L.E.D.

      Он весь — как будто изломан. Повреждённые руки безвольно лежат по сторонам сгорбленного туловища, черты красивого лица заострились, глаза, смотрящие в окно, пусты.       — Привет, Бек.       Я пришёл его навестить из тех чувств, которые можно назвать дружескими. Или из тех, с которыми собаки возвращаются к особо лакомым закопанным костям. Переводит взгляд на меня, но молчит.       — Ты хоть помнишь, кто я? — спрашиваю.       — Самая большая задница этого мира, что даже умереть нормально мне не дал.       Несмотря на обычность таких фраз для Бека, его голос тихий и бесцветный, как будто он произносит слова через силу.       — На, я тут тебе на могилу цветы принёс.       Я и в самом деле купил ветки лилий. Сложно сказать, почему. Только ваза — занята, желтовато-белыми розами.       — Твой ангел заходил, — говорит мне Бек тем же неживым голосом.       Да, птенчик не захотел со мной оставаться. Ему надо было всё обдумать, но то, как он со мной попрощался — затяжным, нежным поцелуем, не оставляло сомнений о его возвращении. Очень крепко зависим от меня мой мальчик, и эта мысль заставляет змею внутри изгибаться. Подвигаю цветы, стараясь не уколоться о шипы, устраиваю рядом свои.       — Розы и лилии продлевают жизнь друг другу, — говорит Бек в пространство перед собой.       Ясно с ним всё. Да и люди с другим настроением с собой счёты не сводят.       — Не расстроился, что не подох? — спрашиваю нарочно весело, хлопнув его по плечу.       Молчит, смотрит на одеяло или на свои руки.       — Ладно, спрошу, как занудный психолог. Как тебе такая охуительная идея в голову пришла?       — Чарли решил уехать. В Эдинбург. Ему всё надоело.       — То есть как? Вы же дом купили?       — Купили, — соглашается Бек. — кредит на нём.       — Ну это глупо. Тебе внимания не хватало?       — Я не мог его остановить, я не мог… — замолкает.       — Перестать быть блядью? — подсказываю.       — И это тоже. Не понимаешь? — поднимает на меня глаза, по-прежнему неживые.       — Не понимаю.       — У тебя есть ангел, — тихо говорит Бек, — а я, кажется, достиг своего предела. Мне больше нечего делать, не к чему идти.       — Не, ну, а дом, семья, свадьба, вся фигня? Я хотел быть твоим свидетелем, посмотреть на тебя в белом платье, с букетом!       — Не будет такого, — Бек игнорирует мои издевательства.       — Мы организуем, — убеждаю я полукровку так страстно, что начинаю сам в это верить, — в один день с нашей официальной, хочешь?       — Не будет такого, — повторяет Бек.       — Я же видел, как к тебе привязался Чар, дело за малым — идею подкинуть ему, а по…       — Чарли уехал, — обрывает меня полукровка.       Я так замечтался, так погрузился в размышления о самой странной, двойной нетрадиционной свадьбе в нашем городке, о том, в какой восторг пришёл бы птенчик от этой идеи, что не сразу понял, что именно сказал Бек.       — То есть как?       — Как он и хотел, — голос сух и тих, — в Эдинбург. Утром. С профессором. Набился ему в ассистенты. Чарли хочет карьеру, нормальную семью, детей. Я ему — не нужен. Я сам себе не нужен.       Снова смотрит в окно, за которым срывается мокрый снег, размазываясь потёками по стеклу. Я понимаю, что он окончательно сломался, распадается на части. Не чувствует собственного тела, и может нанести себе любую травму, не ощутив боли. Он — выгорел.       Я прошёл через это — когда всю жизнь не знаешь любви, не знаешь заботы и ласки — ты почти неуязвим, ты циничный зверь, тебя ничто не страшит, и нет ничего, перед чем ты остановишься. Украсть, убить, умереть, отдавать своё тело на поругание — всё возможно. Но стоит только один раз до тебя дотронуться руке, которая заботится, ты поймаешь неравнодушный взгляд, ощутив, что ты кому-то небезразличен — всё начинает иметь свою цену и вес. Ты начинаешь анализировать свою жизнь, понимать, что просто прожигать день за днём — не выход, ты дерзко желаешь большего. Ты начинаешь желать счастья. И любви, конечно же, любви.       И если вдруг всё рассыпается, мир перестаёт существовать для тебя. Как и для меня не так давно, стоявшего под красивейшим, бархатным и нежным снегом, пытавшегося избавиться от кольца. Избавиться от боли. Любым способом. Бек выбрал — смерть, потому что ни саморазрушение, ни разврат, ни наркотики ему уже не помогали.       — Что ты будешь теперь делать?       — Не знаю. Умереть ещё раз у меня пока не получится, — полукровка оглядывает свои повреждённые руки.       Иронично. Он создавал такую красоту своими тонкими пальцами, любил плести и связывать, а теперь и шнурки на ботинках не сможет завязать. Он полностью лишил самого себя — самого себя, как бы абсурдно это ни звучало. Я и не знаю, каким образом его поддержать.       — Но всё же?       — Пока поживу. Сначала в доме, потом съеду куда-нибудь. Явно его Чарли перепродаст. Буду чем-нибудь заниматься. Не важно. Я не думал об этом.       — Слушай сюда.       Я пересаживаюсь к полукровке на кровать, он поднимает на меня взгляд, кажется, самую малость заинтересованный.       — Ты не подумал о нас, эгоист, — продолжаю я, — и если я — ладно, помянул бы тебя стаканом виски, и ходил бы на годовщину на кладбище, то тот, кого ты называешь ангелом — он бы заплакал. А не ты ли мне угрожал вывезти в лес и закопать, если хоть слезинку у него увидишь?       Кажется, в Беке появляется что-то слабое, не оформившееся, но уже не холодное.       — Я не думал, что…       — Конечно, ты ни о чём не думал, голова кудрявая, — притягиваю его к себе, обнимаю, но чисто дружески. — Ты нужен нам, я у тебя вообще в огромном долгу.       — Отдал уже, — полукровка приподнимает свои повреждённые руки.       — Не важно, — треплю его по волосам, как ребёнка, — мы любим тебя, каким бы ты ни был.       Я не вру ему не на секунду. От этого года прошло всего ничего, пара месяцев, а кажется, что я знаю Бека не позже, чем со школьной скамьи. И как же хочется услышать ещё одну скептичную колкость, сорвавшуюся с тёмных губ, хочется, чтобы он приходил, наводил порядок, разбирался в отношениях. Говорил мне, что я тупой, в конце концов. Просто курил бы со мной на тёмной кухне, не задавая вопросов в особо тяжкие моменты жизни. Это не то желание бесконечного обладания, которое я испытываю к птенчику. И не перспектива отличного секса рядом — я с ним не спал уже давно. Совсем другое.       — Знаешь, — отвечает мне Бек, и в его голосе прорезается подобие чувств, — ангелочек почти то же самое говорил.       — Ну хоть его послушай, — выпускаю парня из объятий. — И вообще, не за тем я тебя спасал. Ты знаешь, что я из-за тебя стеклянный шар разбил?       — Тот, с дельфинами? Ужасно, — говорит Бек с ноткой истинного участия. — Ангелок сильно расстроился? Он не сказал мне.       — Кажется, не очень. Но новый теперь — с тебя.       — Психологический «якорь» мне навязываешь?       — Это тот, что про слонов? — надо же, я что-то ещё помню с курса.       — Нет, другой. Это когда самоубийцам рассказывают, зачем им стоит жить.       — Твоё дело. Но мы тебя больше — не простим. Особенно я.       — Интересно, какое это будет иметь значение для мёртвого меня?       Полукровка, кажется, едва заметно улыбается.       — Твоё дело, — собираюсь уходить, — но имей в виду.       Закрываю за собой дверь в палату. Действительно, мы не в романтической книге, хотя, учитывая существование моего любимого, я не уверен. И я не берусь ни винить, ни судить Чара.       Он не Господь, чтобы бесконечно прощать. Он взрослый, амбициозный парень, эмигрант из страны, где мечта — одна на всех. Успех, процветание, богатство, счастье. Дом с цветочками на окнах, наследники. Карьера врача, блондин, безусловно, очень способный в этом деле. Он использовал свой шанс, только и всего.       Подумалось на секунду, что вот мы с Беком могли бы быть неплохой парой. Ненадолго, правда. Эдакие Сид и Нэнси, разрушили бы друг друга полностью.       Хочется надеяться, что полукровка ещё встретит в жизни счастье. Он всё ещё красив, как индийское божество, не то, конечно, у которого слоновья голова; любит чистоту, добрый, как бы ни старался это скрыть, может, и готовить научится. И поговорить с ним интересно, а если в койку завалить — вас как в раю обласкают. Словом, далеко не золото, но тот же я со стороны — намного безнадёжней смотрюсь. Пока нужно просто немного последить за ним, позаботиться о нём, когда его выпишут — не сомневаюсь, что птенчик уже задумался о такой сложной задаче, и мне придётся ему подыграть. Это в его характере.       А касательно меня назревает ещё одна проблемка. Если блондин свалил на вольные хлеба, Бек теперь дай бог, чтоб хер свой мог руками в туалете удержать, кто будет делать мне уколы? Я сам? Не умею и страшновато.       Змея внутри, свернувшись, шипит, напоминая, что как только меня припрёт, я быстро научусь. А меня припрёт — не сегодня, так завтра. Словом, ад не за горами. Я должен хотя бы проверить, получится ли.       Только мне это — не удастся, всё уже продумано за меня. В моём доме, я вижу, уже подъезжая, горит свет. Пристёгиваю скутеретту теперь уже на обычное место, толкаю входную дверь.       — Добро пожаловать домой, — встречает меня любимый.       И это было бы просто замечательно, не имей он в руках цепи и ошейника, на которых я когда-то держал Бека.       — Хочешь БДСМ-игр, маленький? — подхожу к нему, пытаюсь поцеловать.       — Мы должны условиться, — отстраняется, — два «чистых дня» в обмен.       — В обмен на что? — почти мурлыкаю я, глядя ему прямо в глаза.       — Ну… — смущается, — ты знаешь.       По-прежнему не может называть вещи своими именами. Такой милый, даже когда пытается быть серьёзным и строгим.       — Хорошо, хорошо, я согласен, — улыбаюсь.       Если таковы его условия, я приму. Хотя даже несколько часов без прикосновения его губ — та ещё пытка. Посмотрим ещё, кто раньше сдастся. Моей птичке, оказывается, ещё как по нраву то, что я с ним делаю, и всегда очень хочется разврата.       — Дай я подготовлюсь, искупаюсь, поем.       — Хорошо, — бесхитростно соглашается птенчик, — я тут тебе кое-что принёс, интересное.       Если любимый так хочет, пусть попробует. Всё равно я и сам собираюсь что-то делать со своей зависимостью. У меня теперь нет той боли, которую нужно глушить.       Зато счастье — есть. Честно проверило комод, который я ещё утром очистил и всё разослал или выбросил, лишь пару игрушек оставил. Интересно, насколько он смутился, найдя запасы смазки, или, допустим, наручники и анальные шарики, совсем новые, в упаковке ещё. Дорого бы заплатил, чтобы посмотреть.       Честно пристегнул меня к трубе, честно отсел так, чтобы я не доставал и кончиком пальца до его прелестного тела, да ещё и применяет ко мне психологическое насилие — принёс кучу брошюр, и даже книги о вреде наркомании, её последствиях и тому подобном. Ну, знаете, те, которые раздают на улицах, в учебных заведениях и торговых центрах. У меня парочка таких сохранилось, правда, они про СПИД и контрацепцию вроде как. Строгим голоском объявлено, что амнистия у меня — часа через три, мне выдадут PSP.       Я начинаю мечтать о приключениях оранжевого поющего шарика уже через пару минут чтения. Хотя даже в этом есть свои прелести — птенчик, как нарочно, в очень тоненькой домашней футболке и, пока он старается вслух, с выражением донести до меня, сколько же людей погибает каждый год, я рассматриваю его, как удав кролика, раздевая глазами.       В своих фантазиях успеваю добраться уже до нежного посасывания пальчиков на его ногах — жутко возбуждающее, должно быть, действо, я обязательно такое с ним проделаю. И вдруг меня накрывает первой горячей волной. Терпеть. Бек говорил, что это состояние — погранично, в промежутке между «первым звоночком» и настоящей ломкой может пройти много времени.       Любимый же то, что я весь подобрался, напрягаясь, истолковал по-своему:       — Хочешь меня? — лукавая улыбка.       Энергично киваю. Ещё как, маленький. Если бы я был змеёй, уже бы из кожи вылез в желанной перспективе прикоснуться к тебе. Цепь же, чёрт её, прочная. Позволил себя загнать в собственную ловушку.       — Точно? — продолжает улыбаться.       Откладывает в сторону своё пыточное чтиво и приподнимает рукой край футболки. Выше, выше… я вижу подтянутый животик с маленьким углублением пупка, линию ребёр… выше… тёмно-розовые соски, межключичную ямку…       Птенчик перебрасывает низ футболки назад, через голову, оставшись в своеобразных наплечниках. Жутко соблазнительная полураздетость. Это самому — не изобрести, а вот в порно я такое не раз видел. Ах ты развратная птичка!       Меня, похоже, ждёт шоу. Я сажусь, подаюсь вперёд, но жестокий мучитель ни на миллиметр не приближается. Ловит мой взгляд, полный обожания, и проводит руками себе по телу, заводит пальчики за пояс.       Я загипнотизирован. Теперь уже он — хищник, а я беззащитная жертва, ещё и на привязи к тому же.       Расстёгивает джинсы, приспускает их. Поигрывает резинкой от трусов, но я заметил, что и сам доморощенный стриптизёр — заинтересован. В глазищах — азарт, увлечённость. Он опять выходит за рамки благовоспитанного мальчика, играя и с собой, и со мной.       Сглатываю, когда он освобождает свой член из плена одежды и обхватывает его ладонью. Пахнет. Его кожей, вишнями, ванилью, и вот эта капелька смазки тоже имеет свой собственный запах. Дурею от желания слизнуть её языком.       Любимый, кажется, усмехается, изгибаясь, так и оставшись полураздетым, осторожными, неспешными движениями начинает удовлетворять себя на моих глазах.       Облизывает пальцы на другой руке, и сжимает ими свой сосок, чуть оттягивает. Играется. Прикрывает глаза, покусывает губы.       Как в одном из самых лучших моих эротических снов, в очень смелых фантазиях. Его тело на самом деле — как у невинного ангела, такое тонкое, с нежной кожей, и самые вкусные места на нём отмечены тёмным цветом роз: губы, что я бы сейчас целовал, облизывал, соски, что я бы покусывал, прижимал языком, сжимал бы кончиками пальцев ещё нежней, чем ты, маленький. Член, который бы я зацеловывал, обласкивал, играл бы, меняя силу и ритм. И, конечно же, самое заветное место, узкий, горячий вход в это невероятно желанное тело, я бы… я бы…       Издевается над моим беспомощным положением, над моими метаниями, читая в моих глазах бесконечное обожание и страсть.       Поворачивается ко мне чуть боком, опираясь о спинку в изножье кровати, прогнувшись в спине, как маленькая шлюшка. Мне теперь видно его подтянутую, упругую попку, хотя и частично, взмокшую спинку, ямочки сзади на пояснице — благословение всех красивых, делающих их потомками античных божеств. Как я мог их раньше не замечать?       С приоткрытых губ срывается лёгкий стон. Вошёл во вкус, маленький, ещё как. А мне уже так некомфортно в одежде, что хоть сам себя удовлетворять начинай тоже.       И именно в этом, возбуждённом, очарованном и напряжённом состоянии меня застаёт боль. Не вовремя, чёрт, как не вовремя! Змея внутри шипит, раскрывая пасть. Я ничегошеньки не знал об этом, такого в пропагандистской литературе не описывают, и подумать не мог, что вместе с болью придёт ещё кое-что — агрессия. Досада. Даже ярость. И жуткое, болезненное желание трахаться. А передо мной — само воплощение разврата, в позе «возьми-меня-пожалуйста», которое, к тому же, вот-вот кончит.       Я дёргаю цепь всем весом тела. Скрежет. Шипы впиваются в горло. Ещё раз. Ещё. Бесполезно. И тут змея, перелинявшая в чёрного дракона с глазами рубиновой крови, кое-что подсказывает. Я слушаю её. Я её слышу.