Сказки Соловьёвки

- Коллеги, мне требуется ваша срочная консультация! Быстро побросали свои лампы-хуямпы и внимаем сюда всеми сенсорными отверстиями! Что такое: безначальное кончало, шесть букв по горизонтали?.. [треск одинокой цикады над всей территорией НИИ] - Серьёзно, что ли?.. Что, никто не может помочь мне достичь интеллектуальной сатисфакции и заодно выиграть нам мультиварку "Хрендмонд"? Последнее слово осталось, всё остальное я разгадал, всё сам, вот этими вот мозгами... - Смерть, - раздался от дверей равнодушный ответ. В лаборатории повеяло ароматом морской соли, хлора и ещё немножечко свежих огурцов. - Уиу, я в Вас не сомневался ни корпускулой своего естества, дорогой доктор, - ликующе возопил Март, вписал в кроссворд недостающее слово и немедленно заснял на смартфон. - Хотя вот тут эти ребята в корневище неправы, на самом деле. Надо было писать: любимое хобби доктора Марта. Я бы тогда сразу разгадал, а не изображовывал тут орало пролетариата и прочий рупор пересборки! - Вы сильно преувеличиваете свою популярность в рамках Вселенной, не говоря уже об этом городке в табакерке, который издревле выбрал пребывать с широко закрытыми глазами в режиме 24/7/365 и не замечать ничего странного в своих хронологиях, - доктор Шаттенштерн едва заметно усмехнулся углами губ. - Хотя, ради великой справедливости, про одну из Ваших смертей был сюжет на местном телевидении. Вы там героически погибли в пожаре, спасая пациентов... - О-о, помню-помню... от меня потом ещё неделю шашлындосом несло так, что следом шлейф из шавок таскался, регулярно предпринимая дерзкие попытки дегустации моих юных ягодиц... - Март мечтательно закатил прозрачно-серые глаза, обмахиваясь газетным листом. Наблюдавший за ним с долей прохладного любопытства Шаттенштерн внезапно склонил голову набок и спросил: - Март, а почему Вам так нравится всячески погибать, пользуясь служебным положением и безлимитным количеством респауна? Это у Вас что - незакрытый юношеский гештальт или сексуальная перверсия?.. - Я ща ещё раз сдохну - от Вашей душноты, дорогой доктор! - Март, старательно проигнорировав прямой вопрос, показал Шаттенштерну язык и слинял из лаборатории. Мимический спектр при этом у него неумолимо сползал куда-то в нашкодившего хаски. - Ещё у кого-нибудь вопросы имеются? - осведомился доктор Шаттенштерн в пространство и, выждав положенную правилами приличия минуту треска одинокой цикады над всей территорией НИИ, мирно подытожил, - вот и славно. Продолжаем работать. Безкончально, как сказал бы Заратустра, если бы его кто-либо спросил. - Гештальть Вашу перверсию через деструдо, - рычал между тем искренне оскорблённый Март, топая через корпус до курилки, чтобы погрызть там лакированный деревянный подоконник и слегка успокоиться. - Вот только публичной сессии мне не хватало для полного щастья... хотя... ну-у-у... чисто гипотетически... ыыы... Смарт Шаттенштерна мигнул бумажным самолётиком, и доктор, открыв послание, прочитал именно то, что предполагал прочитать (хотя и не предполагал, что это случится настолько стремительно): "Я хочу поговорить об этом!!!!1111" "Когда я впервые тебя увидел, мне было восемь. Самое время стрелять по девчонкам рябиной из пальцев от стыренных в медпункте резиновых перчаток и найденных у забора дырявых презервативов. Время соревноваться в дальности плевков и ловить уклейку на хлебный мякиш, сбежав на затопленные карьеры в промзону. Время с разбега бомбочкой прыгать в густую жижу жизни, творить всякую дичь, с презрением насрав на все кары со стороны педсостава, бесстрашно проливать кровь в яростных драках и ритуальных братаниях, создавать Тайные Общества и ночами до дыр зачитывать единственный на всю интернатскую библиотеку "Остров сокровищ". А я, вместо всех этих слегка поросячьих радостей юного обормота с заводской окраины, тебя увидел - и втюрился. Сейчас бы сказал - по уши в тебя вкрашился и принялся неистово киннить, но тогда за такие слова могли на всякий случай и побить, чтобы не выпендривался. О да, ты была и остаёшься для меня самым дивным созданием света, творением тьмы. Это ведь во имя тебя восьмилетний обмылок, любитель отковыривать и жевать чужую жвачку из-под парт и задирать юбки одноклассницам, спёр у медсестры с волосатой бородавкой вместо третьего глаза весь запас перекиси водорода. И вылил, склянка за склянкой, на свою неинтересно-русую голову. Чтобы мои волосы обрели чистейшую белизну tabula rasa, цвет твоих внимательных глаз, твоей шелестящей шелковистой шевелюры, твоего молчания - единственного во Вселенной языка, который никогда не обманет. И это был акт первый. Актом вторым была одержимость, мощью сравнимая с солнечной бурей. Мне хотелось знать о тебе всё, до одурения вдыхать твой аромат и пропитываться им насквозь, теряя естественную смесь из запахов пота, слипшихся в кармане карамелек "Плодово-ягодный букет", молочных зубов и йодной сеточки на вечно разбитых коленках. Верный рыцарь, я старательно следовал за тобой по пятам, подсматривая из-за углов за тем, как изящно и своевременно ты исполняешь свою работу, но не рискуя привлечь твоё внимание. Со мной вместе твоими верными паладинами стали хмурый паренёк в свитере из волчьей шерсти и с кулоном в виде лезвия бритвы, на пару лет старше меня, и беленькая застенчивая девочка, постоянно смущённо мусолившая во рту нитки, на пару лет меня младше. И пока стрелки часов старательно отматывали время вперёд, мой восторженный вуайеризм постепенно метаморфировал в алчное желание, что распустилось внутри и плотоядным гибискусом круглосуточно глодало сердце. Я хотел тебя. Здесь, в моём неудобном угловатом теле с длинными белыми волосами, на которые за эти годы ушло несколько вёдер перекиси, но они раз за разом отрастали всё так же удручающе уныло-русыми, расползаясь вниз от макушки грязноватым лишайником. Здесь, - и немедленно. В тот год, когда мне исполнилось тринадцать, я поймал тебя - ранним млечным утром, на заброшенной, позабытой всеми лестнице с хрустящим под ногами битым стеклом и с осевшей на всех поверхностях пудрой побелки. Прижал к белёсой стене, вцепившись в запястья, и дерзко засосался в дёсны с лихой удалью молоденького гусара в его первопоследнем сражении. И это был акт третий. После этого опыта, довольно болезненного, надо признаться, но при этом невероятно сладостного, мы ещё довольно долго не виделись... ведь там, где я оказался, у тебя не было дел..." - Что это Вы, с позволения сказать, такое пишете?.. - вопросил доктор Шаттенштерн, изящно склоняясь над плечом Марта, который сосредоточенно натыкивал текст на тачскрине его рабочей станции. - Решили привести в исполнение свою давнюю угрозу и таки издать автобиографический стопицоттомник "Былое и думы"? - Он будет называться "Бублоэ и гнумы", если что, - деликатно поправил Март, задирая голову и встречаясь с Шаттенштерном взглядом. - Ну нет же, дорогой доктор, это то сочинение на лето, которое Вы мне вчера задали в плотоядно-психотерапевтических целях. Письмо, адресованное Смерти. Кстате, а Вы в курсе, что один из вариантов перевода слова "терапевт" - это "провожающий в землю"?.. - Мне ровно, я хирург, - слегка рассеянно отозвался Шаттенштерн, стремительно скользя взглядом по строчкам на экране. По мере изучения текста его обычно нейтрально-равнодушное лицо постепенно стало приобретать такое комплексное и не поддающееся дешифровке выражение, что Март на всякий случай слегка сполз под стол, зацепившись за его край длинными ногтями с чёрным, уже слегка обколупанным лаком. И тоже на всякий случай превентивно возник: - Чё-о-о? Сами же спрашивали про крепкую смычку моего либиды с мортидой и прочие юношеские прыщи, я всё честно и написал, как есть и как какь, первый раз не набрехал нигде, попрошу аплодировать стоя и вручить мне почётную грамоту на гербовой бумаге! - Эпизодически я полнометражно Вас обожаю, коллега, - отозвался на это Шаттенштерн, так же слегка рассеянно похлопал откровенно остекленевшего Марта по белобрысой макушке и ушёл куда-то в глубины лаборатории, негромко подпевая доносящейся со двора итальянке Levante. - Такое чувство, что он с ней какие-то сродственники, - отмерев, вслух высказался Март, не особо торопясь выползать из-под стола. Нашёл под ним приклеенную невесть кем и когда старую жвачку, поколебался, но потом отковырнул и закинул в рот, удовлетворённо подумав, что мелкий восьмилетний пиздюк, невзирая, всё ещё живее всех живых. И что это - хорошо.