L.E.D.

      Ищу в справочнике полузабытый номер, жму вызов. Гудки, гудки…       — Да, алло? — ответ на том конце.       — Ты знаешь, где сейчас твой брат? — спрашиваю вместо приветствия.       — Ой, это ты, — голос у девушки серьёзен, — знаешь, прости меня, наверное… тут такое дело…       — Ты знаешь, где сейчас твой брат? — повторяю я так же монотонно и устало.       — Нет, — отвечает девушка.       — Дядю позови, — совершенно не меняю интонации.       — А нет его, он уехал.       — Дай номер, — настаиваю, — это важно.       — Ладно, хорошо, — девушка недоумевает, — я пришлю.       В ожидании SMS смотрю на кружащиеся снежинки. «Ragnitla» — отмечаю. Красота. Подарок с огромного, чёрного неба. Тот самый снег, который обещал сделать меня счастливым, но обманул.       Набираю холодные цифры, жду. Гудки, гудки… Голос, которым я здороваюсь и стараюсь всё объяснить, стараюсь сделать максимально убедительным, что не очень просто, пока я недостаточно трезв. Выкладываю всё, что узнал от Чара, обстоятельно. Новости — очень плохие.       Банда, к которой принадлежит блондин, собирается уезжать и, напоследок, закатывает вечеринку. Всё бы ладно, но они привели новых «девочек» для развлечения, и чтобы забрать потом с собой. И в числе их — да, птенчика. Скорее всего, похитили в университете или по дороге. Не важно. Важно то, что уже утром концов можно не найти.       Отец человека, которого я так долго называл любимым, к его чести, относится к новости весьма серьёзно. Спрашивает меня и адрес, и численность бандитов. Я сообщаю всё, что мне известно, предупреждаю, что местная полиция бессильна.       На заднем плане слышу какие-то голоса, то ли японский, то ли корейский язык, но мужчина их обрывает:       — Потом, перенесите! Дело касается моего сына!       Сообщив об этом, я, в общем-то, уже не нужен. Да и выперся из дома зря. Ну, хоть на снег посмотрю.       Пробивается звонок со второй линии. Чар.        — Поторопись, я тут не авторитет, знаешь ли. Они скоро до него дойдут!       Вызов обрывается. А что. И пусть. Пусть его изнасилует толпа, накачав наркотиками. Пусть он ощутит хоть крошечный кусочек той боли, что испытываю я.       Это не мои мысли. Это мысли змеи. Я же на самом деле не такой, как ты, мой любимый-предатель. Я постараюсь что-нибудь сделать. Хоть как-то это прекратить.       Нащупываю в кармане пистолет и ключи от скутеретты. Еду в ночь. У меня нет ни плана, ни какой-либо надежды. Всё, что я могу — это попытаться выиграть время. У него летом — свадьба. Он должен остаться чистым, несломанным. Даже ядовитый цветок достоин того, чтобы его не топтали ногами.       Может, у меня внутри к нему ещё что-то осталось. Там, глубоко, куда не доберутся ни героин, ни алкоголь, ни змея. Ничто не доберётся. Засевшее прочней, чем дурацкое титановое кольцо на пальце, с которого только позолоту ободрать удалось, но не поцарапать металл.       Только на пятом или шестом повороте, на окраине города, припоминаю, что адрес-то знакомый. Дом убитого фотографа, того самого старого японца. И оргия, что там проходит — танцы на костях.       Кровь постепенно очищается, я трезвею от зимнего воздуха и соображаю, что это всё мне несколько на руку. Я знаю планировку дома, примерно представляю, в каких именно комнатах можно что устроить.       Размышляю довольно сухо. Вот тут — наверняка склад, тут спальни, тут держат «девочек», а в другой — развлекаются.       SMS от Чара:       «Я снова провернул смертельный трюк. Чёрный ход не заперт».       Да, я помню, как он таким же образом спас здоровье, а может, и жизнь Беку. И как с этого момента всё закрутилось. Что было, то было. Как будто совсем в другой жизни, и даже не в моей.       И этот дом на отшибе тоже похож на сказочную ёлочную игрушку, светящуюся изнутри. Только она — фальшивая. Как в той шутке. Радости — никакой.       Паркую скутеретту подальше, иду по снегу. Тишина. Красота. Естественно, ни малейших признаков полицейских машин вокруг. Если они вообще приедут. Я надеюсь, что у отца птенчика хватит связей. Не завидую ему, ох как не завидую. Он сейчас — на другом конце земли, а единственный ребёнок — в опасности. И хотя бы ради этого доброго и славного человека, ради его жены, ради настоящих родителей, таких, какие и у меня когда-то были, я иду на это.       Перелезаю через забор, обхожу дом с правой стороны по занесённому снегом саду. Растения и клумбы заботливо укрыты от холодов почившим в бозе хозяином. На статуях — снежные шапки. Весной должно быть очень красиво.       И тут есть собачья конура. С полустёртой надписью «Пинки». Ржавая цепь, утонувшая в снегу. Знакомая картинка. Я такое уже видел. И так и не узнал судьбу животного.       Дорожку никто не прочистил, но мне это и не нужно — и так полные ботинки снега. Перед самым входом снимаю куртку, чтобы было удобнее двигаться. Перещёлкиваю Glock в боевой режим и тихо толкаю дверь плечом.       Зря осторожничал, в доме ревёт музыка, басы отбивают животный ритм. Чара не видно, но я и не надеялся его встретить. Даже наоборот, он помешает.       Заглядываю в кухню. Там сразу меня встречает разврат. Отмечаю просто и сухо: «не птенчик». Вообще, похоже, девушка. Меня парочка не замечает, и добро.       Иду дальше через анфиладу комнат, кажется, при таком освещении и кондиции находящихся там людей, вполне схожу за своего. Дым кальянов и бонгов явно от гашиша, выдалбливающий последние остатки сознания бит, имеющий разные источники, отчего треки смешиваются в какофонию, создаёт ощущение давления на мозг.       Меня всего один раз окликнули, и то, наверное, хотели послать за пивом на кухню. Я не отозвался, и на меня забили. Я лишь отметил, что среди работающих «девочек» в этой комнате, бо́льшая часть которых была мальчиками, птенчика не было. Чара я тоже не встретил. Значит — дальше. В ту самую комнату, которая когда-то была студией.       Я в очередной раз прав. Их — четверо. Курят. Смеются. На полу разложено всё то, без чего вечеринка — не вечеринка. Простые радости примитивных людей — выпивка, наркотики, презервативы и прочие штуки, назначение которых мне известно. Диван не изменил своего положения в центре комнаты, а вот ширмы и аппаратура — исчезли. И тут живая игрушка. Птенчик. Подстригся покороче, но в целом не изменился. Полураздет, ручки связаны, рот — заклеен. В глазах — ужас и слёзы.       Бандиты просто толкают его друг к другу, лапают, посмеиваясь над тем, как он падает или пытается отбиться. Как будто школьные хулиганы, издевающиеся над беззащитным отличником. Как львы, загнавшие добычу, и теперь играющие с ней. Вроде бы я не опоздал. Только что это дало?       — Эй, а ты кто? — парни заметили меня, жестокая забава прервалась, птенчик забился в руках одного из них.       — Да так, мимо проходил, зашёл на огонёк.       Стараюсь не смотреть на птенчика, не поддаваться эмоциям, не рефлексировать. Время. Тянуть время.       — Не пизди, — заметив, что я вооружён, один из них тоже достаёт пистолет. — Что тебе нужно?       — Он, — киваю в сторону птенчика.       Пьяно хохочут, указывая на меня:       — Нет, ты посмотри! Как в ёбаных фильмах! Как в романах! Ты ему кто, одинокий самурай? Брат? Сват? Ёбырь?       — Друг, — стараюсь, чтобы ни голос, ни лицо меня не выдавали.       Птенчик притих, дрожа. Действительно. Всё это не более чем глупый фарс. Нелепый, жалкий и странный. Но я должен продолжать, не ради его спасения, нет. Чтобы доказать самому себе, что я не просто ничтожный червяк, который скоро загнётся от образа жизни, который ведёт. Что чего-то стою.       — Друг?       Хохочут. Им, обдолбанным, всё кажется жутко смешным.       — А если мы его не отдадим, а? А? Что ты сделаешь? — подначивает меня главарь сквозь смех.       Четверо на одного. Без шансов. Сейчас они — герои, зло, которое победит.       — Тогда я не скажу вам одну очень важную вещь, которую следует знать.       — И ты надеешься, что мы на это поведёмся? Ты нанюхался? Торчишь? Совсем отбитый, а, красавчик?       Называют меня красавчиком. Терпеть этого не могу.       — Давай так, — блондин щёлкает предохранителем и направляет ствол на птенчика, — я пристрелю его у тебя на глазах, а потом и тебя. Как тебе идея?       Дружное ржание его дружков с разных сторон. Пожирающий сознание страх в глазах птенчика. Мне — всё равно на эти угрозы.       — Нет, — просто и устало отвечаю.       — И почему же? — главарь опирается рукой о спинку дивана.       — Потому что так — неинтересно, — отвечаю.       — Шаришь, — смеётся. — Действительно, так не интересно. А знаешь, как интересно?       Не знаю и знать не хочу. И единственное, что мне интересно, сколько я уже выиграл времени, и сколько выиграю ещё. Тем временем, главарь подзывает одного из своих подельников, того, что не вооружён, и что-то ему объясняет на ухо. По гадким ухмылкам ясно, что ничего хорошего никого не ждёт. Дружок уходит куда-то в соседнюю комнату.       — Точно не хочешь знать важную информацию? — спрашиваю.       Снова хохот.       — Да что ты можешь знать, утырок?       Подельник главаря возвращается, в руке — тонкий шприц. Очень знакомый, я такие каждый день вижу.       — Давай так поиграем, — ухмыляется главарь. — Мы вкалываем этому мальчику смертельную дозу, он ещё минут десять-пятнадцать живой, и ещё полчаса тёпленький. И не сопротивляется сильно. А тебе — пулю в лоб. Устраивает?       Птенчик, похоже, в истерике и не осознаёт, что происходит, до конца. И даже надежды на меня в его расширенных зрачках нет. Да, маленький. У меня её тоже нет.       — Это глупо, меня хотя бы не выслушать.       — Ну хорошо, хорошо! — капризно тянет главарь. — Только вот пистолет на пол положи, а то он меня нервирует!       Я знаю, что они победят. Я знаю, что это конец. Это — смерть, стоящая за плечом, и ничего нельзя с этим поделать. Нет ни времени, ни козырей на руках. Глупо было приходить сюда. Глупо было на что-то надеяться. Да вся моя жизнь изначально была бесполезной и глупой, и другого конца ей, кроме бессмысленного и нелепого, не предусмотрено.       Нагибаюсь, чтобы положить пистолет на пол, но на самом деле вдруг резко кидаюсь в сторону, на бандита, держащего шприц. Слева вдруг какая-то потасовка, но больше меня волнуют грохот выстрела и резкая боль внизу живота, слева.       Такая, что почти затмевает крохотную, от укола — выстрелом меня толкнуло прямо на иглу шприца, и раствор уже благополучно у меня в мышцах плеча.       В ту же секунду — меткий удар по затылку чем-то тяжёлым, и сознание меня покидает.       Возвращается с запахом чего-то невозможно едкого. Зрение у меня сначала мутное, потом проясняется. Я — на диване, рядом со мной на полу без сознания — Чар, около головы расплылось тёмно-алое пятно, волосы склеила кровь. Вот из-за кого произошла потасовка, вот почему по мне промахнулись. Глупый, глупый Чарльз. Что теперь будет с Беком?        А дальше, в углу — птенчик, вжавшийся в стену, плачущий, смотрит на меня просто бездонными колодцами боли, а не глазами. Дрожит. Во мне сжимается сердце. Его — безумно жалко, бедненького. Нет, я не забыл, что он мне сделал. Нет, я его не простил. Но...       — Так ещё интересней, — главарь банды убирает у меня из-под носа вонючую баночку, позаимствованную, наверняка, из фотолаборатории. — Я решил так. Ты — конкретно под героином, поэтому не умрёшь от боли раньше времени, да, красавчик?       Обнаруживаю, что руки у меня связаны, ноги, впрочем, тоже. На животе — огромное липкое чёрное пятно, края которого выползли и на джинсы, и на диван рядом жирными маслянистыми потёками. Но этот ублюдок прав, боли я не чувствую. И собственная кровь меня не пугает, даже в таких количествах.       — Поэтому я, — улыбается, — при помощи заинтересованных лиц, — кивает на своих дружков, — немножко выпотрошу тебя заживо на глазах у этого милого мальчика. Ты же не против?       Щурит глаза с неправдоподобно расширенными зрачками. Если я надеялся пусть на нелепую, но очень быструю смерть — то зря. Её мне — не предназначено, я её — не достоин.       — Ты, главное, не кричи, — продолжает главарь, демонстрируя мне ножик, поганенькой такой, изогнутой формы, — ты же не хочешь много свидетелей? Главный-то уже здесь, — кивает в сторону птенчика.       «Прости меня, маленький, » — думаю, ощущая, как на мне вспарывают рубашку, — «я, кажется, сделал ещё хуже. Прости. Даже после того, как ты поступил со мной, ты не должен это видеть. Отвернись, пожалуйста. Не смотри». С первым разрезом по животу я совершенно не чувствую боли, потому что огненные змеи уже ревут у меня в венах. Всё-таки доза в том шприце была большая. Возможно, действительно смертельная.       Змеи превращаются в белых, многоспинных китайских драконов, «с семью головами и десятью рогами, и на головах… семь диадим», комната опрокидывается, исчезает, как и воздух, в котором ощущался странный запах. Остаётся только колючий свет, им нельзя дышать, и только мчащиеся вдаль гибкие тела рептилий, одной из которых я становлюсь, попав в волнообразный ритм движения их куда-то далеко, к горизонту, невидимому из-за яркости мира.       Звуки — не более чем галлюцинация, отголоски жизни, которые не хотят меня отпускать. Моё имя, что распадается эхом, повторяется, чтобы навек умолкнуть. И всё пожирает ослепляющий свет. P.S.

All these memories in my head, like melting snowflakes on my hand. Slow snow like a pall on my murky eyes, envelops me gently and takes my scars. You destroyed my stars, i feel no gravity, hello slow snow, goodbye reality… «Ginger Snap5» «Slow snow»

Конец первой части.