L.E.D.

      Шаг — вправо. Руку — в карман куртки. Не обращать внимание на боль, которая так некстати воскресла глубоко в груди. Не задумываться о том, как давно принимал лекарства. И принимал ли вообще.       Я должен защитить свой дом и то, что мне дорого. Борясь с приступом удушья, заявляю компании:       — Ты зайдёшь без них. Я живу один, и в доме всего две комнаты. Так что это справедливо.       Не задыхаться. Голос не должен дрожать. Не глотать судорожно воздух. Человек может жить без кислорода довольно долго. Это просто страх.       — Хорошо, — отвечает блондин.       Мой расчёт на то, что он хочет всё решить самостоятельно и ненавидит шестёрок вокруг, всё же оправдался. Но парень явно вооружён, если вот так запросто соглашается.       Пропускаю его в дом только после того, как он делает знак рукой своей шушере, чтоб расходились. Понятно, что далеко они не уйдут, но это потом.       Оружие, знаете, делает человека не только уверенным в себе, но и беспечным. И блондин забывает первое правило конфликта, когда делает шаг. «Никогда не оставляй никого за спиной». Одну руку я кладу ему на плечи, резко, поперёк, наваливаюсь. Вторая уже прижимает ствол к его спине.       — Спокойно, красавчик, — произношу я тихо. — Он заряжен.       Дёргается, напрягшись. Но оценивать ситуацию способен:       — Интересненько.       — Будет ещё интересней, — обещаю я ему, подталкивая, — давай, вперёд. И руки держи, чтоб я видел.       Боль во мне пульсирует, я чувствую, как прошибает жар. Значит, не страх. Болезнь. Дышать почти невозможно. Имеет ли это значение, если сейчас нам предстоит пройти мимо птенчика?       — Улыбайся, сука, — шепчу я блондину, — и поестественней.       Слушаться этой команды он и не подумал, но я на это не очень-то и надеялся. Медленно, аккуратно. Я иду чуть боком, чтобы любимый не заметил оружие. Тот замотался в плед по самую шейку, вид имеет довольно испуганный.       — Мы просто поговорим, — поясняю я ситуацию, — верно?       — Конечно, красавица, — отвечает блондин, понуждаемый тычком под рёбра.       В речи прорезается акцент. Волнуется. И, похоже, считать птенчика девушкой он не перестал. Тем лучше. Вталкиваю незваного гостя в кухню и прикрываю дверь. Толкаю в сторону стола, и даже не обыскиваю его одной рукой — заправски шмонаю. На стол попадает Ruger LCP — игрушка детская, не будь она такой смертельной, запасная обойма к нему, несколько патронов; нож-бабочка — а вот это интересно, сейчас в основном выкидными пользуются; наркотики — таблетки, порошок; пачка сигарет с зажигалкой — я сам такие курю, хорошие. Осмотренная куртка летит в угол, дальше у нас: презервативы, две связки ключей со смешными брелоками, мобильный, даже носовой платок — аккуратные мелочи; несколько резинок и бусин — видимо, для поддержания его первобытной причёски; бумажник, в нём — визитки, деньги, карточки, права и нож-кредитка. Если что и припрятал — то только в ботинке, откуда быстро и незаметно достать не получится.       — Итак, — я бросаю гостя на стул, сам сажусь рядом, — с чем пожаловал?       Блондин озирается по сторонам, наконец, смотрит на меня:       — За Беком, красавчик, за ним.       Не люблю, когда меня называют красавчиком. Прям вот смертельно ненавижу, до змеиного шипения. Но виду не подаю, как и о том, что боль осела где-то в рёбрах.       — Давай сначала ты шавок отзовёшь, — я пододвигаю дулом пистолета к нему мобильник, — потом обсудим.       Гость щурит свои кошачьи глаза с подозрительно узкими зрачками. Понимает, что я не пальцем делан. Действительно, за мою так сказать карьеру мне приходилось бывать в сложных ситуациях. И, зачастую, не только безоружным, но и вообще голым. Сейчас всё было бы вообще элементарно, не находись птенчик в соседней комнате. И если было бы чуть легче дышать.       Послушно берёт телефон, набрав, произносит дежурные фразы, отрывисто, глотая окончания. Американец, понимаю я. Из-за океана ласточка.       Отдаёт мне аппарат, чуть улыбаясь. Я бросаю тот в стену, он с хрустом раскалывается. Бесполезная мера, я просто зол. Гость, впрочем, и бровью не ведёт. А я очень надеюсь, что он не произнёс секретный код штурма.       — С чего ты решил, что Бек здесь?       — Раз ты не отрицаешь, значит, я угадал, — блондин выглядит расслабленным.       — Это следствие, а не причина. Не строй из себя мастера дедукции.       — Если нигде нет — ищи в очевидном месте. Не могут же два самых знатных кобеля в городе не общаться?       Знал бы он, насколько вообще случайно совпала эта очевидность. Легкие снова подвело болью, вернулось знакомое ощущение удушья. Видимо, мне всё же не удалось скрыть своё состояние, потому что гость ухмыльнулся:       — Да ещё вы оба торчки, я вижу. Так я прав, этот индус здесь? Или араб, кто он там вообще?       Скрывать это, когда в любой момент Беку может стать плохо, и он очень шумно себя поведёт — я проклял свою мягкотелость, то, что не надел ему кляп — не совсем разумно, особенно, если я всё-таки хочу хоть что-то выяснить.       — Тебе от него нужно-то что?       — Ну, вообще-то я его грохнуть должен, — вот так просто отвечает блондин. — Обстоятельства, правда, против.       Я чувствую, как дыхательный спазм подступает всё выше. Спокойно, без паники. Не показать слабость.       — Так много вам должен, что они такую красивую «торпеду» отправили? — стараюсь быть невозмутимым.       — А чтоб тебя, breeder! Мне сказали, есть один лох, у него Бек. Знает лишнее. Да и видел я тебя — за бабу держался, тряпка! Не выглядело это самоубийством! — в голосе гостя я ощущаю истерику.       Но сломать его морально и додавить мне просто не хватит времени. Слишком больно дышать. Но если я подведу, этот психопат, убийца, останется с птенчиком. Мозг работает как перед смертью — быстро, лихорадочно. Как лежала зажигалка? В каком кармане ключи? Правша. Точно.       Вместо продолжения беседы я резко вскидываю Glock и стреляю. Грохот, щепки от пробитой столешницы, и в первую секунду блондин даже не кричит. Только смотрит на рваную рану кисти руки, торчащие сухожилия и тёмную кровь.       Этого времени мне хватает, чтобы сгребсти все его пожитки и ринуться из кухни. Сколько человек может не дышать?       За дверью — птенчик, настолько напуганный, что безропотно принимает пистолет из моих рук, я помогаю сжаться тонким пальцам на рукояти. Только не наделай глупостей, маленький!       Ещё несколько шагов, меня сгибает пополам, и какая-то ничтожная частица кислорода всё же всасывается в легкие. Думать только о важном.       Два поворота ключа — открыть комод, бросить туда вещи. Два поворота — закрыть. Никак не вдохнуть. Не пытаться. Это всё — время, время. Бросить ключ за комод.       Бек приподнимается на локтях. Два поворота другого ключа — спустить его с цепи. Кидаю ему пакет таблеток. Сползаю, согнувшись. Сплёвываю пену на простынь, такое красноватое пятно на ней… меня тормошит Бек, но нет сил даже дышать. Темно…       …лежу на твёрдой поверхности. Пахнет кровью, по́том, ещё чем-то резким. Голоса сначала доносятся как сквозь слои ткани, но потом всё чётче. Двое о чём-то спорят. Дышать по-прежнему больно, но всё же возможно.       Я открываю глаза. Пол. Край простыни. Опора кровати. Неподалёку — чьи-то ноги в ботинках, выглядящих смутно знакомыми.       — Очухался он! — это уже явно голос Бека, орёт он во всю дурную глотку. — Я ж говорил, не подохнет!       Сгибаюсь, тяжело оперевшись на руку, сажусь. Прямо передо мной на кровати — Бек, сидит по-турецки, как он любит. Взгляд — весёлый, безумный.       А вот слева — наш гость. Очень бледный и мрачный. На руке довольно приличного вида повязка, а сам он — привязан к трубе. Очень, кстати, профессионально — ноги отдельно, шея отдельно, туловище отдельно. И верёвка такая знакомая, и узелки аккуратные…       — Лучше б подох, — выплёвывает блондин зло.       В комнату врывается маленький ураган и кидается ко мне. Птенчик. Обнимает меня, прижимается всем своим хрупким существом. Целует. Вот так вот, запросто. Отвечаю ему, прижимая к себе. Нежно, страстно. Так это что, теперь у нас обычное дело?       — Фу, блядь, педики, — комментирует это привязанный блондин.       Птенчик вздрагивает, отстраняется. Я, вдохнув острый воздух, отвечаю ехидно:       — Что, разобрался?       Меня поддерживает Бек довольно противным голосом:       — А кто меня трахал? Забыл? Всемером! — и плюёт в его сторону.       Правда, промахивается, плевок впечатывается в стену.       Вот кто переругивался, и чьи голоса я слышал. Птенчик, впрочем, наводит тут порядок:       — Бек, прекрати!       И, как ни странно, торчок его слушается, складывает руки на груди, хмыкает и отворачивается.       — Вот, — любимый пихает мне в руки флакон-ингалятор, — это от астмы. Маме бывает плохо.       Вот так вот просто. Птенчик гладит меня по лицу. Нежно. Заботливо. Я тоже хорош, ничего не скажешь. Это я должен был всех защитить, а вышло, что защищали меня.       — Сю-сю-сю, — подаёт голос связанный блондин, — я сейчас расплачусь.       Я аккуратно ссаживаю птенчика с себя. Ингалятор — временная мера. Надо выпить таблетки. Но, прежде всего, навести порядок. Поднимаюсь на ноги, окатывает жаром. Но хотя бы голова не кружится. И удар блондину по лицу получается довольно сносный.       Птенчик ойкает. Да уж, натерпелась моя маленькая птичка за сегодня. Бек же одобрительно хмыкает.       — Ты тоже заткнись, — толкаю я его в грудь, — это из-за тебя всё.       Не сопротивляется, пока я его притягиваю за ошейник, на цепь покороче, чтобы не доставал до врага, только убеждает:       — Да я в порядке уже совсем, честно.       Конечно, в порядке. Сожрал те таблетки, что я кинул, и теперь бог мира, царь вселенной. Об этом поступке я ещё пожалею, как и о том, что вообще пустил блондина в дом, а не вышел разбираться сам.       Тот сплёвывает кровь, но уже молча.       — Порядок, — сообщаю я птенчику, проверив узлы.       «Я кое-что возьму». Та самая верёвка. Вот и пригодилась.       — Оставим их, пусть ругаются, — я приобнимаю его, толкая к двери.       Тот кивает и увязывается за мной. Прижимаю его прямо к стене в коридоре. Обнимаю. Вдыхаю запах. Я так волновался. Я так боялся за него.       — Задушишь, — отпихивается.       — Я… я так рад…       — Это мы за тебя переживали, — птенчик всё-таки отпихивает меня, — когда ты так упал… Мне зато Бек помог!       Перескакивает с одного на другое, вполне в своём духе.       — Он Чара — р-раз, и приложил головой о стену! А дальше проще было!       — Кого? — переспрашиваю я.       — А? — птенчик отвлекается. — Ну, Чара! Его Чарльз зовут!       Вот так-то, птичка моя наивная, даже с убийцей умудрился познакомиться! Да что ж ты за чудо такое!       — А, вот, — любимый отдаёт мне Glock аккуратно, рукоятью вперёд, — он тяжёлый и я боюсь.       Забираю у него опасную вещь, хотя кладу её просто так, на столик. Это всё сейчас не важно. С убийцей, его ранением, возможной полицией или его дружками — разберусь позже.       Сейчас нет ничего важнее, чем поцеловать любимого. Такого хрупкого и тоненького, светлого. Увидеть, как он прикрывает глаза, пушистые ресницы ложатся на щёки. Почувствовать его тепло, его нежные руки. Запах, ванильную вишню.       И только потом действительно задуматься над его простеньким вопросом:       — И что теперь нам делать?       Действительно. Теперь у нас уже два заложника в доме, два пистолета с ненадёжной лицензией, может, и без, ещё больше наркотиков. Заебись просто, что сказать. И с течением времени ситуация только осложнится. Этого, как его бишь там, Чара, начнут искать дружки. Соседи, наверное, если и не услышали выстрел, что маловероятно, так наверняка видели толпу у моего дома. Понадеемся, что они меня достаточно сильно ненавидят или опасаются, чтобы влезать. Но, на всякий случай, надо принять благопристойный вид.       Не важно, что у тебя в спальне два связанных парня, и вся кухня в крови, а в комоде — героин и оружие. Если ты встретишь полицейских в свежей рубашке, доброжелательно-вежливо, пригласишь их пройти, постараешься ответить на все вопросы — всё будет хорошо.       Я стану обычным домохозяином, к которому предвзяты только из-за внешности, а птенчик — другом, забежавшим на чай, между прочим, отпрыском благородного рода. Выстрел? Какой выстрел? Мы просто кое-что уронили. Толпа? Какая толпа? Парни просто не местные, заплутали, зашли огоньку попросить. И всё в таком духе.       — Импровизировать, — улыбаюсь я птенчику.       — Тогда сначала ты что-нибудь выпьешь, ты болен! — бескомпромиссно заявляет любимый.       Я и сам подумывал над этим. Антибиотики, конечно, так быстро меня не вылечат, но можно ещё и что-то от спазмов принять. Ужасно. Я ведь ни разу в жизни серьёзно не болел, разве что совсем уж в детстве. И то отравился чем-то. Даже «амурные болезни» не цеплял, пронесло. И тут сразу такое. Не удивляюсь с себя, я вообще редко серьёзно отношусь к чему-нибудь, а тут мелочь такая — лечение. Оказалось, зря.       — Вот ещё что, — птенчик вдруг меняет тон голоса на какой-то тревожный, что мне не нравится, и копается в кармане, пока не извлекает на свет мобильный.       Листает, находит нужное. Снова как-то неуловимо меняется в лице и поворачивает телефон экраном ко мне. Хотя я стою слишком близко, и фото сначала не в фокусе, его всегда узнаю.       Я, в расстёгнутой рубашке и белых джинсах. Одной рукой придерживаю шляпу. Ни татуировок, ни шрама не видно. Это специально такое фото. Чтобы поместить его на профиль и не отпугнуть клиентов. На профиль того, кто сейчас «breeder». Заводчик. Жеребец. Сборник нечистот. Проститутка.       — Это же ты? — голос птенчика вздрагивает.       И я не знаю, кивнуть в ответ или промолчать.