L.E.D.

      Он стягивает с себя футболку так быстро, что я не успеваю его остановить. Потом шарит в ящике и протягивает мне какой-то свёрток со словами:       — Вот, это не совсем то, конечно, но если тебе так нужно.       Моток верёвки. Очень хорошей. Плотной. Это значит, что он предлагает мне…       Дрожит худым тельцем, стараясь не выдать страх. Боги, какой же он… слов просто нет. Он просто потерялся, запутался. Не знает, что ему делать.       Обнимаю его, хрупкого. Вцепляется в меня, хнычет. Я только и могу, что повторять: «Прости, прости». Я и не подозревал, что так много значу для него. Что он совсем не играется со мной, и так страшно боится одиночества, что готов мне даже отдаться. Да ещё каким образом! Ну же, маленький, птенчик мой. Перестань. Не рви мне сердце!       Отстраняю его от себя, убираю прилипшие волосы с лица. Целую. Мокрые щёки, глаза, губы — всё подряд, лишь бы успокоить его. Сейчас не важно, кто виноват. Мой любимый — плачет, я должен его успокоить.       — Мне страшно, — всхлипывает, — мне страшно!       — Тихо, тихо, — уговариваю его, — я ничего тебе не сделаю.       — Нет, — дрожит в моих руках. — Ты только друга не трогай больше, пожалуйста, не надо!       Снова плачет, я снова его укачиваю.       — Не делай ему больно, хватит, пожалуйста!       — Не сделаю, — я кутаю любимого в одеяло, — никогда не сделаю, я обещаю. Хочешь кофе?       Мне не приходит в голову никаких идей получше, но птенчик, на моё счастье, шмыгнув носом, кивает.       Вцепляется в меня, но потом доверительно утыкается в шею, когда я поднимаю его вместе с одеялом и несу на руках. Ещё привыкнет, он же совсем не тяжёлый.       — Ну что ты меня, как невесту! — пихает тонкой рукой в плечо.       — Ты без тапочек! — усмехаюсь я в ответ.       Любимый болтает босыми ногами в воздухе, пока я спускаюсь с лестницы, и уже совсем успокоился.       Когда сидит на стуле, в коконе из одеяла — ещё больше напоминает птенца в гнезде, озабоченно вертящего головой.       — Что, фамильное серебро? — указываю на турку.       Кивает. А, ну да, я уже успел забыть про его дворянские корни.       — Не совсем. Сувенир, мы им не пользовались никогда.       Ещё бы, вот она, монстр-кофемашина на конторке, вижу. Но натуральный молотый кофе, как ни странно, обнаруживается в том же шкафчике, что и турка, на срок годности я решаю не смотреть. Скорее всего, это обломки так и не реализованного хобби. Я же варить кофе — очень люблю, не больше, чем птенчика, конечно, но…       Пока кофе нагревается, обращаюсь к нему:       — А хочешь, мы прямо сейчас пойдём и навестим Бека? Ужин сделаем?       — А что, ты не будешь… — не договаривает, отворачивается.       — Что не буду? — провоцирую я его.       — Ну… меня… — замолкает, шумно дышит.       Я провожу рукой по его голове, взъерошивая волосы:       — Давай, когда тебе не будет страшно, а самому захочется?       Смотрит на меня своими заплаканными глазищами.       — Я не буду Бека трогать, честно. Потерплю, — добавляю.       Нерешительно кивает, потом утыкает лицо в колени и сидит так, пока кофе полностью не готов.       А внутри меня змея танцует. Только вот шипит украдкой, что даже соблюдать договор не обязательно, замки-то на дверях теперь надёжные.       — Может, что-то с собой взять? — беспокоится птенчик.       — Нет, есть у меня всё.       — Я всё равно кое-что возьму, — любимый выпутывается из одеяла.       Красивый. Какой же красивый. С ума схожу даже от предположения, что его теперь можно целовать, ласкать… Лучше не начинать, я никогда не отличался выдержкой.       Пока допиваю кофе в одиночестве, прислушиваюсь. Тихо. Кажется, любимый рассчитал, когда дома никого не будет, только для того, чтобы я… А-а, чёрт! Да не бывает так! Не бывает таких наивных и безотказных людей!       Бывают, ещё как. Зовёт меня из прихожей, уже полностью одетый и в курточке. Отставляю чашку и иду на зов.       — Мы пешком пойдём? — улыбается.       — Если ты хочешь.       Тянет меня за руку с детской непосредственностью. Да мне плевать, бля, совершенно, что о нас люди подумают. Этот маленький человечек готовится стать моим, и мне до задницы на их гомофобию.       Чирикает о чём-то, будто совершенно забыл всё, что было. Как же это уютно. Как это знакомо. Как же это успокаивает и расслабляет. Даже слишком.       — Эй, молодые люди!       То, что этот парень какой-то подозрительный, замечаю только тогда, когда он нас окликивает.       Почти с меня ростом, правильные черты лица. Выбеленные волосы, часть которых заплетена в маленькие косички, унизанные бусами. Диковатый вид. Странные повадки, но нетрезвым парень не выглядит. Дорого одет. Чужак, сразу понимаю я.       — Вы не видели этого человека?       Да, всё верно. На экране устройства, что он мне демонстрирует — то же самое фото. Бек.       Птенчик смотрит на меня, но, умничка, молчит.       — Нет, не видели, — отвечаю вежливо, — меня уже спрашивали ваши друзья.       Я, кажется, сейчас зверя дразню, потому что парень нервно дёргается:       — Не друзья мне они.       Ага, вот это зацепка. Да и не выглядит парень принадлежащим их кругу. Но, с другой стороны, почему сам ищет Бека? Безответный вопрос.       — Девушка, — вдруг лучезарно улыбается он птенчику, — а давайте лучше я вам компанию составлю?       Девушка. Птенчик-то. Хотя с его-то милым личиком и в яркой курточке ― можно за девочку принять. Наверное.       — Ты что, охуел, пёс? Я ж тебе ебало разобью, — произношу довольно спокойно, но угрожающе.       — Не судьба, так не судьба, — противно ухмыляется парень.       Я тяну любимого за руку прочь. Ненавижу таких типов, которые сами по себе — нули без палочек, а гонора на миллион.       — Он меня девушкой назвал! — надувается птенчик.       — Ну это потому, что ты красивый, — отвечаю.       Останавливается, смотрит на меня:       — Правда?       Да что у него с самооценкой и самоопределением вообще?       — Конечно же, — улыбаюсь, — не то, что я.       Идёт чуть позади, потупившись. Возразить у него не получилось, ещё бы, от моей рожи молоко скисает. Мне так одна суеверная старушка сказала.       — А может, надо было ему сказать, где Бек? — пищит птенчик, — может, он его родственник или друг?       — Героин его друг и забор его родственник, — прерываю любимого, — ты Бека видел вообще? Он же цветной! Какой этот блондин ему родня? Деньги задолжал, это точно.       Птенчик семенит уже впереди меня, решительно отвечает:       — Вот я у самого Бека и спрошу!       Ну-ну, посмотрим, что тебе этот смугложопый скажет. Я поприсутствую, чтобы лишнего не пизданул.       Идея, вообще, была не из хороших, но другие в мою голову никогда не приходят. Бека, видимо, только что переломало, он выглядит измученным, а в сочетании с распухшими губами и мокрыми волосами — и вовсе жутковато.       — Эй, привет, — птенчик трогает его лицо, — помнишь меня?       Бек кивает, сглатывает. Любимый поворачивается ко мне и бескомпромиссно заявляет:       — Развяжи его и одень! Он человек, а не собака!       Наркот улыбается, поторапливая меня:       — Давай-давай, слышишь, что сказано.       Пока перекидываю цепь с его рук на ошейник, предупреждаю:       — Только тронь. Только напугай. Жизнь у тебя сразу кончится.       Бек трёт запястья, серьёзно кивает:       — Я в норме сейчас.       Выдам ему свои старые джинсы в качестве временной меры. Пока я их ищу, Бек с любимым о чём-то тихо шепчутся.       — Можешь пока сам о себе позаботиться, — отпускаю нарка с цепи, — но…       — Знаю, знаю, — перебивает, — я понял.       Стараюсь не нервничать и не оборачиваться каждые пятнадцать секунд, пока вожусь с духовкой, на сидящих рядом любимого и Бека. Птенчик между тем выспрашивает моего "квартиранта":       — …такой жутковатый, длинноволосый, с косичками. Странный тип!       — Может, и должен, — вяло отвечает Бек. — Я много кому должен.       По тону его голоса понимаю, что он темнит. Не хочет рассказывать, что на самом деле хорошо знает того человека. Птенчика, впрочем, его тон обманывает:       — А сколько должен?       — Ты это, не плати чужие долги, — я резко хлопаю дверцей духовки, — эмигранты, они, знаешь ли, наглые.       — Тоже мне, абориген, — Бек складывает руки на груди.       — Татуировка у тебя красивая, — переводит разговор любимый, — что-то означает?       Бек постукивает по цветку пальцем:       — Это-то? Ну, только если то, что я отдаюсь за деньги.       Я делаю за спиной птенчика самое страшное лицо, на которое способен, хотя полукровка, похоже, не впечатлён, продолжая невозмутимо глыкать минералку. Любимый водит пальцем по столу, видимо, обдумывая ответ. Потом выдает самое неожиданное:       — Если ты заразный, я тебя в полицию сдам!       Бек смеется:       — Вы, ребята, определённо должны пожениться. Вы потрясающе не подходите друг другу! — и, перехватившись рукой за стол, добавляет: — Только есть я с вами не буду.       Его ломает всё чаще, и когда я перетягиваю ошейник так, чтобы парень не задохнулся, хлопает меня по руке:       — Спасибо. Я уже потише себя веду.       Намекает, что кляп ему не нужен. Ну, мне бы и самому не хотелось его использовать. Ещё птенчик решит, что я опять насиловать Бека собрался.       — Под честное слово, — плотно спутываю парню руки.       — Естественно, — пытается улыбнуться.       И это выглядит настолько жутко, что во всех брошюрах о вреде наркомании надо не всякие гноящиеся руки и трупы печатать, а вот такую улыбку. И смотреть потом на наркотики не захочется.       — Он как? — беспокоится птенчик.       — Он справится, — отвечаю.       Я и сам хотел бы в это верить. И, когда отламываю маленькие кусочки от пирога, который, что удивительно, даже не подгорел, чувствую, как устал. Я почти не спал эти дни, и не выдерживаю, зеваю.       — Может, отдохнёшь? Я пока с Беком посижу.       Хочется ему возразить, хочется посидеть с любимым ещё, но предательски зеваю ещё раз. И неохотно плетусь в туалет, а потом на диванчик.       — Я часик вздремну, — сообщаю птенчику.       Открываю глаза — тьма. И тёплое, гибкое тельце на мне. Сам пришёл. Сам! Заметил, что я шевельнулся, прижался, целует. Я отвечаю ему. Губы, ушки, шею — всё покрываю поцелуями. Любимый томно вздыхает, когда я стягиваю с него рубашечку. Целую плечи, ключицы. Запах ванили и вишни. Не верю, что это не продолжение сна, но момент не упускаю.       Меня не остановить, змея внутри шипит от удовольствия. Ну же, сопротивляйся. Скажи, что тебе противно, оттолкни меня! Слишком темно, он не видит моего лица. Не видит, что его сейчас сожрёт чудовище. То самое, которое он гладит по волосам, от чьих поцелуев вздрагивает. Которому он сдался. Может, во мраке легче. Как будто игра: то, что ты не видишь, ― не существует, не по-настоящему.       Расстёгиваю ему джинсы, приспускаю трусы. Он сам трётся о мою руку, тихо стонет, когда я нежно сжимаю его член. Такой твёрдый, небольшой, аккуратный.       Не сорваться, не насиловать. Играть, нежничать. Змея, заткнись.       — Давай познакомим наших мальчиков? — шепчу я в маленькое ушко.       — Д-давай, — тихо соглашается любимый.       Освобождаю свой член из плена джинсов, благословляю смазку в кармане. Так будет ещё приятней. Притягиваю птенчика поближе за восхитительную попку рукой, другой обеспечиваю мягкую стыковку. Любимый тихо ахает, когда я прижимаю его к себе и, неожиданно, подаётся немного вверх, потом вниз.       Скользит сам, мне только и остаётся, что придерживать. Вот уж воистину, кто скромнее всех выглядит — тот самый развратный. Его кожа даже там — нежнее моей. Наши члены трутся друг о друга, как две танцующих змейки в брачный период. Ритмично, волнами, зигзагами.        Не прекращаю его целовать, не позволяя стонать слишком уж громко. Всхлипывает, движения становятся более дёрганными, я решаю взять дело в прямом смысле в свои руки и порадовать нас обоих.       Это — сбывшийся сон. Это — эротическая сказка. Это — полноценный секс, если расценивать наше обоюдное желание и накал страсти.       Грубо вталкиваюсь в его ротик языком, двигаю рукой быстрее. Пусть этих сладких минут было слишком мало, пусть я не насладился в полной мере — сейчас мной управляет воля змеи. Быстрей. Острей. Жарче.       Но любимый сдается раньше, по его телу пробегает волна дрожи, он дёргается, едва не вырваясь, увлажняя мой живот своей спермой. Мне и самому не устоять, я только удивлён, как быстро и тихо нам удалось всё провернуть. Оргазм настолько короткий, что я почти не замечаю его, только последствия, которые резко пахнут и впитываются в ткань. Майку придётся стирать.       Птенчик тихо и счастливо смеётся в темноте. Я не вижу ни его лица, ни силуэта. Могу только гладить его взмокшую спину и плечи. Прижимается ко мне всем своим уютным существом, тихо говорит:       — Мы теперь встречаемся, да?       Мастер по несоответствию фраз моменту. А ведь он сбил меня с собственной мысли. Я ведь едва не сказал, что я его…       — Не совсем, — усмехаюсь, пытаясь отдышаться. — Ты будешь моим парнем?       — Да, — тихо и бесхитростно отвечает птенчик, потёршись об меня головой.       — Вот теперь — встречаемся, — я сжимаю его в объятьях.       И пока размышляю, чем бы вытереть следы нашей любви, раздаётся звук, который я не слышал много лет. И ничего хорошего он не сулит. Трель дверного звонка.       — Откроешь? — возится птенчик на моём плече.       Я бы и рад забить, но трель раздаётся снова, из спальни матерится Бек. Ладно, я должен хотя бы узнать, кого принесло.       Аккуратно встаю, чтобы любимый не упал и, когда щёлкаю выключателем, тот мило щурится на разворошённом диване и пахнет вишней, ванилью, сексом. Пытается привести себя в порядок, но потом просто стягивает джинсы и забирается под плед в одних трусах, всем своим видом заявляя, что он остаётся на ночь.       Я осматриваю безнадёжно испорченную майку, стягиваю её и иду открывать дверь с голым торсом. Вид моих татуировок в сочетании с лицом заставит кого угодно уйти.       За дверью — тот самый блондин, да ещё и в окружении шайки.       — Я знаю, что он у тебя, — ухмыляется, — открывай, «breeder», или мы дверь выломаем.       Вот она, ситуация из разряда «хуже не бывает». Я чуть отступаю в глубь дома. Я знаю, что делать.