L.E.D.

      Нарядился я так, как будто на свадьбу собрался. Волосы мне Бек красиво расчесал, уложил пенкой для волос. Пожалуй, готов к любым сюрпризам.       Встречает меня любимый, зовёт в столовую, где собралось всё его семейство. Пополнившиеся новым членом — девушкой, немного старше птенчика. Я думаю, ещё какой-нибудь родственницей, и нас представят друг другу. А задумал любимый, скорее всего, ничто иное, как каминг-аут. Вон как глазищи светятся.       — Знакомься, — любимый обращается ко мне, — это моя невеста. У нас свадьба этим летом.       Мне кажется, я не расслышал. Или надо мной шутят все эти люди со счастливыми, благопристойными лицами. И только сестра птенчика, та, которую я из всех считал самой лживой, оказывается самой честной:       — А ты не знал, да? Тут давно всё решено, придурок!       Вскакиваю. Не верю, нет, невозможно! Только вижу насмешку в глазах любимого. Все звуки тухнут. Едва слышу, как миссис Птица отчитывает девушку за грубые слова, совсем не слышу, что спрашивает у меня глава семейства, и чем интересуется девушка, названная невестой птенчика.       Всё один к одному. И то, что птенчик не обиделся на выходку с Беком, и то, что он «не догадался», чем я торгую. Просто всё это изначально было…       …кажется, меня пытались остановить. Кто-то из женщин. Я кого-то из них оттолкнул. Простите меня.       Снег пополам с дождём, с низкого серого неба — вот что меня встречает. Это — не сон, во сне не бывает так больно и так холодно, и когда плачешь во сне, не чувствуешь, как текут слёзы. С каких пор всё стало обманом? С каких пор человек, что был для меня всем, играл со мной?       Ещё вчера, с такой страстью, искренностью… Всё было ложью. Самой настоящей, и от этого ещё более горько.       Сестра его ещё, которая всё знала и молчала. Пособник. И совершенно слепое существо — я, теперь жалкое и осмеянное. Зачем? Известное дело. Нет ничего более приятного, чем унизить урода. Посмеяться над ним.       Никакой агрессии я не чувствовал. Только боль, как в так и не долеченных лёгких, душащую и сковывающую, так и где-то глубже, возможно, внутри змеи, что я привык считать своей душой…       …шуткой. Да, не более того. Злой, отточенной, с блестящей актёрской игрой одного существа. Понятно, почему он так легко отдавался в мои руки, почему соглашался на всё. Чтобы мне было больней, страшней. Чтобы я почувствовал унижение и одиночество полностью.       Всё уже было решено. Брак, против которого он и не думал возражать. Наверняка, невеста из отличной семьи. Её я не ненавижу. Девушка приехала только сегодня. Она ничего не знает. Я лишь сочувствую ей. Её будущий муж — мастер обмана и притворства. Большой мастер. Или я просто был таким слепым? Любовь, что ты со мной делала всё это время?       В средние века в уродов бросали камни и объедки. Сейчас — намного хуже. Я никогда не пойму, зачем, для чего это нужно тем, кому в жизни везёт больше. Что им не хватает?       «У вас 32 входящих сообщения. Хотите удалить?» Да. Хочу. Удалить. Вырвать с мясом, кровью, костями из себя. Вместе с сердцем. Как паразита.       Пытаюсь стянуть с пальца кольцо и бросить в грязь. Застряло, не проходит через сустав, сколько бы я остервенело ни дёргал, расцарапывая кожу в кровь. Да и что я добьюсь этим? Как будто избавившись от этой безделушки, я что-то решу.       Жалкий, как побитая и выброшенная собака, о чём я вообще смел мечтать? Неужели я не знаю своего места? Того, что гадкие утята никогда не превращаются в лебедей, а остаются гадкими селезнями? И того, что самый прекрасный цветок всегда ядовит и горек? Самое прекрасное видение в пустыне — мираж? Неужели я забыл?       Змея хохочет: «Сколько раз ты будешь ошибаться? Сколько раз верить? В тебе что, есть что-то такое, за что можно любить? Красота, доброта, богатство? Верность? Самому не смешно?».       «За что?!» — беззвучно кричу я ей в ответ. «Ты — урод. Тебе не понять красивых» — отвечает мне рептилия.       — Это они — уроды, — цежу сквозь зубы. — Они.       «Давай, забейся в своё логово, умри там» — шипит мне в ответ душа, — «Ты никому не нужен. Ты смешон.»…       …дома меня встречает Бек. Столкнувшись с моим взглядом, молча уходит на кухню и возвращается оттуда с бутылкой виски и стаканом. Только после второго я смог раздеться и сесть на диван. После третьего — закурил, прямо в доме. Что-либо ещё имело значение?       Бек просто курит рядом, не задавая ни одного вопроса, подливает мне. Меня не берёт, но, зато, я хотя бы уже ни о чём не думаю. Только слушаю, как шипит змея. Что-то об обиде и мести. Что-то о самоубийстве. Что-то о том, что нужно всё бросить и уехать. О том, что меня ничего не держит.       Бек обнимает меня за плечи, и только тогда понимаю, что меня лихорадит. Внутри такая дыра, что скоро всё в неё схлопнется. Только новая вселенная не родится. А если и родится, то в ней уже не будет птиц. Чистое небо. Абсолютно чистое.       Протягиваю Беку маленький ключ:       — Принеси, там, слева в пакете.       Когда он возвращается, то спрашивает:       — Ты уверен?       — Да.       Закатываю рукав, обрывая пуговицы и раздирая ткань.       — Быстрее, ты умеешь.       Закрываю глаза и слушаю только одобрительное шипение змеи, втягиваю тёплый странный запах. Открываю только от боли в руке.       Бек похлопывает меня по запястью:       — Тише, это контроль.       Собственная кровь меня сейчас не пугает. Как и лёгкое жжение на месте укола.       — Вот так, зажми…       Слушаюсь Бека машинально.       — Дыши глубоко, дыши…       Дышу. Кажется, меня совсем отпускает, и в мире не остаётся ничего, кроме огромных белых змеев, парящих в небе. Я запускал такие в детстве? Или нет…       …Бек слушает, наставив на меня свои орехово-шоколадные глаза, не перебивает, только без конца гладит меня по лицу и волосам, гладит. Я выкладываю всё, с самого начала, про то, как впервые встретил птенчика, до этого вечера. С подробностями, которые, вообще-то, не принято открывать. Копаюсь в собственной душе, выворачиваю её, вытряхиваю, выметаю оттуда злыми словами всё.       Не получается, слишком прочно вросло. Вырвать не столько больно, как невозможно. Это всё, чем я жил. Если я это вырву, забуду — я убью себя. А если я убью себя — забуду?       События, в призме того, что были лишь игрой и ложью, приобретают совсем другой оттенок. Как и слова, как и поступки.       — Мама была в чём-то права, — хочу подвести итог, — он — мерзость, дрянь, с…       Бек прикрывает мне рот рукой:       — Достаточно. Не вини его во всём. У людей такие мысли просто так не возникают. Это не крикнуть: «фрик» в пьяном угаре. Может, это месть?       — И он потом будет плакать в одиночестве? — зло выплёвываю. — Да чёрта с два. Он провернул лучшую шутку своей жизни!       — Не считай себя убогим, — холодно отвечает мне Бек, — и пострадавшим не считай. Ты ничего не сделал для него. Ничего. Только боль.       — Хочешь сказать, — я отталкиваю руки парня, — что это из-за меня? Я во всём виноват?       — Не ты, не я этого не знаем, — грустно произносит Бек, — отдохни. Мне больно тебя таким видеть…

🖤🖤🖤

      …счёт дням я утратил. Они одинаковые. Бек немного подстригся, целыми днями плетёт что-то из разноцветных шнуров и бус. Ловцы снов, одеяла, браслеты. Смотрит на меня, но, скорее, сквозь меня. Часто вздыхает. Молчит. Я и сам не вызываю его на разговор. Нам нечего сказать друг другу. Иногда заходит Чар. Иногда я ем, не ощущая вкуса. Чаще — пью.       Ничего знать о том, что было моим раньше — не хочу. Не было оно моим. К матери больше не езжу. Ухо на месте прокола почти заросло, серьгу я подарил Беку. Кольцо снять по-прежнему не могу, как и перекусить. Титан. Самый прочный металл. Как и наши чувства. Да, конечно же. Именно так.       Работаю ещё больше, чем раньше. Не все клиенты остаются довольны, мне плевать. Я не могу ни кончить, ни расслабиться. Все ночи заканчиваются одинаково: я, очень пьяный, гоняюсь за Беком, иногда бью его, пока он не соглашается сделать мне укол. Только тогда засыпаю, просыпаюсь за полдень…       …в конце января, утром, меня тормошит Бек. Меня не отпустило, поэтому посылаю его, но тот не унимается.       — Хочешь уйти наконец? — выплёвываю, садясь на постели и заправляя отросшие волосы за ухо.       Не знаю, почему он до сих пор это не сделал. Я слышал, как Чар звал его с собой, неоднократно. У того, похоже, серьёзные планы — он уже арендовал домик и планирует его выкупить. Это всё из разговоров, обрывки которых до меня доходят через призму бесконечной, космической пустоты в душе и боли. То, что прорывается сквозь змеиное шипение и шелест её чешуи.       — Нет, — Бек протягивает мне телефон, — это Чарли. Там…       — Пошли его нахуй, — падаю назад в кровать.       Мне абсолютно поебать на то, что происходит в мире. Даже если объявят апокалипсис, я просто перевернусь на другой бок и допью виски.       — Нет, — Бек снова теребит меня, — это серьёзно.       Подношу телефон к уху. Слушаю. Сначала ругаюсь в ответ, потом соглашаюсь:       — Хорошо, только ради тебя. Не его.       Надо одеваться. Надо ехать. Надо звонить — один обдолбанный я — явно не герой.       Бек трогает меня рукой, я беру её в свои и искренне говорю ему:       — Спасибо.       Всё это время он был рядом, со мной, и не только оставался «чистым», но и ухаживал за мной, готовил, стирал, убирал. Не бросал меня.       Я это сделаю только ради него и Чара, только ради них. В лицо мне бьёт снег. Возможно, последний в моей жизни…