L.E.D.

      Идея у неё — проста. Дело в том, что не дотягиваюсь я только руками. И то, что изначально звучало как дикий бред, с каждой секундой становится всё убедительней. А змея продолжает нудно шипеть, что он и сам этого хочет, раз так соблазняет, только вредничает.       И лучшего момента, чем тот, когда любимый, закусив губу, стараясь вести себя потише, становится немного счастливее, не придумать. Резко подаю тело вперёд, но нижней половиной. Обхватываю птенчика ногами и дёргаю к себе, оперевшись на руки.       Происходит, правда, непредвиденное. Немного ошалевший любимый, не удержав равновесия, падает и встречается лицом со спинкой кровати. Нос — разбит, и из него тут же хлынула кровь. Глазищи распахнулись в ужасе, только и может, что оцепенело смотреть, как на ткани простыни расцветают алые цветы от срывающихся капель. Беспомощный. Полураздетый. А у меня давно уже сорвало тормоза, как только я поймал его, провёл руками по коже, а кровь… она нравится змее.       Толкаю ближе к стене, набрасываю свободный конец моей цепи ему на запястья, стягивая их, чтобы не смог быстро выпутаться и сбежать. Всхлипывает, пытается что-то вякнуть, но задыхается, хлюпая носом. Идеально, блядь. Давлю ему на плечи, прижимая к кровати, чтобы не вопил, и не пачкал кровью мою одежду.       Попка — вот она, соблазнительно оттопырена, никуда не денется теперь. Да и весь любимый — теперь полностью в моём распоряжении, в моей абсолютной власти, на моих условиях.       Только какой бы твёрдости ни был мой стояк — всё равно просто так не войти, и будет больно не только любимому, дрожащему, пока ещё от страха. Но я же сам выбирал себе джинсы! Тюбик смазки просто лопается в моей руке, раскручивать — некогда. Вишнёвая. Как это прекрасно. Думать о презервативах — неуважение просто.       Некогда жалеть птенчика, некогда его готовить — во мне пульсирует ярость змеи, огненная страсть её колец. Вжать его ещё сильнее, прогнуть. Вырывается, извивается, как только я лишь слегка тычусь. Но ещё не понимает, ещё пытается меня окрикнуть. Перехватываю его другой рукой, подаю на себя…       Врываюсь вовнутрь его безо всякой жалости, в два грубых, сильных толчка. Кричит, но звук прорывается сквозь матрац, на котором расползлось тёмное пятно, придушенно и глухо. Совсем не сбивает моего настроя и моего желания. Притягиваю ещё ближе, погружаясь в очень тесные недра полностью. Как в раскалённый вулкан. Падение в мой собственный рай.       Лишь качнуть бёдрами. Внутрь-наружу. Первобытный инстинкт охотника. Отчаянное желание обладать. Инстинкт размножения, принявший искажённую форму.       Как же тесно. Втягивает живот, сжимается, сдавливая меня внутри. Глупый, уже ничего не изменить, от меня уже не избавиться. Поскуливает, вздрагивая, когда я вновь и вновь двигаюсь, размеренно, ловя неземной, острый кайф.       Шлёпаю его, когда отчаянно пытается всё же вырваться, затихает, потом опять хнычет. Наплевать, пока во мне шипит змея. Кажется, понял, что сопротивляться бесполезно, только дёргается и иногда хлюпает носом. А я волен делать, что хочу. А хочу я — растрахивать эту нежную, девственную попку, не торопясь, основательно. Чтобы она принимала меня чуть легче, мне не приходилось бы прикладывать столько усилий.       Иногда наклоняюсь, целую, хотя, скорее, кусаю плечи любимого через футболку, шею, спину, украшая его гладкую кожу ало-синими, вспухающими розами. Будь похож на меня, причастись мне. Аминь.       Наконец, птенчик окончательно сдаётся, повисая у меня на руке мёртвым грузом. Ну пусть так, пусть ложится — тоже замечательно, хоть и не так удобно. Судорожно дёргает плечами, потом редко, с каждым вдохом, весь напрягаясь. Плачет, доходит до меня. Рыдает. Истерика.       Но даже это остановить меня — неспособно. Я уже вошёл в волнообразный, всё ускоряющийся ритм, я и сам не знаю, когда всё прекратится. Попка теперь — то, что надо, расслаблена, но по-прежнему узкая и горячая. Идеально, идеально, чёрт её…       Рычу, не столько от острейшего, ярчайшего оргазма, сколько от досады. Треплю любимого зубами за загривок. Мало, слишком мало мне этого. Хотелось бы трахать его до рассвета. А что помешает повторить?       Совесть. Осознание, проснувшееся вместе с резкой, ломящей болью во всём теле. Я же… только что…       Даже не пытается что-то предпринять, сжаться, отползти, прикрыться. Лежит на запятнанной простыне сломанной игрушкой, задушенным птенцом, безвольной вещью. А я, только что грубо, насильно, пользовавший его тело, как того желал, не могу заставить себя даже осторожно дотронуться. Как будто между нами — звенящая пропасть, шириной с необозримый космос. Я просто сижу рядом, мучаясь не только от боли, пробирающей до костей, следствии моих не очень целых вен, но и от той, что исходит из дыры в душе. Осознание собственной чудовищности.       Всё пошло наперекосяк с того момента, когда я впервые не сдержался, впервые ощутил вкус его кожи на своих губах. И покатилось по наклонной. Отчаянная несдержанность, болезненная страсть, во всё более уродливых формах. И я не могу объяснить себе её причину. Просто искушение — смертельное, и я сам не знаю, что случится в следующий раз, ведь его тонкая шея такая нежная, так просит прикосновения крепких рук…       Наконец, шевелится, тяжело перевалившись на бок, потом на спину, подтянув спутанные руки к себе. Не пытаясь прикрыться, только глубоко дыша ртом, не открывая глаз, из которых до сих пор сочатся слёзы. Волосы прилипли к лицу, измараны в кровь, как и футболка, как и всё вокруг. Засохшие потёки, шелушащиеся, трескающиеся, чёрно-бурые. Лишь под самым носиком ещё красное, влажное месиво.       Наклоняюсь над ним, чтобы убрать с лица прядь волос, прикоснуться к нему… не знаю.       Неожиданно открывает свои серо-зелёные глазищи. Вполне осмысленные. Личико искажает злость.       И он бьёт меня спутанными цепью руками, резко, в висок. Отшатываюсь от боли, успевая припомнить, что удар у него поставлен что надо — под Новый Год в баре он нехило того ублюдка вырубил.       Подскакивает и, размахнувшись, насколько хватает цепи, уже намотанной на его кулаки вместо запястий, бьёт меня ещё раз, в то же самое место, да так, что впечатываюсь затылком в стену. И ещё раз. Может быть, ещё несколько раз, но этого я уже не ощущаю — даже такая прочная и бестолковая голова, как моя, не выдержит ударов металлической цепью, помноженных на…

♥♥♥

      Проснувшись, прихожу к выводу, что лучше бы не просыпался от слова «совсем». Помню всё очень чётко, голова гудит, как дырявый бак, и болит изнутри, от висков к затылку. Кажется, если глаза открою — череп потрескается. Но лежать мне не очень удобно, руками не пошевелить. Приходится веки всё-таки разлеплять.       Ну замечательно. Я уверен, все просто мечтают проснуться в таком месте. Где окно — под потолком, а лежать можно везде, потому что мебели нет. Только ночная рубашка нифига не удобная — с ремнями на груди, и рукава сзади завязаны. Выспишься тут, как же.       Поизображав из себя червяка, встаю на ноги, но теперь не менее смешное существо — птица киви. Хожу я, по крайней мере, очень похоже.       А делать в подобном заведении уж точно нечего. Я же нормальный, правда? Нормальный?       Стучу в обнаруженную дверь, обитую прорезиненным материалом, ногой. Звук выходит глухой и неубедительный, но меня, похоже, через некоторое время всё же услышали. Два дюжих санитара, и большой вопрос, стало ли мне от этого легче.       — И чего тебе? — спрашивают.       А рожи такие мерзкие, что плюнуть хочется.       — В туалет хочу.       Первое правило поведения в психбольнице — не зли персонал, ведь так?       — Уточку тебе? — спрашивает один из детин нарочно издевательским тоном.       Профессионализм, мать его. А может, он просто любит провоцировать пациентов на агрессию.       — Может, в нормальный туалет отведёте?       — Ну пошли, — смягчается второй.       — А не развяжете?       — Не положено, — коротко бросают в ответ.       — Тогда хер мне подержите, — требую, оглядывая местный унитаз, вмонтированный в пол по самый ободок.       — Хватит с тебя и этого, — отвечает тот, что попротивней, и резко сдёргивает с меня штаны до колен. — Отличная жопа, красавчик!       Ржёт. Вот только этого мне здесь не хватало. В голове всплывают всякие ужастики и триллеры. Отвратительное ощущение беспомощности. Страх. Ведь если они меня заломают с известной целью, никто не поможет, ничего не смогу сделать. Как я своего любимого. Но он оказался не таким уж беспомощным, а я вот сейчас не вижу, чем и как защититься.       К счастью, это была только шутка, с меня, видимо, достаточно и тех унижений, которые испытываю, пытаясь поссать. Карма, блядь, беспощадная ты мразь! Да тому же Беку было в сто раз удобней!       Единственно возможной позой для того, чтобы помочиться, и не обоссать всё вокруг, включая штаны, является типично женская. Я так последний раз мочился, когда ещё ходить не умел.       Приняв сие положение, нацепляю на лицо самое безмятежное выражение, на какое способен, как будто я каждый день так делаю. В любом случае, делать свои дела в утку было бы позорнее во много раз. Посидев немного, осознав всю противную невозможность стряхнуть, вздыхаю, встаю.       — Хороший мальчик, — мне поправляют штаны. — Пойдёшь к дяде психиатру?       Пожимаю плечами. Уже не обращая внимание на сюсюканье. В конце концов, каждый развлекается в меру своих полномочий, а мне глубоко пофигу, куда и к кому идти — из психушки столько же выходов, сколько и из гроба.       Коридоры чистые, но неприветливые, а кабинет, куда меня вталкивают и принуждают сесть на стул, больше похож на комнату допросов — мебель, — всего два стула и стол, —прикручена к полу, окна высоко, стены из твёрдого, пористого материала, гасящего звук.       Санитары уходят, я пытаюсь устроиться поудобней на жёстком, но тщетно. Да и руки затекли. Вообще, использование таких «пиджаков» ещё законно, нет? Врача приходится подождать и, когда он, наконец, является, испытываю чувство некоторого облегчения — унылость интерьера успела мне моментально наскучить.       — Добрый день, мистер Наэйдр, — приветствует меня.       Однако. Первый посторонний человек, который правильно произнёс мою фамилию. Высокий, сухопарый, чертами лица напоминает чем-то отца Гунтарда. И никаких стереотипных очков или бородки, официального костюма под халатом, ничего такого, а вместо блокнота — электронный планшет.       — Был бы добрый, — буркаю, — не будь я в психушке.       — Ну что вы, — улыбается, весьма располагающе, — вы не в психушке, а в реабилитационном центре закрытого типа. Моя фамилия Бейкер, я ваш курирующий психиатр.       — Очень приятно, — бурчу уже жизнерадостней. — А если это не сумасшедший дом, можно с меня уже одёжку снять?       — Вот это-то я как раз и буду определять, — доктор тапает планшет. — Согласно показанием вашего сожителя и его родни, вы наркозависимы, нервозны, агрессивны, асоциальны, склонны к насилию. Не врут же?       — Не врут, — опускаю голову.       Всё так и есть, только в конце надо приписать ещё «подонок, ублюдок и мразь» для полноты картины.       — Так вот, я хотел бы, чтобы вы сотрудничали. Для начала, ответим на несколько анкетных вопросов, согласны?       Киваю. Согласен. Главное, отвечать аккуратно, мало ли по каким критериям что будет проверяться. Скажу, например, что люблю собак крупных, бойцовских пород больше, чем кошек — припишут диагноз.       Но вопросы вполне обычные, стандартные. Как зовут, год и место рождения, состав семьи. Помявшись, называю птенчика в качестве мужа, но уточняю, что мы незарегистрированы. Поэтому следующий вопрос ставит меня в тупик.       — Сексуальная ориентация?       — В смысле? — переспрашиваю. — У меня муж есть!       — Отвечайте на вопрос, пожалуйста.       — Гей. Гомосексуальность, — покорно бормочу я.       — Понятно, — врач что-то помечает стилусом. — Не возмущайтесь, я просто уточнил.       Ах да, запоздало доходит до меня. Сейчас же всё не так просто, я мог бы быть би, или как там… ну те, кому всё равно, кого, отморозки.       — Предпочитаемая позиция в сексе?       — Простите, это обязательный вопрос?       — Желательный, — улыбается.       — Активная.       Не буду же я, в самом деле, свои условия ставить. Тем более, что таких неудобных вопросов больше не задаётся, меня осторожно опрашивают о детстве, школьной поре. Особенно деликатно — о гибели моего отца и обстоятельствах получения мной шрама на лице.       Я охотно иду на контакт — спина чешется немилосердно, да и малозаживший бок даёт о себе знать. А те события уже давно для меня не болезненны.       — Хорошо. Последний вопрос. Что вы можете сказать о том случае, из-за которого вы здесь? Есть ли в этом ваша вина?       — А чья ещё?       — Ну, а ваш муж говорил мне, что это, скорее, несчастный случай.       — Усугублённый несчастный случай, — бурчу. — Могу я с ним встретиться?       — Исключено, — психиатр гасит планшет, — только после курса лечения.       Молчу. На что я, в самом деле, надеялся? И так уже слишком злоупотребляю его добротой. Надо же, выгораживает. «Несчастный случай», ещё, наверное, никому не признался, что именно произошло. Конечно, я ему ничего не порвал, но скрыть такое…       — Зато меры содержания мы вам изменим, — доктор улыбается. — У нас, всё же, заведение добровольного пребывания. Но если вы будете нарушать распорядок, буду вынужден порекомендовать вас перевести. На этом всё, пожалуй.       — Как, а картинки с чернильными пятнами?       Врач едва не смеётся:       — Не представляете, как часто меня об этом спрашивают. Ну что за стереотипы прошлого века? У меня их даже нет!       — Тогда, может, скажете, что думаете?       — Я считаю, что ваше состояние в большей степени вызвано приёмом наркотиков. А точнее, резким отказом от них. Понаблюдаем вас, пройдёте курс медикаментозной коррекции, дальше изменим лечение.       Киваю. А что я могу? Отказаться? Тем более, если мне действительно собираются помочь.       По крайней мере, не очень модный нынче пиджак расстёгивают, я повожу плечами и обрадованно почёсываюсь. Хочется, конечно, санитару рожу разбить, но это прямой путь в одёжку и изолятор обратно.       А так мне выделяют неплохую отдельную комнату, со странной, правда, подушкой на кровати — будто гелевой, наверное, чтобы я не порвал её зубами и не нажрался. Зато у меня есть заботливо оставленная на столе пачка сигарет, причём моих любимых — возможно, что в нарушение правил.       А ещё меня не особо охраняют, так что я шлёпаю в обнаруженных сланцах в поисках курилки вполне спокойно, хотя санитары иногда поглядывают. Вот уж не худшее место, куда я мог загреметь за свои подвиги. Добровольное, надо же. Ещё надеются на мою сознательность.       По дороге, с любопытством заглянув в приоткрытую дверь, вижу других пациентов. У них то ли кружок йоги, то ли просто занятия медитацией. Вот уж хуй, я такой чушнёй заниматься не буду.       Помещение для курения отмечено указателями, и никто мне не препятствует его посетить. Обычная комната с вытяжкой, урнами и лавочками, правда, ещё и с окном, забранным, впрочем, железной решёткой.       Именно около него стоит парень, тоже курит, и кажется мне со спины смутно знакомым, даже в больничной одежде.       Оборачивается. Бек. Волосы убраны в хвост, пальцы держат сигарету не очень уверенно, руки до сих пор в бинтах.       — Добро пожаловать, — ухмыляется, — товарищ по несчастью.