Тоже так хочу, - сообщила она, встряхивая волосами, и уплыла прочь, позвякивая серебряными цепочками, нашитыми на платье. Я покрепче прижимаю альбом локтем. Возвращаюсь наверх, переступаю через растянувшуюся у порога Тень, но спотыкаюсь о стоящую рядом с её головой полную пепельницу. Принюхиваюсь к странно тёмному, маслянисто поблёскивающему пеплу - не привычная полынь, а... палёная фотобумага. Криво с непривычки ухмыляюсь, тянусь за веником. Кто сказал, что бездне нравится, когда ей смотрят в глаза?.. Красный километр ...а встречный ветер с рычанием треплет меня, как доберман - тряпичную куколку, в чёрном пальто, с лентой полощущегося за плечом красного шарфа, с безвольно склонённой головой без лица. Джинсы воды набрали и прилипли, мне кажется, мы крепко влипли... в понедельник. И мне хочется запереться на сотню висячих серебряных замочков-сердечек. Захлопнуть окна, закрыть двери, запрятаться в самый дальний угол, выключить лампы. И в темноте будет с тихим потрескиванием мигать табличка «Access is denied», как бы намекая, что абонент вне зоны доступа и опознанным быть тоже не хочет. А что хочет?.. Вырезать по трафарету чёрные бархатные розы и курить карандаши. Поставить на повтор белый ветер чистой бесконечности, и вспоминать, вспоминать. Ту старую умывальню во флигеле, где ворчали водопроводные трубы, и молчаливо покачивались под потолком круглые матовые плафоны... и почему-то всегда пахло тополями и дождём. Огромные окна с кривыми геранями; широкие подоконники, на которых можно сидеть, закинув голову и глотая июльский ливень из открытой в грозовое небо форточки. Туда избегали заходить: то ли пугало бельмо зеркала, затянутого забвением, то ли слишком темны были те пролёты лестницы, что вели во флигель... И можно было безнаказанно пропадать в это место вне времени. Прятать там сигареты и себя самого от избытка рациональности и нарочитой правильности, от чересчур прямых коридоров и чрезмерно пытливых людей. Пол в мелкой керамической плитке, на котором я оставлял кровь и пепел, помнил всё, что здесь случалось - так же, как выжженные на стенах тени помнили яркий, нестерпимо яркий свет, уничтоживший их тела. Иногда мои зрачки отражали прошлое, иногда не отражали ничего; мокрая трава под окнами оставляла на джинсах влажные полоски, и дождь тёк по коже, пропитывая собой насквозь. Можно было забывать о фасаде с сотней бессонных окон, что длился слева за плечом; можно было воображать руины позади и целый мир на ладонях. Так тихо начинается дождь, так тихо спускаются с небес сиреневые сумерки, так ссыпается на пол столбик пепла с моей сигареты, зажатой между средним и указательным. Непостижимый уют старой умывальни - новокаиновая блокада между мною и всем остальным миром. И все шаги там, снаружи, за двустворчатыми дверьми - неважно, можно не вздрагивать, не закусывать губу. Страх превосходит простые запреты - но не для меня; мне выломали контрольный блок от инстинкта самосохранения, оставив только стремление остаться неопознанным. По спирали сплетается свет, и в этом странном вальсе я догоняю сам себя, заглядывая в тёмные стёкла электрички. И музыка, этот хирург моего прошлого, вытаскивает из фотоальбома в сафьяновой обложке и кладёт на колени мой последний вдох перед небытием: открывающуюся (всё-таки) дверь в старую умывальню, где я вполборота курю на широком подоконнике, а снаружи дождь низвергается на землю, неистово и истерично, словно в последний раз... Да. Очередная чёрная роза падает из-под лезвия бритвы; я целую её бархатные лепестки, держа обеими руками. Ветер бьётся в моих висках вторым пульсом. Я абсолютно счастлив. Невслух ...Матовый плафон над задним крыльцом похож на круглую карамель «Фея», которую когда-то кто-то носил в карманах длинного белого пальто. Теперь то лицо необратимо стёрлось из памяти, смытое временем. И осталась только лёгкая сладковатая кислинка конфеты, прижатой к нёбу, похрустывающей во рту - так же похрустывали под каблуками зеркальца замёрзших лужиц. Это сладострастное наслаждение - давить острой сталью мёртвую воду под ногами. Чтобы опрокинулись и выпали из воспоминаний перекошенные коридоры, злые глаза за стёклами очков, и тюремная решётка на старой рубашке, лицемерно притворяющаяся клеточками. Пусть память, как железный архивный шкаф, который упустили на лестнице при переезде, своим весом и инерцией проломит хрупкие стёкла сознания, и вывалится наружу под собственной тяжестью... Я торжествующе буду смотреть с высоты на раскиданные по раскисшему газону папки с документами, и никак к ним не стану относиться. Ни единой клеточкой своего тела (изрядно уже замёрзшего в пустоте вымершего ноябрьского сквера). Да, матовый плафон уже с полчаса как зажёгся; скоро ужин, и нужно стряхнуть с плеч цепкие пальцы плаксивых сумерек. И вернуться обратно... внутрь. Мокрый новорожденный снег на жёлтых круглых листьях тополей. Они мягко пружинят под ногами; от них пахнет тленом. Люблю этот вкрадчивый аромат. Переплёты длинного окна на лестничной клетке. Свет среди ноябрьских сумерек... Истинность чувств кружевными венами проступает на руках реальности - и я, склонившись, закрыв глаза, трепетно ловлю губами её молчаливый пульс. Холод равнодушно растворяет меня в соляной кислоте; я не сопротивляюсь. Кто сильнее - палач или бесстрашно идущая ему навстречу с улыбкой жертва?.. Где хранится истинная красота - в нас самих, или в смотрящих на нас?.. Но нельзя долго. Приходится возвращаться. Есть места, куда сердце магнитом тянет тело, а есть места, куда ты тащишься, как на собственную казнь. И порой... и порой эти места непостижимым образом совпадают в моём вечно полуобморочном, вечно одурманенном морфием сознании. Вот как и сейчас. Гулкий холл, хранящий образы давно покинувших этот мир времён. Просевший пол в мелкой керамической плитке; шепчущиеся тени по углам, пологие арки высоких окон с пожелтевшими от старости кружевными белыми шторами. Полукольца двух узких лестниц на галерею второго этажа - распавшийся Аурин. Относительное одиночество; но здесь слышится уже шелест чужих жизней, что прорастают в неизбывное будущее среди старинных стен. Какая-то тараканья сосредоточенность на деталях, на мелочах, из которых они старательно лепят лик повседневности. Они стараются заполнить каждую минуту деятельностью; я не в состоянии ни постичь это, ни подражать этому. Ржавым гвоздём я торчу в этом здании, пока всё проносится мимо, как скоростной экспресс. Но если верить старине А., то это я вполне могу хвостатым метеором мчаться через межпространственный вакуум, мимо статичного мирка, запрятанного в этих стенах. Занятная мысль. Я обкатываю её в сознании, как ту самую круглую карамельку «Фея» когда-то кто-то. Мысли практичнее конфет: от них не остаётся обёрток и кариеса. На обочине окоёма появляется… лязгают лезвия голоса; я не вслушиваюсь. Что-то про «Смотри мне в глаза, когда я разговариваю с тобой». Рукой за подбородок; приходится повернуться, хотя отражать в себе это я совершенно не хочу. Я люблю лампочки, и не люблю людей. Иголка его злого взгляда весьма бесславно проваливается в колодцы моих зрачков, теряясь на дне, которого никто никогда не касался. Клещи пальцев разжимаются и пропадают куда-то в сторону столовой (да, ужин – я помню, я приду туда, у меня ещё не получается совсем не есть, к сожалению). И мне вновь достаётся вечность пустых коридоров со слабым светом плафонов-колокольчиков под побеленным потолком. Ноябрь снаружи пристально смотрит в самое сердце; я вздыхаю и медленно бреду по направлению к белому шуму, но потом передумываю и сворачиваю в старую умывальню. Там есть сигареты и зеркало. Это всё, что мне требуется сегодня для того, чтобы продлиться ещё на ночь, не испытывая сожалений о том, что я жив. Вопросы не вслух. Тонкий и тревожный аромат первого снега из приоткрытой форточки. Я не знаю, зачем это всё со мной происходит, но нахожу это, как правило, прекрасным. Распотрошённое прошлое раскисает среди слякоти, а я раскуриваю первую, и смотрю в зеркале альтернативную реальность. Amen. Кефир и сигареты Столовая. Плохо склеенная мозаика лиц. Глазами в пол - источенный временем крапчатый гранит. Стены стекают мутным воском. Мысленная табличка над входом: «Приют безумцев». Прилипшие к клеёнке гранёные стаканы. На моём - узкая полоска бумаги с попрошайнической надписью «Выпей меня». Это на тот день, когда мне всё надоест, и я решу свести счёты с жизнью. Кстати, всегда интересовал меня сей процесс. Как это происходит? Тебе приносят на засиженной тараканами пожелтевшей бумаге акт сверки грехов, и просят поставить подпись под сальдо? Или же выдают из древнего, лязгающего, словно гильотина, облезлого кассового аппарата горсть медных монет в виде окончательного расчёта, и торжественно вручают дырявую трудовую книжку?.. «Пока не попробуешь - не узнаешь», - говорит Март, таща в рот очередную несъедобную гадость, замаскированную под пирожок с повидлой. Но я думаю, что некоторые вещи в этом мире узнать мне хочется, а вот пробовать - нет. Дилемма. Кефир похож на декабрь, и потому я подставляю щербатую чашку под половник, которым его разливает повариха с пухлыми губами, навеки замершими в плотоядной ухмылке. Она смотрит в вечность, не утруждая себя опускать взгляд на скопище отбросов общества в наших плохо склеенных лицах; мёртвые цветы в её завитых волосах пахнут невыполнимыми обещаниями. Я смотрю на неё, и мне кажется, что мне вводят Камю внутривенно. Торопливо перевожу взгляд на вторую, мелкую, чернявую - она как раз поймала жирную муху, и сосредоточенно изучает её, держа за дрожащее изумрудно-зелёное крылышко. -...кислой капусты! - умирающе вскрикивает кто-то за спиной голосом человека, которому всадили нож в живот, и тут он понял, чего ему не хватало всю его долгую бессознательную жизнь. Я вздрагиваю, и пропадаю прочь, толкнув плечом кого-то клетчатого. Умывальня. Не принадлежащая мне, но тоже нора. Матовые круглые плафоны под потолком. Кефир с сахаром и сугробы на подоконниках. Под ними в зимней спячке покоятся процарапанные на ржавой жести сердца. Спите, спите, дети сиюминутности... - шепчу я, водя пальцами по своей стеклянной скуле; на коже остаётся шёпот прошлого. Кто-то заглядывает в дверь, разыскивая Марта: он тоже любит это облицованное белым кафелем квадратное гнездо. -В его безвременной смерти прошу винить пирожки с повидлой и порочную практику пробовать всё в процессе познания, - говорю я, прикрывая глаза в знак траура, и мой голос подрагивает, как и отражение в пыльном стекле. - Жизнь свела с ним счёты, и теперь Март где-то на бирже труда, которую глупое, ни черта не смыслящее в трудовом законодательстве человечество упорно именует чистилищем... -Пойду спляшу на его могиле, - благодарит меня Тот Всегда, и исчезает искать дальше. Я удовлетворённо ухмыляюсь углом рта, хотя мне вовсе не весело, и вытаскиваю из тайника под подоконником пачку «Честерфилда». Мне кажется, моя жизнь началась в тот момент, когда чиркнула зажигалка. Или парой минут позже, на последней затяжке... как бы то ни было, я зачем-то здесь. И это не так плохо, как кажется Камю.