L.E.D.

       В случае с моим любимым — я очень ведомый человек. И легко поддаюсь на провокации. Иначе никак не объяснить то, то мы уже с полчаса пытаемся вытащить этот большой и пыльнющий свёрток с чердака. И ничего бы то, что весит он больше ста фунтов, хотя тоже тяжело, так он ещё и не пролазит в люк.       — Как её вообще туда забросили? — кричу я любимому наверх, пытаясь стянуть обузу.       Птенчик, судя по всему, отчаянно пытаясь вытолкнуть окаянный мешок, отвечает:       — Да не знаю я!       Романтическое настроение, которое у меня было, испарилось. И вечер, который я надеялся провести у камина, за вином, закусками, бесконечными поцелуями и разной степенью разврата, теперь превратился в игру в грузчиков.       А всё потому, что неугомонной пичуге потребовалась «для уюта» ничто иное, как медвежья шкура. Которая, на беду, оказалась на чердаке, с незапамятных времён. Фильмов он что ли, романтических, насмотрелся…       — Может, бросим? — конструктивно предлагаю я.       Плечи уже ни к чёрту, да и в груди болит так, что хоть помирай. Если бы можно было просто сбросить эту хреновину, но нет: «порвётся, испортится, сломается». Послушался, теперь держу этот свёрток руками на весу. Да вы пробовали медвежью шкуру порвать? Это же нереально. Но всё равно терплю.       — Нет, — отвечает любимый. — Кажется, зацепилась чем-то, сейчас…       Это бесценное сокровище всё-таки падает вниз всем весом, в туче пыли, каких-то опилок и соломы, погребая под собой моё бедное тело. Знатно прикладываюсь об пол локтями и затылком. Лежу. Не матерюсь только потому, что прикусил язык.       — Э-эй, ты живой? — обеспокоенно кричит птенчик.       Его чумазая мордашка торчит в люке, в волосах застрял всякий мусор.       — Я просто резко лёг отдохнуть, — ворчу.       Сталкиваю с себя добычу сомнительной ценности, придерживаю любимого, спускающегося по лестнице вниз. Зря он полез туда в праздничной одежде, теперь её только в химчистку.       — А ты проверил, это вообще хоть она? — пинаю ногой мешок.       — Да, смотри.       Расстёгивает молнию. Мех — действительно потрясающий. Густой, плотный, длинный…       — А почему он белый?       — Ты что, расист? — оборачивается любимый. — Белый медведь и белый! Смотри какой!       Вытягивает голову зверя. Как живой. Пасть оскалена, клыки здоровенные, стеклянные глаза совсем как настоящие.       — Р-р-р-р-р! Я тебя съем! — дурачится птенчик.       — Нет, это я тебя съем, — наклоняюсь к нему, целую, вдыхая запах старины и пыли, перебивающий ваниль и вишню.       — Не ешь, я грязный, — отстраняется, смеётся. — Давай вниз шкуру отнесём.       Ну, то есть он будет идти впереди, а я тащить. Не возникаю. В сто раз легче, чем её держать.       Руководит расстиланием, помогает. Я думал, она будет вонять псиной и молью, но нет, пахнет лавандой и лимоном. И действительно украшает зал с уже разожжённым камином, любимый, оказывается, умеет.       Оглядев себя, заявляет:       — Я это… искупаюсь там, переоденусь.       Удерживаю его за руку, несмело прошу:       — А можно… с тобой?       Смущается, но кивает.       Раздеть себя, правда, не позволяет, быстро заскакивает в ванну и задвигает ширму. Бесполезная мера, потому что я уже через несколько секунд отодвигаю её и присоединяюсь. Отворачивается, сжимается, как будто стесняется, боится меня и хочет сбежать. Я просто обнимаю его сзади, прижимаюсь. Привыкай ко мне, маленький.       Стоим под потоками тёплой воды, в полумраке, отгороженные от всего мира. Только мы вдвоём, так запредельно близко друг к другу.       Наконец, любимый оборачивается ко мне, убирает волосы с лица и уже не отводит взгляд. Больше не боится.       Целуемся. Покрываем пеной тела друг друга. Изучаем их. Любимый почти неотрывно гладит мои татуировки, повторяя пальчиками их контуры. Я — глажу его всего, обнимаю.       Потом сидим рядом, и я удостаиваюсь чести помыть светлую голову. Тем самым шампунем с запахом вишни и ванили. Предчувствие не обмануло: на флаконе — Человек-Паук. Запускаю пальцы в волосы, массирую, любимый закрыл глаза и балдеет. Ещё бы. А я удивлён, что змея внутри спокойна, теперь породы удав. Мне просто чертовски хорошо. Без похоти, без секса, даже без поцелуев. Только от того, что это любимое создание рядом. Мне спокойно. Мне уютно, меня ничто не тревожит.       Пробует сопротивляться, когда я вытираю его большим полотенцем, но потом смиряется и позволяет мне это. Теперь он — сияюще-чистый, а ко мне вернулось романтическое настроение.       Его улучшению способствует вжимание птенчика, как он и хотел, в пушистый белый мех. До вина мы так и не добрались. Какой там. Мы и без того достаточно опьянели друг от друга, от поцелуев, прикосновений, запаха. Я до конца не верю в происходящее, но предпочитаю об этом не думать.       Только почему любимый так прижимается ко мне, трётся и выгибается?       — Может мы… ну… — шепчет.       Змея внутри раскрыла алую пасть и зашипела. Возьми его. Он твой. Сожри. Сомни. Сделай своим. Я не слушаю. Страшное подозрение закрадывается мне в душу.       — Скажи… а что ты об этом знаешь?       Краснеет, отворачивается. Сопит. Ничего. В восемнадцать-то лет. Я в его возрасте уже мог консультантом работать.       — Какие-то проблемы? — бросает немного раздосадовано.       — Видишь ли, — я выпускаю его из объятий и сажусь рядом, спиной к огню, — секс между мальчиками немножко отличается от обычного.       Отвернулся, надулся. Молчит. Но как же мне не хочется просвещать его касательно не самых чистых и приятных сторон этого вопроса! Только не сегодня, не здесь.       Наклоняюсь, целую его в шею, шепчу в ушко:       — Давай по-другому?       Изворачивается. В глазах — хитрющие огненные чёртики.       — Давай! — заявляет довольно нахально.       Извращённая птичка. Ну, раз согласен… Есть один неплохой вариант, для «второго захода» как раз подойдёт…       …стоим друг напротив друга на коленях, мне пришлось чуть шире расставить ноги, чтобы находиться на одном с ним уровне. Ласкаемся. Целуемся. В глазах любимого отражается огонь, который согревает нас сбоку. Охраняет нас. Трепещет, как мы. Дух Хогманей.       Обмениваемся любезностями. Я, лаская член птенчика, который так удобно и приятно держать в руке, в то же время ощущаю тонкие пальчики любимого на своём. Мы так близко, что постоянно соприкасаемся, сталкиваемся. Ритм стараемся держать один, но всё время кто-то из нас сбивается, ощутив особенную приятность.       Любимый кладёт мне голову на плечо, обнимает свободной рукой. Стонет, и его обычно звонкий голосок звучит неожиданно грубо, хрипловато. Жутко заводит.       Обнимаю его в ответ, закрываю глаза. Позволяю и себе расслабиться, застонать. Раз, другой… не потому, что этого попросил клиент. Потому, что действительно хочется. Потому что движения руки птенчика, которым, может, и недостаёт силы или уверенности, доводят меня до такого уровня блаженства, которое не подарит и самая шикарная задница.       Потому что это — любимый. И я с ума от него схожу и совершенно дурею от того, что это взаимно. Но, похоже, я приложил слишком профессиональные усилия, потому что любимый не выдерживает натиска первый.       Стонет, почти кричит. Громко, гортанно. Никогда бы не подумал, что он так может. Дрожит, впиваясь ногтями мне в розы, пачкает спермой мне руку, а себе живот. Пара капель срывается вниз и падает на мех.       Открывает свои зеленоватые глазищи, улыбается мне. Целует, и… продолжает меня ублажать, поглядывая с хитринкой, мол, ты скоро?       Ещё как скоро, если он так и продолжит целовать мне шею, покусывать ухо, если продолжит так же настойчиво требовать от меня оргазма. Притягиваю его ближе, глубоко целую, чтобы не застонать в голос. Понимает, хитрец. Ускоряет движение, сжимает пальчики сильней…       — Фе-е-е, — смеётся, показывая мне испачканную ладонь, — гадость какая!       — Ах так! — переводя дыхание, отвечаю и вытираю об него тоже не самую чистую руку.       Взвизгивает, потом снова смеётся. Целует меня. Вздыхает:       — Что купались, что не купались.       — Повторим? — встаю и протягиваю ему ладонь, чтобы помочь подняться.       Медлит, и смотрит на меня как-то странно. Приоткрывает ротик, но так и не решившись ничего сказать, подаёт мне руку.       Купаемся мы намного быстрее, чем до этого. Ночь подходит к концу, родители птенчика могут явиться в любой момент, а у нас тут не прибрано и сексом пахнет. Лечь спать мы решили всё-таки вместе в комнате птенчика — она запирается. А вот шкуру тащить на чердак не было никакого желания, поэтому её просто вытерли от следов нашего пребывания и оставили в зале. Погасили камин. Новогодняя ночь закончилась.       

♥♥♥

      Если я мечтал проснуться от поцелуя, ну или хотя бы от объятий, то это я зря. Потому что разбудил нас стук в дверь, и птенчик пошёл открывать.       — Кофе хочу, — заявила его сестрица с порога, — и мне скучно.       И с любопытством заглянула в комнату. Я как можно более доброжелательно помахал ей рукой. Варить кофе, судя по всему, предстояло мне.       — А где мама с папой? — интересуется птенчик, пока я готовлю кофе, зевая, а остальные ждут.       — Их поклевала большая птица перепел! (1)       — Странно, что ты осталась невредимой, — не могу не подколоть её сонный и злой я.       — Да меня бы вообще принесли, — отвечает девушка, — если б не этот чёртов сын мэра.       — Отбирал стаканы?       — Нет, был красавчиком. Ну не могла же я в его присутствии нажраться! Это на твою рожу тошно трезвой смотреть!       — То-то я тебя трезвой никогда не видел, — улыбаюсь.       — Ну, и как, познакомились? — это уже любопытствует птенчик.       — Познакомились, — тянет девушка, — и общались, и танцевали. Там все такие уродины остальные! А он смотрит на меня, а как будто мимо. Бесит так! Может, он по вашей части, а? У вас-то, как я вижу, ночка бурно прошла! Шкуру вон где-то достали, камин жгли. Романтики!       — Завидуй молча, — я ставлю кофе ей под нос, — он, скорее всего, знает о твоих похождениях.       — Меня, кстати, официально представили, как аристократку вашего клана! — сестра птенчика пропустила моё язвительное замечание мимо ушей.       — Значит, родители от тебя всё-таки совсем отказались, — немного печально произносит любимый.       — Не очень-то и надо, — бросает девушка, — мне твоей сестрой больше нравится быть.       — Правда? — распахивает глазищи наивный птенчик.       — И наследство нормальное, — я подсаживаюсь за стол.       — Я и так не бедствовала, — теперь уже законная сестра птенчика вскидывает голову. — Это у тебя даже права носить тартан нет.       Интересно, откуда она знает. Я никогда и не стремился. Все эти бутафорские кланы, общества… что-то астрономически далёкое.       — А я и не потомственный шотландец, — невозмутимо прихлёбываю кофе.       Заметно, что расстроилась от того, что подкол не достиг цели. А вот любимый кажется заинтересованным, но молчит. Потом расскажу как-нибудь, если спросит.       — Теперь, кстати, — обращаюсь я к любимому, — можешь официально запрещать ей шляться.       — А я могу тебе официально за брата рожу расцарапать, — самодовольно ухмыляется, — но кто-то до меня лучше постарался.       — Хватит! — обрывает нас любимый. — Знаешь, — обращается ко мне, — а давай сегодня навестим твою маму?       Логические цепочки у него в голове строятся ещё непредсказуемей, чем в женской. И срабатывают совершенно случайно.       — Я пас, — отвечает за меня его сестра, — я спать.       Мнусь. Отвечаю:       — Мне бы не хотелось…       И дело даже не в том, что я там лишний раз не появляюсь. Совсем в другом. Но любимый, загоревшийся идеей, возражений не терпит.       И после кофе мы всё же отправляемся в больницу, по пути купив обычные гостинцы и озадачив продавца просьбой собрать букет из цветов, которые «самые приятные на ощупь и хорошо пахнут». Оказывается, хризантемы.       Я не хочу идти. Я предчувствую беду. Я ещё помню, что говорила мне мать, в те редкие моменты, когда была трезвой. Может, забылось, всё уже не так и не актуально. Может.       Не изменилась с того момента, как я видел её в коридоре. Такая же беленькая и аккуратненькая. Как жительница облачной страны. Может, и обойдётся.       — Здравствуй, мама, — говорю я тихо.       — Здравствуйте, — вежливо произносит птенчик.       Лицо матери смягчается:       — Здравствуй, сынок. А кто это с тобой?       — Мой любимый человек, — осторожно отвечаю я.       Хоть бы пронесло. Хоть бы.       — Подойди поближе, — просит мать птенчика.       Он подходит, кладёт букет на постель. Слепая, мама ощупывает сначала цветы, потом руки любимого, лицо. Тот не шевелится. Видимо, никогда не знакомился с такими людьми.        Мама улыбается:       — Как тебя зовут, красавица?       — Я не девочка, — смущается птенчик, — меня зовут…       Но договорить ему мать не даёт. Её лицо каменеет, бледнеет, она громко вопрошает меня:       — Как ты посмел? Как посмел ты, ублюдок, привести ко мне этого… мерзость эту? Убирайтесь. Вон!       Птенчик отшатывается. А мать почти кричит, и откуда у неё столько сил? Перечисляет все гадкие и отвратительные слова, приписывает нам такие грехи, по сравнению с которым содомский — детская шалость.       Тяну опешившего любимого за руку за собой. Вслед нам летят оборванные лепестки и отборные проклятия. Позор-то какой. На нас пялятся медсёстры и некоторые пациенты. Лучше позаботьтесь о матери, ей там успокоительные нужны.       — Она не в себе? — озабоченно спрашивает птенчик уже на улице.       — Нет, она всегда такая.       Меня душат злые и яростные слёзы, но я их не пускаю. Ну я-то ладно, не понятый, отвергнутый ребёнок, который с шестнадцати — продаёт себя, и слова доброго не стоит. Не очень-то и нужно мне уважение человека, который всё на свете на бутылку сменяет. Но любимого, любимого-то так за что? Светлейшее, невинное создание?       — Прости, — трогает меня, — зря я настоял.       — Это ты её извини. Если сможешь.       — Мне кажется, она потом будет плакать в одиночестве, — любимый обнимает меня. — Все мамы так делают, когда накричат на своих детей.       Хотел бы я, как ты, в это искренне верить. Хотел бы.