Сказки Соловьёвки

...весь февраль, какой-то клетчато-куцый, словно пальто провинциального студента, Принц постепенно и неумолимо таял, отчего во рту у Лися прочно поселилось послевкусие лавандовых леденцов с сигаретным пеплом в начинке. Потому что Лись не мог, не имел никакого права лезть в эти запретные зоны - ему оставалось только наблюдать, и приносить по вечерам свои скромные, но драгоценные дары: булочки-улитки с корицей, сигареты со вкусом черного чая, да истории кулинарного техникума и Дворца пионеров. А птичье сердце своё он давно оставил тут, в тумбочке у изголовья, в верхнем ящике - чтобы по ночам Принцу был слышен его успокоительный, ровный пульс, отменяющий все звуки бессонного белого коридора длиной в судьбу. Лись приходил с регулярностью экспресса, и эта пунктуальность тоже была своеобразной скрепой бытия, что удерживала очевидно пытающийся развалиться, разойтись черными трещинами привычный уклад, установившийся за осень и зиму в Соловьевке. Но Принц все равно теперь почти не курил на подоконнике в холле, не выходил за двери и не разговаривал - лишь слушал, наблюдая за Лисем из-под ресниц с непонятным ему выражением, да изредка наматывал ржаво-рыжую прядь у виска на палец, отчего она завивалась аккуратными тугими колечками, как телефонный шнур. -...Единственный, не вписывающийся в общую положительную статистику, - подобрал однажды Лись на безымянной миле лестницы обрывок разговора, о чем немедленно и с долей воробьиной сердитости доложил Принцу, появляясь на пороге и стряхивая с себя остатки снега: дескать, ты тут не вписываешься! -О, да-а-а, - протянул на это Принц с неожиданным наслаждением в голосе из-под двух одеял, не торопясь выбраться наружу - только блеснул глазами из внутренней темноты своей импровизированной берлоги. Лись так и не понял, что так польстило Принцу в этой реплике, и не рискнул спросить - привычно сел на пол у изголовья постели, сбросив видавшие виды кроссовки и скрестив ноги в полосатых носках, и принялся одновременно чистить яблоко и рассказывать про своё житьё-бытье. Он уже успел забросить за шкаф все свои попытки постоянно мило и вежливо улыбаться, которые обросли его в прошлом октябре, как полипы, и в некотором роде смирился с капитальной непостижимостью жизни Принца. В конце концов... не в этом спрятано счастье. Не в вечной погоне за понятностью. -Ты-ы-ы знаешь, Лись, - проговорил вдруг Принц, вновь растягивая гласные (и превращая обращение в какое-то телефонное - сигналом свободной линии - ти-и-и), - я рад, что мы когда-то встретились в эфире. Я до этой встречи не верил, что ещё способен на созидание. Но практика показала, что вполне, при всех, хм, входящих обстоятельствах... Руки Лися замерли, оставив алую витую ленту яблочной кожуры покачиваться в воздухе струйкой окаменевшей крови. Не шевелясь, он тихо спросил: -Принц... почему ты мне это сейчас сказал?.. Тот резко вынырнул из-под одеяла, сев и бросив руки поверх бледно-голубой, как его собственные вены, еле уловимо пахнущей хлоркой ткани. Помолчал чуть. -Сейчас это осознал как следует... это место, Соловьёвка... - голос Принца, и без того негромкий, прервался и затих, напомнив Лисю последние капли уходящего дождя. Лись подождал; продолжения не последовало. Принц протянул руку и не глядя оборвал алую ленту кожуры - жестом, от которого у Лися внутри все вдруг заиндевело. Словно дохнуло в душу из открытой двери в глубокий космос... -Я купил тебе сигарет... - сказал Лись, чтобы хоть что-то сказать, и передернул плечами. Принц закусил кончик кожуры и неразборчиво согласился, и потом они ели сладковатые, как забытое лето, яблочные дольки, пили чай и разгадывали сканворды, и Лись читал вслух Лондона, а Принц слушал и играл сам с собой в кошачью колыбельку с белой крученой нитью, и вновь было тепло и чуть грустно. Но ощущение инея на сердце Лись запомнил накрепко. Оно пугало его... и очень при этом нравилось, почему-то. Следующим стылым, словно бы алюминиевым полуднем Лись влачился домой из училища, с долей первобытного пещерного ужаса размышляя о грядущем дежурстве по этажу. О горе немытой посуды в раковине на кухне и километрах заскорузлого коридорного линолеума - все это предстояло отмыть в ближайшее же время, чтобы успеть вечером к Принцу. Больше всего Лисю хотелось сейчас повалиться спиной в соседний сугроб и объявить всему окружающему миру, что у него лапки. Да-да, лисьи лапки в слегка поеденных молью вязаных полосатых перчатках. И что эти лапки не предназначены для чистки картошки и бесплодных попыток отскрести от единственной на весь их блок сковородки прошлогоднюю яичницу... Лись остановился и пристально, с прищуром, осмотрел сугроб как гипотетическое место своего дальнейшего пребывания. Особого доверия он не внушал из-за серо-бурого цвета - февраль перевалил за середину, и несколько долгих оттепелей подпортили девственную белизну обочинных снегов. Но если лежание в нем сравнивать с обязанностью, допустим, мытья уборной... хм... Мысли Лися прервал тихий посвист, донёсшийся откуда-то из-за спины. Словно к нему на капюшон куртки опустилась маленькая птичка с невзрачным, серым оперением, и теперь пытается привлечь к себе внимание Лися. Очень аккуратно, чтобы не спугнуть, тот обернулся... и обнаружил, что свистел ему мальчишка лет десяти, сидящий на бетонном козырьке крыльца над задним, заколоченным годы назад входом в какое-то казённое здание. Лись каждый день ходил мимо него из училища, но не обращал внимания на этот дом; его рассеянный взгляд словно бы соскальзывал с бурых, немного неровных кирпичных стен с широкими окнами. И только теперь Лись вспомнил, что краем глаза всегда замечал в предрассветных ненастных сумерках или сгущающейся ночи сидящие на этом козырьке фигуры - но тут же предпочитал забывать об увиденном. И явно не по собственной воле. Со смешанным чувством любопытства и опаски Лись подошёл поближе, держа сам себя за ремни рюкзачка, и задрал голову: дескать, ты меня звал? Мальчишка широко улыбнулся ему, обнаружив щербинку между передних зубов, и согласно встряхнул белыми и лохматыми, словно растрепанная лилия, волосами: -Это ведь ты - человек-хранитель... - тут он произнёс слово, или имя, которое Лись не успел расслышать, потому что оно словно бы проглотило само себя, так и не прозвучав, - ...из Соловьевки? Я тебя сразу опознал... по помпону на шапке. -Да, это я, - не без гордости отозвался Лись, и пощупал свой роскошный помпон. Мальчишка заёрзал, устраиваясь поудобнее и свешивая с края козырька босые ноги в светлых застиранных джинсах, слегка наклонился вперёд и уставился на Лися с откровенным и неприкрытым интересом. Потом сунул руку за спину - и протянул Лисю на ладони большой розоватый грейпфрут, напомнивший отчего-то одну из лун пустынного Марса. Вновь улыбнулся: -Ты передай ему, ладно? Только так, чтобы никто-никто не видел, а то станут ещё приставать с расспросами, откуда взял... Сам знаешь, наши его не очень любят, особенно из-за сигарет. А мне он нравится... и ты тоже. Лисёнок с крылышками. -Непременно передам, - чуть слышно выговорил Лись севшим от прикосновения к чему-то неизъяснимому голосом, и, перебравшись через сугробы, подступил совсем близко, подняв сложенные лодочкой ладони вверх, навстречу. Из окон здания сочился рассеянный люминесцентный свет и выпадали порой обрывки и обломки детских голосов, и пахло там странно - смесью манной каши и побелки. Мальчишка закрыл глаза и, нагнувшись, позволил грейпфруту вкатиться в руки к Лисю, и тот даже через перчатки ощутил странное тепло и еле уловимый пульс под розоватой кожурой. Сам не зная, зачем, он расстегнул свою безразмерную куртку и спрятал грейпфрут на груди, над сердцем, завернув в конец шарфа. -Вот так-то, - довольно проворчал мальчишка и снова встряхнул волосами; с них с еле слышным стеклянным звоном осыпался сухой иней. - А то мы объедаемся, а он только и делает, что курит гвоздику и подбирает цукаты на улицах и где зря! -Спасибо тебе, - искренне сказал Лись. - Я ведь волнуюсь... Я ведь его... Но тут он проглотил самое горькое и самое сладкое слово, и только улыбнулся, двумя руками прижимая к груди под курткой подаренный грейпфрут. Кивнул в знак прощания беловолосому мальчишке, и решительно двинулся к трамвайной остановке - потому что понял, что ему нужно к Принцу. Сейчас же. Немедленно. ...Соловьёвка, задумчиво кутаясь в мокрую, капающую с края шиферных крыш оттепель, плавала в послеобеденной дрёме, и здесь тоже - вот ведь наваждение дня! - пахло манной кашей. Лись непроизвольно облизнулся, чувствуя бездны, что разверзались между ним и его давно забытым завтраком, и зашагал быстрее - с его губ слетали облачка горячего дыхания, а помпон на шапке нетерпеливо подпрыгивал, норовя оторваться и покатиться впереди волшебным клубочком из сказок. Инстинкты его не обманули: взлетев по лестнице и тщательно обшаркав половичок у истока коридора, Лись ввалился к Принцу и застал его над тарелкой с ранее унюханной кашей. Уткнувшись в какую-то книгу, Принц слегка брезгливо и абсолютно безынициативно возил ложкой в тарелке, вырисовывая там вензеля и очевидно не собираясь обедать. Шумное явление Лися освободило его от этой повинности: не успел визитёр и рта раскрыть, как ему в руки в перчатках весьма решительно впихнули тарелку с прорытой в каше мелиоративной системой. -Ты так вовремя, друг мой Лись, - промурлыкал Принц и закрыл книгу, заложив её атласной лентой, которой обычно перехватывал на затылке длинные волосы. Присмотревшись, Лись с провалившимся в подвал Соловьевки сердцем увидел, что Принц недавно коротко постригся - ржавые пряди даже не касались плеч. -Кашу кушай, - прибавил он уже жёстче, тем самым пресекая неизбежные Лисьи скорбные вопли по собственным волосам. - Порадуй учредителей Общества чистых тарелок своей студенческой всеядностью. Они тебя к ордену приставят... -И изберут пожизненным почётным членом, - уже сквозь кашу согласился Лись, мудро решивший не верещать, поскольку волосы - не голова, новые отрастут. - И тебя я тоже порадую, у меня подарочек для тебя есть... особенный. -Сигареты с тринитротолуолом?.. - элегантно предположил Принц, подпирая скулу кончиками пальцев и чуть склоняя голову набок. Лись издал протестующее 'Ыы!', зажав во рту ложку, чтобы освободить одну руку, и добыл из-под куртки грейпфрут. Принц, только увидев, непроизвольно дернулся вперёд - и замер, с протянутой рукой, с готовыми вцепиться, хищно скрюченными пальцами. Резко выдохнул, когда Лись инстинктивно попятился от него к двери, глядя круглыми глазами и едва не выронив тарелку, и с видимым усилием обнял колени руками. -Я... слишком давно... - попытался выговорить он; поперхнулся собственными словами, махнул рукой, выудил из-под подушки сигареты и закурил прямо так, в постели, занавешивая побелённый потолок и льдистую лампу дымной вуалью. -Мальчишка, который попросил меня передать тебе этот подарок... тоже мне так сказал. Что ты давным-давно не ел грейпфрутов, - осторожно выговорил Лись. Он приблизился, водрузив на тумбочку дочиста вылизанную тарелку от каши, и привычно устроился у изголовья. Принц чуть дёрнул уголком губ, затягиваясь: -Я всегда предпочитал их искреннюю горечь последнего рассвета всем сладким солнцам детских снов. Так исторически сложилось, и обратно уже не разложить - прямо как твоё кресло-кровать, поймавшее катарсис в неподходящий момент. Прекрасно, что хоть кто-то способен это осознать и принять без неприязни... -Я понимаю, - преданно отозвался Лись. В его чайных глазах плавали призраки дыма, а сердце все стучало и стучало в верхнем ящике тумбочки, как личный метроном Принца. - Хочешь, я тебе его почищу?.. -Спасибо, но я сам, - Принц принял в ладони драгоценный грейпфрут, и на миг его холодные костлявые пальцы оплели запястья Лися под длинными рукавами красного свитера - того самого, в котором он ездил с Лисем на трамвае 6д. -Спасибо тебе, Лись. Принц отпустил, и принялся методично и аккуратно снимать розоватую шкурку с грейпфрута - она ложилась на его одеяло длинными полосками, рассветными снаружи и белесыми внутри. Это неожиданно напомнило Лисю мелированные волосы одной девчонки из их училища. Она ещё носила чокер на шее и любила Харли Квинн... и характер у неё был изломанный и нервный, как кардиограмма аритмика. Лись никак не мог вспомнить её имени и потому хмурился, потирая переносицу пальцем... пока Принц не положил в рот первую дольку грейпфрута и не произнёс негромко: 'Лика'. Подняв голову, Лись поймал его взгляд: в серых глазах Принца были сейчас все феврали этого мира, вся его боль, и вся любовь. Это было настолько же прекрасно, насколько и невыносимо. Узкие запястья Лися горели памятью о прикосновении, а внутри разрасталась, так и норовя вылезти наружу сквозь рёбра пушистыми веточками вербы, запретная и такая трепетная нежность... И - через все границы здравого смысла - Лись готов был приносить Принцу грейпфруты каждый вечер, добывая их в февральских дворах, забывая и про работу, и про учебу, лишь бы он был счастлив. И смотрел в него, а не сквозь. -...спасибо, - повторил Принц, и провёл кончиками пальцев по губам, собирая последние капельки горьковатого сока искренности. Лись сиял ему навстречу, и все прочие слова, кроме этого сладкого, слабого 'спасибо', ломались где-то у него в горле на острые осколки зеркального льда. Он не был способен сказать... ...резкий стук заставил обоих вздрогнуть и синхронно развернуться. Дверь чуть приоткрылась, и в неё в облаке холодного формалинового ветра проскользнул один из тех парней, что угощали Лися с Принцем перловой кашей с облепихой на третьем этаже. Лись сразу узнал его по длинным серебристо-белым волосам, собранным в хвост - это был Квинта, рисующий снег. Сегодня он был слегка угрюм, без тени прежнего терпкого сарказма, выдававшего его нетерпеливый характер. -Don`t shoot the messenger, - выговорил он, и от порога бросил Принцу прямо в руки сложенный в виде журавлика больничный бланк с просвечивающей сквозь тонкую бумагу синей треугольной печатью. -Посмотрим, - расплывчато отозвался на это Принц, бросил быстрый взгляд на Лися, развернул письмо и пробежал прищуренными глазами по традиционно неразборчивым строчкам. Прикусил уголок губы. Лись непроизвольно стиснул сунутые в карманы джинсов пальцы, вцепившись в подкладку карманов и скорее чувствуя, чем слыша треск терзаемой ткани, но не издал ни звука. Он отлично понимал, что не имеет права спросить. Некоторое время в комнате висела потрескивающая, наэлектризованная тишина, и только Квинта еле слышно покашливал, прикрываясь рукой от облака сигаретного дыма, дрейфовавшего под потолком. В какой-то момент молчания Лисю показалось, что сейчас Принц просто яростно скомкает бланк и запустит им в стену, но тот только коротко выдохнул и с великосветским оскалом обратился к Квинте, элегантно изогнув левую бровь: -Ты это сам хоть читал? «В связи с хронической усталостью личного состава», серьёзно?.. -Да, формулировка - просто блеск. Я знал, что ты оценишь. Хотя, если честно, я их вполне понимаю… поскольку сам содрогаюсь при мысли о тех временах, когда меня отправят работать в поле. Особенно если ночная выпадет, - Квинта чуть смущённо повёл плечами, и вдруг открыто улыбнулся, шагнув к Принцу и протягивая ему узкую ладонь, - и знаешь, как бы всё потом ни обернулось - я бесконечно уважаю твой абсолютно чудовищный выбор… а он действительно твой, твой собственный, и не надо думать иначе. Может быть, именно поэтому мы так тебе завидуем… и прячем эту зависть за неприязнью. -Спасибо, - глаза Принца заметно посветлели, когда он пожал протянутую руку. -Ты передай ребятам, что я всё равно буду к ним заглядывать по перловую кашу с облепихой и цикорий со сливками… Квинта быстро кивнул и немедленно улетучился, словно боялся сказать что-то лишнее - но успел при этом ласково взлохматить Лисю густые каштановые волосы, выскальзывая за дверь. Это прикосновение заставило Лися оцепенеть на месте… и только голос Принца, слегка капризно потребовавшего заварить чая, вывел его из состояния соляного столпа. Медленно беря с тумбочки чайник и медленно же влачась на выход, Лись проговорил, будто бы сомневаясь в собственных словах: -А я ведь… уже встречался с Квинтой. Я был тогда совсем ещё маленький, и подхватил в детском саду какую-то инфекцию, кажется, корь. С очень высокой температурой и постоянным ощущением ваты и тумана, из которых сделано твоё тело вместо плоти и крови. У меня даже сил вставать не было, и я лежал, очень неглубокомысленно пялясь в потолок - побеленный, с трещинками; из него свисала круглая и горячая капля лампочки. А ещё иногда я видел уголком глаза, как по потолку скользит чья-то тень, хотя комната была пуста. Болел я довольно долго, и когда мне стало особенно худо, бабуля моя даже раздобыла где-то заспанного бородатого священника, потому что дело было глубокой ночью… так вот, кто-то тогда меня потрепал по волосам и подул мне на лоб. Но не так, как это делают те, кто заботится о тебе… Он помялся у двери, прикусив губу; Принц безмолвно внимал, и глаза его наливались густым свинцом. -Когда мы только познакомились, ты тоже до меня вот так…. дотрагивался, - выговорил Лись в конце концов, и прислонился лбом к белой, выкрашенной масляной краской деревянной створке. - Это ни с чем нельзя спутать - чувство-меренга, невесомое, с хрупкой сладкой корочкой… и невесть что таящее внутри. А потом твои пальцы перестали казаться призраком зимнего льда, истаявшего в оттепель… и сделались тёплыми... И Лись, не давая себе больше ни секунды, вышел - а точнее, выбросил себя, как парашютист в первый полёт - в пустотное пространство коридора, в котором, как и всегда в сумерки, совершенно не горело света. ...Очнулся он только в длинной, выложенной мелким белым кафелем умывальне между этажами - она вечно напоминала Лисю подземный переход на вокзале, пронизанный сквозняками и непокоем. Никто никогда там не умывался, но все набирали воду. И всегда здесь было стыло, так что дыхание повисало в воздухе облаками, и всегда дергало над рядом полукруглых фарфоровых рукомойников длинную ртутную лампу, отчего все тени ломались на угловатые осколки черных зеркал... а в узкое окно с арочным сводом скребся американский клён. Принц принципиально здесь не курил - ещё давно, в сентябре, он сказал Лисю, что дым плохо влияет на вызревание костяники, которой тут, дескать, обросли все стены. Просто это очень застенчивая ягода, и увидеть её можно, если только на неё не смотреть... Лись невесело усмехнулся этому воспоминанию. Сейчас он смотрел на самого себя в длинное прямоугольное зеркало; карие глаза его стали совсем тёмными, а в растрепанных волосах застряло несколько мягких белых пёрышек. -Something wicked this way comes, - прошептал он, еле шевеля губами. Лампа над раковиной согласно моргнула с чуть слышным стеклянным тиньканьем. Её свет бликами отразился в гроздях черных, угловатых, как лакированные угольки, ягод - они обрамляли зеркало и свисали с побелённого сводчатого потолка. А на стенах эта поросль была настолько густой, что прятала под собой весь кафель... -Попробуй, она вкусная, - негромко порекомендовал Принц от двери. Он стоял у косяка, прислонившись к нему плечом, и наблюдал за тем, как трепещет на полу тень неподвижного, застигнутого врасплох Лися. Тот вначале только переводил взгляд с Принца на ягодные дебри и обратно, зато потом издал неопределенный звук и храбро сорвал целую гроздь - ибо Лися настигла мысль, что холодильник в общаге достиг просветления (он пустота), и было бы нерационально отказаться от халявного угощения... Принц усмехнулся уголками губ, прозревая ход мыслей своего студента-хранителя, и тоже забросил в рот блестящую чёрную ягодку. На вкус они напомнили Лисю сладкую золу, но было в них ещё что-то такое, отчего он смог остановиться, только обобрав всю костянику по периметру зеркала. Да и то с трудом. Облизал пальцы, залился румянцем от смущения и пробубнил куда-то в воротник своего красного свитера: -Ты прости, что я словно из голодной деревни... и что тогда не договорил и сбег... -Без этого всего ты бы не был тем Лисем, которого я люблю, - спокойно ответил Принц. Его чеширский голос, чуть хрипловатый, мягкий, согревал кашемировым шарфом, укутывал в себя, заставляя забывать обо всем по ту сторону. И Лись, не в силах ему противостоять - закрыл глаза, отделяя себя от лезвия белой лампы и холода умывальни, навеки забывая обо всех вопросах, которые так и не рискнул задать, и растворился в горьковатом тепле, во вкусе сладкой золы, в их феврале. Когда-то потом - в пробитые пулеметными очередями пустоты часы - Лись часто спрашивал себя: насколько искренними были те слова? И действительно ли тот, кто носит в груди ржавую розу, способен испытывать то же, что и вечно в равной мере взлохмаченный и вдохновлённый мальчишка с птичьей душой и повадками любопытного лисёнка? Эти вопросы без ответов сыпались стреляными гильзами к его ногам в потрепанных кроссовках, позвякивая на кафельной плитке. От этих вопросов пахло порохом и страхом, и Лись изо всех сил цеплялся за другой запах - зеркал и костяничного сока (на впившихся пальцах, на в первый и последний раз слегка неловко соприкоснувшихся губах). Это давало ему силы поднимать голову, видя впереди слегка заметённые последней вьюгой февраля трамвайные рельсы, по которым перестал ходить трамвай номер 6д, и шагать на свою новую работу - в пекарню на углу двух улиц с именами неведомых красных комиссаров, которые Лись заочно ненавидел за ощущение щебня во рту, когда произносишь их вслух. Когда-то потом Лись упрямо твердил себе, что он ничего не выдумал: все было на самом деле; и когда он открыл глаза, Принц сказал, что даже целоваться под омелой не так стратегически важно, как под гроздями костяники, потому что это значит - приручиться навсегда. Без обратного билета. Что бы ни. Он именно так и сказал, пока Лись, всеми пальцами вцепившись в его клетчатую рубашку, часто дышал - а сердце-птица, проломив тумбочку, носилось сумрачными коридорами Соловьевки, роняя взъерошенные перья на блеклый линолеум, не помня себя от смеси восторга и одури... А потом они набрали ещё костяники, согрели чайник, и по очереди пили ягодный ройбуш из одной щербатой чашки, сидя рядом на полу в темноте - потому что так уютнее. Вспыхивала, чуть потрескивая, сигарета в пальцах Принца, и гвоздичный дым щекотал Лисю капельку соленые ресницы... 'Сегодня был самый странный, но и самый счастливый мой вечер в Соловьевке', - сказал Варваре вернувшийся в общежитие уже заполночь Лись; от костяничного сока губы у него стали сизые, как у вурдалака, а в глазах плескалась вечность. И только следующим утром... Следующим утром Лись обнаружил у себя в телефоне послание от Принца: 'Не надо пока приходить ко мне в Соловьевку... я напишу, когда будет подходящее для встречи время. Береги свой лисий хвост и удачи тебе на сессии'. Это было как удар под дых... и Лись не сумел бы ослушаться, если бы не оглушающий, не дающий дышать, непереносимый страх - больше никогда... (на этом мысль его обрывалась, потому что даже мысленно Лись не мог произнести этих слов). Не позавтракав, игнорируя недоуменные взгляды сокурсников, собирающихся на лекции, Лись криво запихнул себя в куртку и понёсся через захлебывающийся в метели и пробках город, чувствуя время как собственную кровь, стремительно и неостановимо утекающую сквозь раны. Он бежал через парк, пока кто-то в его голове причитал голосом Белого Кролика про лапки и усики. Он бежал вверх по узкой лестнице, не слушая криков невесть откуда взявшейся вахтерши, которой отродясь не было в Соловьевке - самозародилась из ветоши и пустых вёдер под лестницей, что ли? Мысли скакали морзянкой, дробясь на точки и тире. В белом длинном коридоре горел яркий люминесцентный свет, и все было каким-то... незнакомым, скособоченным, хлорированным. Из-за спины все ещё верещали про бахилы, часы посещений и куда ты мальчик. Лись отмахнулся досадливо и, как чеку гранаты, рванул знакомую скрипучую дверь, выкрашенную белилами... За ней было пусто и стерильно. За ней не было Принца, стопок его книг на полу и на подоконнике, не было старенького электрического чайника, страдавшего (как в первый же вечер сообщил Принц) одышкой и острыми приступами солипсизма - ни единой вещи, ни малейшей мелочи. Аккуратно застеленная кровать, пустой провал стекла, на котором метель лепила лишь ноли, а вовсе не кружки и стрелы - и вымораживающий внутренности, завязывающий все сердечные жилы тугим узлом запах хлорки. Словно никто и никогда не курил в этой комнате, завешивая лампу сизыми вуалями сигаретного дыма... Словно Принца тут не было. Никогда. -Извините, - механически ответил Лись все-таки настигшей его вахтерше, и в его голосе было в этот момент нечто такое, отчего седовласая дородная мадам поперхнулась очередным упреком и отступила, поджав губы. Он ещё раз обвёл взглядом выскобленные стены. 'Не надо пока приходить ко мне...' - билась в его груди вторым сердцем эта страшная фраза, в которой Принц явно сознательно сделал ошибку. Чтобы спасти Лися от этого рандеву со стерильной пустотой... -Я ведь даже не знаю его земного имени, - бессознательно сказал Лись вслух, и побрел прочь, ничего не видя, но слишком много чувствуя. На лестнице он едва не налетел на хорошенькую татарочку - но вовремя разминулся, успев заметить исплаканные, запавшие глаза и синюю атласную ленту на запястье, под рукавом из белого накрахмаленного хлопка... Миг, и она метельным мотыльком унеслась ввысь, оставив только еле уловимый аромат сигарет с гвоздикой, а Лись выпал в метель, наружу - заново новорожденный неизвестно зачем. Все страхи - сбылись. Теперь придётся вспоминать, как это - жить в том мире, где нет Принца, где его никогда и не было... 'Потому что ты придумал его себе сам, спасаясь от одиночества', - сказал безжалостный голос холодной логики, и Лись замотал головой так, что пушистый помпон на шапке оторвался и улетел в частокол голых кустов. 'У меня не хватило бы воображения, я же самый простой окраинный воробей, мальчишка из глухой провинции...' - Лись шагал в метели, ссутулившись внутри куртки, и спорил с этим отвратительным рациональным взрослым, невесть откуда в нем взявшимся. Вот может быть, тоже из ветоши?.. Он очень хотел сейчас написать сообщение на знакомый номер из восьмёрок и нолей. Он хотел немедленно броситься в сквер НИИ МСК или в подвалы своего общежития, где ходит странное метро... но Лися останавливал не только страх не найти всего на своих местах, но и чувство, что сейчас этого делать не надо. И Лись выбрал терпеть, помнить и верить. Несмотря на то, что трамвай 6д больше не приходил на остановку возле давно заброшенного интерната. Несмотря на то, что Варвара перестала появляться в их обшарпанно-уютной общей кухне и кастрюлями варить кисель, радуя всех его вечно голодных однокурсников. Несмотря на то, что за паспортным столом дом из брусничного кирпича стоял пустой и расселенный, тихо зарастая бурьяном... Ведь Принц пообещал, что они вместе с Лисем скоро будут ловить рыбу-март. Ведь они... (и от этой мысли сердце пропускало удар, а скулы наливались ярким и раскалённым глинтвейном румянца) ...поцеловались под костяникой. Пусть это и насквозь неправильно. Пусть и думается порой, что просто ему приснилось... ...а потом - потом наступило тринадцатое марта.