L.E.D.

      Атмосфера царит напряжённая. Я боюсь лишний раз воспользоваться чем-либо из сервиза, кроме чашки с блюдцем, потому что для чего предназначены эти ложечки-вилочки-щипчики-лопаточки не имею никакого представления вообще. И весь замечательный на вид и на запах десерт остаётся нетронутым.       Сижу как никогда прямо, боюсь лишнее движение сделать. Чувство, как будто на смотринах. Я как бы и готовился к чему-то подобному, надел свою лучшую рубашку, цвета «виридиан». Вроде мне к лицу. Как и новая стрижка, асимметричная и довольно короткая. Парфюм. Часы. Целые носки и подстриженные ногти — это тоже немаловажно.       Мой подарок — цикламен в горшке, так же не был проигнорирован, и устроен на столике вместе с другими живыми цветами, что я отметил себе в плюс.       Процесс знакомства с родителями — дело непростое, я первый раз в такой переделке. Уровень, правда, не самый сложный, я изображаю удовольствие от чаепития только с матерью птенчика, тут же окрещённой мной «миссис Птица»: худощавой женщиной со строгим лицом, с забранными в тугой узел волосами с проседью, одетой в несколько старомодное платье, которое кажется слишком узким и неудобным. До этого мы встречались только мельком, и всегда при неприятных обстоятельствах.       Разговор у нас строится неровно, с мучительными паузами-провалами между редкими фразами. Мне удалось убедить её, что я могу сам зарабатывать, а ей удалось убедить меня, что я ничего их семье не должен. Наконец она хватается за вопросы обо мне. Это вежливо и нужно.       — Скажите, а сколько вам лет?       — Мне — двадцать один, — отвечаю как можно более мягко.       Женщина выглядит удивлённой таким ответом и высказывает это:       — Я предполагала, что вы несколько… старше.       — Наверное, это из-за моей внешности, — делаю плавный жест, слегка указывая на шрам.       — Да нет, что вы, — отводит глаза, — просто вы производите впечатление.       — Неблагонадёжного человека? — почуяв трещинку в разговоре с «железной леди», я решил её расширить.       — Неоднозначное, — подбирает аккуратное слово.       Наверняка ей известно о моих татуировках. Вопрос, известно ли о моей ночной работе. При обсуждении финансовых аспектов она ничем не выдала свою осведомлённость. Всё же у подобного рода сайтов неширокая клиентура, а женщина выглядит так, как будто интернетом пользуется только для того, чтобы уточнить имя художника или узнать дневную цитату из Библии.       — Смею надеяться, что всё же положительное, — улыбаться не рискую.       Хотя рот у меня в полном порядке, остальные части лица малоподвижны, и получится не доброжелательное выражение, а кривой оскал, похожий на гримасу усталого клоуна, который почему-то забыл наложить грим.       — Разумеется, — женщина тоже не улыбается, но глаза заметно теплеют.       Ещё несколько минут, которые уже не казались мне допросом в застенках, проведённых за беседой, в которой у меня выяснили состав семьи, арендное и кредитное состояние… такие вещи, которые будут интересны только взрослому, и мне выдали долгожданное разрешение.       Теперь, победив дракона, я мог подняться на башню к принцессе. На второй этаж в комнату птенчика то есть. Рыцарем в сияющих доспехах я чувствовал себя недолго, первые две ступеньки, пока не заметил, что принцесса, то есть принц, стоит с заспанным видом босиком в одних пижамных штанах наверху лестницы, готовясь спуститься вниз. Наверное, чтобы позавтракать.       — Доброе утро, — приветствует он меня так обыденно, как будто каждый день в своём доме видит. — Отличная причёска!       Улыбается. Чудо моё вихрастое, помятое и сонное. Прелесть моя нежно-чистенькая. Птичка только что проклюнувшаяся.       Внутри меня всё вспыхивает яркой лентой, в которой сложно сразу опознать змею, настолько я счастлив. Очарован. Парализован. Улыбаюсь, и это самое умное, на что сейчас способен. И почему-то птенчика это не пугает, он касается меня тоненькой рукой, проходя мимо:       — Подожди меня, хорошо?       Я ещё несколько секунд стою, сообразив, что ждать здесь глупо только тогда, когда любимый уже зовёт с кухни маму и спрашивает у неё, куда делись хлопья. Ну да, для него эта чопорная женщина — мама, которая обязана знать, где стоит завтрак.       Наверху три двери, естественно, не подписанных. Никто в здравом уме в собственном доме не будет вешать таблички. Одна из дверей уже оказывается неверной, потому что открывается, и из неё появляется девушка — родственница птенчика. За её спиной — гостевая спальня на три кровати, две из них пустые, только одна расправлена, а тумбочки, стулья и пол рядом завалены женскими вещами.       Выглядит девушка потасканно, под глазами — круги осыпавшейся косметики, на голове — руины былой причёски в цветном лаке и блёстках. И шлейфом тянется запах алкоголя и сигарет. Буркнув что-то вроде «о, здрррвствй», и оттерев меня плечом, пошлёпала вниз. У неё был вчера очень крепкий праздник, если даже внезапный я не испугал.       Вторая дверь оказалась запертой, поддалась последняя. Говорят, человека можно узнать по его комнате. Не знаю, что можно узнать в моей спальне, где только кровать, комод и чёрно-белое фото скелета змеи в рамке на стене, а тут от информации потеряться можно.       Прежде всего — освещение. Тонкие лучи алого света через жалюзи восточного окна, не отключённый ночник — имитация звёздного неба и дискошара — зайчики по стенам. Плакаты. Ковёр — карта из какой-то восьмибитной игры. Фигурки. Великое множество, от моделей звездолётов до аниме-персонажей. Даже постельное на расправленной кровати — мультяшное, Человека-Паука я могу узнать. Переступаю через доску с недоигранной партией «Подземелий и драконов», едва не раздавив упавшую фигурку принцессы, только для того, чтобы фетишистски потрогать простынь. Тёплая.       А рядом с кроватью обнаруживается предмет гардероба, который вызывает моё смущённое смятение. Трусики. Потому что «трусами» это никак нельзя назвать, только не такого размера. Не знаю, чего я ожидал — сердечек, детских плавочек с утятами или логотип Супермена. Обычные боксеры. Я такой размер классе в пятом носил. Белые, с чёрной полосочкой по краю. Ношеные.       Я представил на секунду птенчика в них и как-то стало неуютно. Потом понял, что любимый, получается, встречал меня в штанах на голое… всё. И мне уже собственные боксеры стали маловаты.       Вот как так получается, при работе, когда вот они, тела, иногда весьма даже соблазнительные, бери — не хочу, уговаривать себя приходится, иногда весьма жёсткими способами, а тут ничего совсем, мысль одна, и как бы не протечь.        Он вспомнил о беспорядке. В руке — недоеденный сэндвич, хлопья, наверное, отменились, вид испуганный. Но я уже обнаружил. И как же хорошо, что не подобрал. Представляю, какое было бы у него тогда личико, если вдруг я бы завалился на кровать, нюхал бельё и дрочил.       Я, понятное дело, этим заниматься не собирался. Вру. Может, и собирался. Но не здесь и не сейчас.       Но оказывается, интересовала его только недоигранная партия «DnD», мне даже пришлось оправдаться, пока птенчик осматривал доску:       — Я ничего не трогал.       Любимый, осознав, что, сидя на полу с недоеденным сэндвичем во рту, из которого упал лист салата на пол, выглядит, как минимум, смешно, не нашёл ничего лучше, чем протянуть мне еду надкусанной стороной:       — Хочешь?       Я сам от себя не ожидал такой реакции: даже не согласившись, наклоняюсь, перехватываю запястье птенчика и ем прямо с его руки. Глотаю, не чувствуя вкуса, чуть ли не кусаю пальчики.       Любимый отряхивает руки от крошек, ворчит:       — Я ещё принесу, раз ты такой голодный.       Я голодный, очень. Съел бы его целиком, начал с того, что ловил бы языком блики от светильника на его коже, а закончил бы…       — Только оденусь, о'кей? — поднимается с пола, вынимает из комода чистые трусы.       И никаких мне «выйди» или «отвернись». А непосредственно-бесстыдная демонстрация попки. Во всех ракурсах. Зрелище такое, что я за свой организм теперь вообще не в ответе. Если даже кровь из носа пойдёт, я не замечу. Я ж сейчас его к комоду прижму и…       — И как вам не стыдно?       Девушка зашла как раз вовремя, чтобы застать нас. Мило, конечно, с её стороны принести нам кофе с сэндвичами, но не так же невовремя!       — Вы бы хоть запирались, если прям так сразу решили! — продолжает ехидно. — Ох, будет что тёте рассказать!       Птенчик красный до кончиков ушей, еле успел привести себя в порядок. Я зол, змея внутри шипит. Шагаю к девушке, отнимаю поднос, ставлю не глядя, сшибая фигурки, куда-то в сторону, и грубо выталкиваю незваную гостью за дверь. Волоку её по коридору, заталкиваю в спальню. Я должен защищаться. И тут мой взгляд падает на скомканное платье на полу. Необычный цвет. Сочная фуксия. В голове что-то щёлкает и складывается. Я встряхиваю девушку за плечи:       — Ты будешь молчать!       — Ого, так я угадала! — оскаливает зубки. — И давно ты брата потрахиваешь?       — Заткнись! — я сжимаю её сильней.       — Я закричу! — объявляет девушка, но заметно, что поддалась страху.       — Только попробуй, — я понижаю голос, — тогда всем расскажу, кто вчера в клубе у троих отсасывала одновременно.       Зрачки девушки расширяются, губы дрожат:       — Н-не ты, твою рожу не забудешь!       — Не я, — подтверждаю, — просто один тебя на видео снял и всем показывает: «смотрите, кто к нам приехал»!       — Неправда, — почти шепчет, — неправда.       Если бы. Я с раннего утра ещё краем глаза на работе ролик увидел. Один мой коллега, кажется, и не ложился, прямо с клуба за заданиями пришёл. Я же пораньше разгребал свои, убедился, что серьёзных и срочных нет, и заметил. Что ж, очень повезло.       — Уже сегодня во всех сообществах в топе будет, город у нас маленький, — ухмыляюсь.       Сразу весь гонор и лоск с неё слетает, глаза темнеют и наполняются слезами. Всхлипывает:       — Ну сделай что-нибудь! Пожалуйста! — вцепляется в меня ногтями.       — Ладно. Я позвоню.       Выдыхает, вытирает глаза, размазывая остатки косметики:       — Я… молчу.       — Фухх, я думал, ты её убил! — птенчик просунул голову в комнату.       — Нет, да ты что, — девушка выкручивается из моего захвата, снова напуская на себя надменный вид, — мы разговаривали!       — А, — любимый бесхитростно верит, — ну тогда идём есть, кофе остынет!       — Я догоню, — вынимаю телефон, — мне тут кое-что решить надо.       Птенчик кивает, а его условная сестра незаметно складывает руки в благодарственном жесте.       Я как бы выкрутился. И ещё не мог не заметить кое-что радостное. Она назвала моего любимого «братом». Да и действительно, что у такой загульной и такого невинного может быть общего? Змея внутри, кажется, засмеялась. Это определённо невозможно, но она не подчиняется законам биологии. Смейся. Я знаю, что и сам ничуть не лучше.       Пока идут гудки, рассматриваю бардак. Понятия не имею, как человеческое существо может обитать в таком сраче. Хотя некоторых женщин к приличным людям я бы условно только причислял. Из-за отсутствия совести и тормозов, а не потому, что я гей и шовинист.       Попросить у коллеги мне не сложно. Приходится только наврать, что она мне родня, услышав в трубке: «Ага, как же. Сам на неё глаз положил!» И комментарии про моё лицо и мои шансы на успех. Да так даже лучше. И с меня теперь бутылка. Недорого отделался.       Щёлкаю, перелистываю. Нет, пока и вправду нигде не выложил. Но я послежу. Свою часть сделки я намереваюсь выполнить честно.       В комнате меня уже ждут переодетый в домашнее птенчик и его сестра, как-то подобревшая. Утренний кофе творит с людьми чудеса.       — Переоденешься, а то сэндвичи с маслом? — любимый протягивает мне чёрный худи с серым рукавом. — Как раз твой размер.       Как можно отказаться? Но рубашка помнётся настолько безнадёжно, что её потом только бомжу подарить останется. Принимаю решение её снять, и когда я это делаю, девушка присвистывает:       — Нихрена себе! Настоящие?       — Настоящие, — я нервно потираю розу на левой руке, стараясь не замечать того, как птенчик рассматривает мой живот. Нет, засосы ещё не сошли, но что-то мне подсказывает, что он ищет новые.       — А можно потрогать? — она не успокаивается.       — Нет, — холодно обрываю, надевая худи, — не твоё.       Выглядит обескураженной. Ах да, в обществе не принято, что мужчина отказывает девушке. Но на её лице теперь чётко читается обида, а если присмотреться, то в глазах: «пидор, блядь».       Птенчик улыбается всему этому и протягивает мне сэндвич. Беру руками, чтобы не спалиться. Попадается не с маслом, а с рыбным паштетом. Я люблю рыбу.       — Тётя переживала, что ты ничего не съел. Тоже в ложках запутался? — сестра птенчика хихикает.       Киваю, признавая своё поражение. Дотрагивается до моего плеча:       — Не заморачивайся, она всех так проверяет. Аристократка.       — Правда, что ли? — удивляюсь.       — А то как же. Брат — наследник древнего славного рода! — произносит то ли серьёзно, то ли шутя.       — Не наследник, — птенчик абсолютно серьёзен.       — Так как мне к тебе обращаться, ваша светлость или ваше высочество? — пытаюсь его развеселить.       — Как обычно, — смущается. И вдруг оживляется: — А давайте партию?       Его сестра закатывает глаза и вздыхает, пока птенчик возится с доской, на которой предыдущая раскладка стала вдруг не важна.       Нам выдают по ручке и листку, на котором девушка что-то быстро пишет и сообщает мне шёпотом: «давай, создавай». Понятия не имею, о чём она. Подглянув в листок, читаю «Ирмарриль, лесной эльф, плут первого уровня» и дальше сплошные сокращения и дроби.       — Ой, ты не умеешь? — любимый выглядит озабоченным, — ну тогда я тебе покажу. Я хочу стать Мастером Игр!       А я-то думал, что таким только непролазные старпёры занимаются. Что ж, это мило. И, похоже, мне придётся много понять и запомнить, хотя это решительно невозможно, пока птенчик чуть ли не на коленях у меня сидит и засвистывается объяснениями. Его сестра тем временем меняет позы женским фигуркам на полках, как будто они гонятся за большим боевым роботом.       Наконец, мой персонаж создан, и мне объявляют, что я с таким интеллектом должен говорить типа «я есть варвар» и «моя дубина — твоя голова бам». И начинается самое интересное. Птенчик, помимо того, что ведёт партию за рассказчика и мастера опасностей, подсказывает мне и сам управляет персонажем-магом. Но дело даже не в этом, а в том, что задания приходится выполнять лично. И за проваленные спасброски и сильный урон получаем штрафы — мне птенчик прикрепляет к волосам детскую заколочку-пружинку, сестра покорно надевает на ноги ещё один носок, кажется, пока пятый, а сам он, не халтуря, завязывает себе скрунчами хвостики. Скорее всего, весь этот набор, достойный радости первоклассницы, заготовлен заранее как раз для этих случаев.       И вот я уже провалил спасбросок по воле, и несу эльфийку через ручей, то есть на практике хожу по комнате, переступая через разбросанные тут и там фигурки с сестрой птенчика на руках. У неё вид египетской царицы, ну это пока мы не идём к ней в комнату искать сокровище, которым объявляется лифчик в горошек, прибавляющий ловкость, и девушке приходится надеть его поверх футболки. Птенчик смеётся.       Пока не пропускает критический урон, и мне приходится на руках нести его на кухню, чему несказанно рад, и кормить молочным шоколадом с рук, приговаривая «твоя болеть, моя твоя лечить». Какао объявляется зельем, повышающим выносливость. Я для себя объявляю эту игру средством, повышающим потенцию.       Потом мы ищем куски старинной карты и несём их на морской берег — то есть собираем грязные вещи в корзину для белья в ванной, где сталкиваемся с миссис Птицей, и мне как-то жутко неловко в толстовке птенчика, с яркими пружинками в волосах. Но любимый обращается к маме:       — О, владычица океана, мы пришли по этой карте к твоей обители в поисках невиданных сокровищ!       На что эта чудесная, оказывается, женщина, отвечает совершенно серьёзно:       — Сокровища лежат в зале, полном света, в стеклянной вазе.       Потом отбирает у нас вещи и кладёт в стиральную машину. Улыбается мне, сдувает выбившуюся прядь волос. И всё, уже обычная женщина. Такая, какой и должна быть мама. При воспоминании о своей кольнуло в груди. Может быть, стоит всё-таки съездить к ней, пообщаться. Говорят, люди меняются. Особенно, если бросают пить.       В вазе на столе оказываются фрукты и, хотя я выбрал персик, и минуты не проходит, как птенчик предлагает мне мандарин. Рождественская неделя, красивая наряженная ель. Самое время. Вроде и не откажешься но, с другой стороны, аллергия острая, могут и не успеть откачать, а уж как я тут всех напугаю… Отказываюсь, поясняю.       — Ой, а я тебе в больницу… — любимый выглядит расстроенным.       — Я медсёстрам раздал, не переживай, — ободряю его.       — А у вас отношения, я посмотрю, в самом начале, — тихо шипит мне на ухо сестра птенчика.       Я незаметно стискиваю её руку, чтобы не болтала. Хитро улыбается, но замолкает. Птенчик же приободряется:       — Обнаружена индивидуальная особенность персонажа, он объявляется отравленным!       На что я ложусь на диван, складываю руки на животе и заявляю, что теперь меня надо нести к лекарю. Естественно, проверку силы никто из них не проходит, и меня оставляют, «замаскировав» подушками, а сами отправляются на кухню.       — Я смотрю, вам весело, — мама птенчика оглядывает разорённый диван и прибирает остатки фруктов.       — Поскольку я отравлен, а не мёртв, отвечаю, что да, — улыбаюсь.       — Простите, что подозрительно к вам относилась раньше, — миссис Птица садится рядом, — просто странно, знаете ли, когда мужик сына преследует.       — Мне до мужика ещё долго, надеюсь. Хотя я грозный варвар-р-р.       Женщина улыбается. Наверное, она рада, что у её сына появилась компания. Но опыта ей не занимать:       — Я, владычица океана, взяла вашего друга в плен и отпущу, когда вы очистите две пещеры от гнили, в них обитающей!       Птенчик толкает сестру и поясняет:       — Нам нужно убрать наши комнаты.       На что та отвечает:       — Предлагаю бросить его умирать!       Миссис Птица произносит мягко:       — Вам всё равно придётся это делать.       — Вы моя лечить, моя ваша помогать! — подаю я голос с дивана.       — Нет, ты в плену, — возражает мама птенчика.       Оказывается, она просто хотела поговорить со мной. Расспрашивает меня о семье, мне приходится, хоть и неохотно и односложно, но отвечать на её вопросы.       Я жду самого главного, и она его задаёт. С этого момента человек как-то нивелируется в моих глазах. Я вообще всех людей делю на тех, кто спросил об этом, и тех, у кого хватило такта молчать. Естественно, о том, откуда у меня такое замечательное украшение на лице.       — Отчим, — отвечаю я.       — Прости, — извиняется, — я бы никогда… но сын стесняется у тебя спросить.       Вот как. Не думаю, что он подослал маму. Скорее всего, его просто замучали вопросами обо мне и вынудили выдать. Стесняется. Ну надо же. Хотя я ловлю себя на мысли, что если бы тогда, в больнице, когда дотронулся до моего шрама, он бы спросил, я бы ответил без всяких проволочек, не задумываясь. Потому что птенчик — это птенчик, он спросил бы из чистого любопытства, а не из праздного интереса к чужому уродству.       — Он не болит? — миссис Птица, кажется, искренне заинтересована.       — Ему года три. Он давно не болит, — чуть улыбаюсь, помня о том, как это странно выглядит.        В то, что он никогда не болел — никто не поверит, сочтут пустым бахвальством.       — А что же… пластическая хирургия?       — Дорого, — отвечаю, и тут же поправляюсь, чтобы она не подумала, что я жмот: — да и результат может оказаться хуже. Я же не девушка, переживу как-нибудь. Если ко мне привыкнуть, я не страшный.       — Ну что вы… то есть, что ты… — женщина нервно сцепляет руки на коленях.       — Миссис, я прекрасно осознаю, какой я, — обнимая подушку и разговаривая, глядя снизу-вверх, я, тем не менее, уверен в себе, — не каждый захочет со мной общаться.       — Но ты же хороший человек! — возражает.       — Это ещё понять надо. А чтобы понять, нужно ко мне хотя бы подойти, поговорить. Смелость нужна.       Женщина беспомощно открывает рот и снова его закрывает. Ей нечего возразить. Так лучше. Никакое лицемерное сочувствие не умалит правды.       Появляется очистительница пещер, показывает мне жестом «покурим». Я вопросительно смотрю на хозяйку дома, женщина рассеянно кивает. Вручаю ей подушку, которую она неосознанно прижимает к груди.       Выходим на задний двор, в котором прочищены аккуратные дорожки к гаражу и за дом. Пусто, какие-то накрытые непромокаемой тканью вещи, кусты и несколько деревьев, занесённых свежим снегом. Из интересного — собачья будка, которая почему-то пуста, краска на ней облупилась, а от цепи и, тем более, собаки — никаких следов.       Сестра птенчика накинула поверх своего довольно нелепого наряда пушистую розовую курточку и выглядела бы милашкой, не открой она рот:       — Подкури даме, урод.       Щёлкаю зажигалкой и смеряю её самым безразличным взглядом, на который способен.       — У меня дома есть зеркало, благодарю, я в курсе, — улыбаюсь краешком рта.       — А тебя просто так не пробить, — мелко затягивается, выдыхая ароматизированный дым через нос.       — Что-то не так? — не обращаю внимания на её грубость.       — Неприятно, когда вокруг грязный педрила ошивается, — выпускает дым прямо мне в лицо.       — А мне неприятно, когда рядом блядь трётся, — парирую я.       И неожиданно девушка смеётся:       — А ты хорош. Поехали к тебе?       — Зачем? — стряхиваю пепел, пачкая нежный снег.       — Трахаться, — пожимает плечами девушка, — почему нет?       — Потому что я — грязный педрила, — передразниваю её.       — Ну и ладно, туда тоже даю, не девочка, — скалит зубы.       — Не интересно, спасибо.       — Жа-аль, — тянет девушка и со злостью отбрасывает бычок от себя. — Хотя тут есть, на ком поскакать, и без тебя, однако пресс у тебя… мр-р. Спортзал?       — Секс, — ухмыляюсь.       — Да кто ж тебе даст, убогому, — показывает мне язык, заходя в дом.       — Ты, — отбриваю.       — Поехали, — придерживает дверь.       — Брезгую, — тушу окурок в снегу, прижимаю ногой.       Сестра птенчика снова нацепляет на лицо наивное выражение. Строит из себя порядочную. Но если она и порядочная — то порядочная дрянь.       — Посмотрим на твои потуги, — насмешливо шипит она мне, когда встретивший нас птенчик зовёт наверх.       — Покрывать больше не буду, — уведомляю её.       Посмотрим, верно, ещё как посмотрим.