L.E.D.

      Я отступил на пару шагов. Грёбанный блондин. Подгадил-таки.       — Я сам вижу, — птенчик убирает телефон, — просто скажи, чем ты торгуешь? Наркотики? Оружие?       Я сейчас готов признаться хоть в продаже восьмилетних девственниц.       — Наркотики, — с облегчением выдаю.       Птенчик выглядит серьёзным:       — Это как бы плохо.       Ага. Очень плохо. Я ещё в детском саду кашу не ел и окно в школе разбил. Плохо. Слово-то какое наивное. А насколько вообще хорошо то, что происходит?       — Тебе на что-то деньги нужны, да? — голосок птенчика почти срывается. — Руки покажи!       Я на автомате протягиваю руки ладонями вверх, но любимый осматривает мне локтевые сгибы и предплечья. Потом утыкается мне в грудь, всхлипывает. Натерпелся. Обнимаю его, маленького, целую в волосы и, возможно, жалко, оправдываюсь:       — У меня мама… Она болеет.       Не вру ни капли, почти все мои деньги уходят на её содержание и лечение. Только вот торгую я собой, а не веществами. И Чара придушу нахуй.       Усаживаю птенчика на диван, сажусь рядом, чтобы сползти вниз, положить ему голову на колени и перевернуться на спину. Быть незащищённым, по-звериному подставить живот и горло. Смотреть снизу-вверх на его заплаканное, но всё равно самое милое в мире лицо. И ни на секунду не забывать о своей чудовищности, внешней и внутренней, о змее с глазами-рубинами и поступках, достойных лишь последней твари.       Что я за существо вообще такое, что довёл столь чистое создание до слёз? Что я за мразь-то такая, втянувшая его в беспредел? Что я за демон, желающий падения ангела?       Который сейчас разбит и растерян, несчастен, измучен. Но всё равно не бросает меня, касаясь нежными пальчиками шрама. Я перехватываю их, целую. Разбитую руку, уже успевшие покрыться корочками ранки с воспалёнными краешками. Не думаю, что он жаловался маме.       Отчего-то мне можно. Отчего-то это дитя света не отстраняется. Не боится. Доверяет. Разрешает вытворять с собой ещё и не такое. Не сопротивляется моей грубоватой ласке. Разрешает себя раздевать, гладить, целовать. Лишь иногда тревожно и испугано вздрагивает, закусывая губку. Ну чисто птичка в змеиных объятьях.       Только я не причиню его искусительной невинности зла, справлюсь с собой. Аккуратно уложу его и накрою одеялом, поцелую в макушку и подержу за руку. Услышу полусонное-полуосознанное тихое: «не уходи». И не оставлю его, пока он не задышит ровно, свернувшись в клубочек ванильно-вишнёвого счастья. Только потом пойду разбираться. Хотя, вообще-то, в спальне — идиллия.       Блондин закрыл глаза и делает вид, что дремлет. А неправдоподобно бодрый Бек сидит на кровати в любимой позе, и в руках у него PSP. Обыкновенная, старенькая. Угадай, что называется, откуда.       — О, ты как раз вовремя, — он протягивает мне консоль, — поставь на зарядку.       Я ошалел от такой наглости. Весь вид поправившегося дрянью торчка как бы говорит: «видишь, даже обо мне позаботились, не то, как ты обращался: голым на цепь и аренду ещё плати».       Но претензий к Беку я совершенно не имел. Особенно после того, как он помог захватить и связать потенциального убийцу. Без его помощи бог весть, что случилось бы с любимым. И теперь я вроде как в долгу.       Знать, правда, об этом нарку не обязательно.       — Сам её зарядишь, — я отстёгиваю Бека, — мне тут кое с кем поговорить надо. Только не шуми.       Блондин приоткрывает глаза. Ну конечно же он не спал. Однако никакого страха не выказывает.       Бек улыбается:       — Спит наш ангел милосердия?       Я киваю. Это он так птенчика назвал. Да, определённо, даже со стороны заметно, что мальчик как не в этом мире родился.       — Везучий ты хрен, — Бек хлопает меня по плечу, проходя мимо. — Чё пожрать есть?       — Есть, не ори.       — Ладно, ладно, — кивает на блондина, — не прибей его тут.       — Разберусь, — отвечаю я.       И уже не так доброжелательно обращаюсь к Чару:       — У тебя только один вариант уйти отсюда живым. Ты понимаешь?       Блондин хмыкает:       — Да уж, тут можно кого угодно годами держать, отлично живёшь. И друзья хорошие — труп помогут спрятать. Я слушаю.       — Ничего особенного, — я сажусь на кровать, так удобней беседовать, — ты мне всё долго, нудно и подробно рассказываешь. Не запинаясь, без пауз. Я буду помогать тебе вопросами. И даже не думай соврать.       — Да уж, глаза у тебя тёмные, нехорошие, — полусерьёзно заявляет Чар, — вычислишь. И будешь бить.       — Ты прав, — отвечаю, — Кто вы и откуда?       Блондин рассказывает. Я запоминаю. Они не то чтобы сильная организация, но и сбродом не назовешь. Скорее аферисты, чем бродяги. Скорее сутенёры, чем убийцы. В целом, дело было поставлено грамотно — нигде подолгу не задерживаясь, зарабатывали деньги торговлей всем, что незаконно, подкупая полицию и власть, затем снимались с места и снова переезжали. Иногда за океан, иногда за полконтинента, иногда — в соседний город.       Потом вещает о тонкостях управления, каналах сбыта, вооружении. Вполне искренне. Не сочиняет подробностей, которые не может знать, и особо не утаивает. Так, что даже подозрительно.       — Ты меня вербуешь, что ли?       — Хотелось бы, — откровенно признаётся блондин, — как говорится, и мужик в банде, и шлюха в хозяйстве. Но ясно, что не согласишься.       Многозначительно кивает на дверь. Да. Там птенчик. Которого я уже и так втянул по самое не жалуйся.       — Кстати, — мой голос не предвещает ничего хорошего, — ты ж меня сдал.       Избиваю его недолго, но весьма сосредоточенно. Впрочем, без особого удовольствия. Закончив, вытираю руки о простынь. Э-эх, досада, рассёк-таки костяшки пальцев.       — Да уж, застенки, — присутствия духа блондин не утратил, — горазд ты беспомощных бить.       — Что хочу, то и делаю. Частная территория, — тоже усмехаюсь.       — Курить есть?       — Потерпишь, тут не курят.       Пленник вздыхает и, хлюпнув разбитым носом, произносит:       — Я, вообще, наверное, уйду из банды нахрен.       Я не перебиваю. Настало, видимо, время подлинного откровения. Лёгкие побои этому способствуют.       — Достало всё. Просто, понимаешь… вроде как закинешься — всё хорошо. Можно хоть на смерть попереться. А потом такая тоска. Ну что дают деньги? Жизнь от дозы до дозы? Бухло? Шмотки? Достало. Мотаешься по свету, уже пятьдесят диалектов выучил, а толку. И всего-то «случайно» чёрный ход не закрыл, а приказали убить. Ну не мог я на второй подход дружка твоего насиловать. Бесконечный, мать его, вечер. А не сможешь — не мужик.       — Выходит, ты Бека отпустил?       — Я, — кивает, — знаю я схему. Сломают, посадят на «жесть» и укатают за месяц. Потом верёвку на шею и в ближайший лес. Или продадут. И снова переедут. Раз мы в «гейропе», значит, решили и мальчиков набирать. С души воротит, не обижайся. Я ещё в Америке сбежать хотел, когда мы девочек из гетто…       Замолкает, харкает хровью, чтобы взять паузу. Наконец, подводит итог:       — Хочу плюнуть на всё, остаться в таком городке, как этот. Устроиться на работу, доучиться, чёрт возьми. Понять… не знаю. Смысл. Вы, парни, друг за друга любому глотку перегрызёте. А у меня из друзей только рука правая, да и ту ты прострелил, монстр. Я тебя не разжалобить пытаюсь, просто реально устал.       — Я особо не жалостливый, — отвечаю, — но ни живой, ни мёртвый ты мне в доме не нужен. И, я считаю, ты должен вернуться. Временно. А ещё будешь на меня чуть-чуть шпионить. Потом помогу тебе осесть тут.       — Шаришь. А то будет подозрительно, если сейчас свалю. Только вот меня просили убить этого… Бека. Желательно, с доказательствами.       — Не будет такого.       — Да я уже понял, может, выпустишь?       — Нет, — едва не улыбаюсь. — Ты теперь заложник.       — Без прав? Мне в туалет надо.       Киваю, хоть и чувствую подвох, но отвязываю блондина, тот с удовольствием разминает тело, утирает кровь с лица и спрашивает:       — Поссать можно?       — Хоть купайся. По коридору вторая дверь направо.       Бек на кухне выглядит озадаченным, откладывает в сторону остатки телефона блондина, каким-то чудом ещё функционирующие, и спрашивает у меня:       — Что, договорились?       — Вроде того. Как он, — киваю на разбитый мобильник, — работает?       Бек тыкает пальцем.       — Да, даже сенсор работает. Хотя нормально так коцнутый. Искал там компромат. Есть, ещё какой.       — У нас вроде как сотрудничество теперь, — Чар присоединяется к нам, — договор о ненападении.       — Ты всё равно наш заложник.       — А с каких пор у заложников свободное передвижение?       — Да это и не надолго.       — А можно наш «гость» немного задержится? — Бек как-то нехорошо улыбается.       — Зачем это? — осведомляюсь.       — Секса хочу, — просто и честно отвечает, — а твоё сердце занято.       — Я, блядь, против! — встал в позу Чар.       — А отрабатывать свободу? — во мне зашипела змея, требуя, чтобы я развлёкся.       — Только через мой труп, — возражает блондин, — ну не встаёт у меня на мужиков. Не встаёт!       — Не проблема, сладкий, — я резко заламываю ему здоровую руку за спину, никак он не научится реагировать на такие нападения заранее, — с трупом.       — И со стояком, — глумится Бек, — я профессионал, детка!       Волоку отчаянно сопротивляющегося блондина обратно в спальню и, не без усилий, водворяю на кровать, привязав здоровую руку и перехватив за шею цепью.       — Развлекайся, — разрешаю Беку с каким-то извращённым удовольствием, — только не шумите.       Чар рычит в ярости, но сделать, увы, ничего не может. Оставляю его на растерзание. Потерпит. Секс с Беком — это, мать его, не наказание, а чистая награда!       Некоторое время любуюсь безмятежно спящим любимым, которого, похоже, и шторм не разбудит, но, прежде чем потревожить его сон своим присутствием, должен много чего закончить.       Навожу порядок на кухне, прислушиваясь. Но любовники ведут себя относительно тихо. В дом тоже никто не ломится. Наверное, соседи у меня вовсе не такие бдительные, как кажется. Возможно, что за блондином и не придут. Ничего, промариную его полночи, там видно будет. В груди до сих пор ломит. И сказывается усталость и напряжение — руки подрагивают. Но я упорно и тщательно убираюсь.       Подумав, переставляю стол пробитой частью к стене, замаскировав повреждения сахарницей и вазой для сладостей. Вскоре кухня выглядит уже идеальной, благопристойной и мирной. Тут вполне могли бы старушки с болонками на руках по утрам кофе пить, а никак не криминальные разборки проходили.        Вытаскиваю накопившийся мусор в объёмном, я редко выбрасываю, ленюсь, мешке, в коридор, чтобы не забыть.       Кстати, любовникам пора бы и честь знать, я отдохнуть хочу. Толкаю дверь в спальню, захожу.        Не закончили. Я извращенец, я прямо здесь посмотрю. Блондин меня не замечает, а Бек лукаво косится и двигается ещё соблазнительней.       Оседлал Чара и выписывает на его члене зигзаги и волны своей похотливой задницей. Красив, стерва, до одури — рельефно напряжённое тело, прогнутая взмокшая спина, раздвинутые длиннющие ноги. Встряхивает головой, мокрые волосы прилипли к плечам. Острые лопатки.       Громко, сбивчиво дышит, закрыв глаза, двигаясь уже немного рвано и хаотично. Хочет получить тот самый, «шлюший» оргазм — руками не помогает, упирается ими в стену. Трахается добровольно и неистово, принимая член блондина в себя полностью.       Красиво. И, не будь я таким измотанным, здорово бы возбуждало. Чар, кстати, кажется, уже совсем не против. Коротко взрыкивает, и Бек на нём тихо ахает, дрожит, выгибается. Пальцы царапают стену. Видно, что с трудом сдержал стоны.       Блондин, наконец, замечает меня, ругается. Бек слегка шлёпает его рукой по губам, аккуратно перекатившись на бок:       — Плохой мальчик. Дай я приберусь, — и, уже мне, бросает: — Ты тоже плохой мальчик.       Помогает уже развязанному блондину одеться, и тот, хоть и выглядит злым, это похоже на гнев школьника, которого мама прихорашивает перед товарищами.       — Приходи ещё, милый, — томно тянет обнажённый Бек в дверном проеме спальни, пока Чар пытается всё же зашнуровать ботинки.       Полуосвещённый, нагой, взмокший, разгорячённый сексом, он до безумия прекрасен. Это не невинная, нежная, ангельская красота моего птенчика, от которой сердце замирает. Это красота зрелая, сексуальная, страстная и развратная, дьявольская. Влюбиться в которую — значит провалиться в бездну. Но такую, чёрт её, заманчивую бездну!        Чар снова посылает нас обоих куда подальше и поглубже. В ответ я гадко ухмыляюсь, я-то был свидетелем, как у него «на мужиков не стоит». Воистину, чистых гетеросексуалов в природе не существует. Есть просто не соблазнённые.        — Я могу хотя бы просто посидеть? Где угодно, хоть у параши, только не с ним!        — Правильно, потому что его, — киваю в сторону Бека, — не существует.        — То есть как? — озадаченно мотает головой блондин.        — Потому что он сбежал, и уже в самолёте над Сибирью. А ты в доме встретил только меня.       Чар немного раздумывает, потом кивает. Трезвости его мыслей способствует, скорее всего то, что Бек ушёл в спальню и больше не отствечивает сексуальностью в коридор.       — Конечно, причин верить мне у тебя нет, но знаешь… — мнётся, но пытается досказать: — Убийство… это перебор.        — А что тебе сделают, если узнают, что он свалил?        — Да ничего, наверное, — пожимает плечами Чар. — Проблемы будут уже не на моём уровне. Нужно только, чтобы мне поверили, а для этого…       — Тебе нужно уйти сейчас, — заканчиваю я фразу.        — Да.        — Но ты же понимаешь, что я уверен, что ты приведёшь сюда отряд головорезов и мы все умрём.        — А ты уверен, что мы возьмём на себя тройное убийство?       Аргументы крайне сомнительные, и всё случай случайности. (1) Но это выиграет то, что нужно больше всего — время. А там, глядишь, и управа найдётся, и всё само собой как-нибудь наладится.        — Если я пробуду тут подольше, кто-нибудь начнёт искать.        Подтверждая его слова, мобильный, оставленный Беком на кухне, натужно вибрировал, скребя конторку. И это был более вероятный риск, так что я кивнул:       — Уходи. И вот это прихвати, если не сложно.       Вручаю ему испорченный телефон и завязки-ручки от мусорного пакета, даже не попытавшись тот приподнять. Как именно он будет выносить его одной рукой — меня не волнует. И это пусть и наивная, но проверка. Ничего лучше я всё равно не могу придумать.       Чар в ярости, затолкав шнурки кое-как, выхватывает пакет. Не простился, попытался хлопнуть дверью, но я придержал, потом запер. Прошёл в спальню, потому что Чар и его дружки — опасность вероятная, но извне, от которой я хоть как-то защищён, а Бек — уже внутри стен.       — Ну, вот и вся твоя благодарность, — грустно усмехается, сидя на кровати, — хотя я понимаю.       — Вот и не пизди, — защёлкиваю замок, — и чтоб молчал.       — Иди уже к любимому под крылышко, — напутствует, — и чтоб тихо там.       Нет у меня, конечно, веры ни в честность Бека, ни в светлое будущее. Но всё имеет предел, я слишком устал и измучен, болен и почти бесполезен. Если я не отдохну, то меня и дряхлый старик какой-нибудь скрутит, не то что дружки Чара. Птенчик ворочается в темноте, когда я чуть подвигаю его, чтобы освободить место себе. И только от этого просыпается, тихо спрашивает:       — Всё нормально?       — Всё хорошо, — я помогаю ему освободиться от остатков одежды, и притягиваю поближе, кожа к коже, губы — к губам.       Целуемся, не видя друг друга. Обнимаем. Гладим. Шепчемся. Без тени сексуального желания. Мы слишком устали, и желаем только покоя и тепла. Любимый засыпает первый у меня на плече, перебросив руку мне через грудь. Я слышу стук его маленького, как у птички, сердечка. Запах его. Присутствие. Я абсолютно счастлив. Так, как за всю свою жизнь не был.