L.E.D.

      За ночь со стороны гор намело снега, и дорожки выглядели нехожеными. Я, казалось, был первым, кто сминал частички снежинок в плотные комки и полоски, формировавшие следы. Первопроходец. Урод, насилующий всё, даже этот снег.       Но я строго-настрого приказал себе не возвращаться к этим мыслям, не думать об этом. Всю свою «награду» я уже получил. Тишину. Равнодушие.       За все те дни и недели, что я нахожусь здесь, самый дорогой мне человек не попытался со мной связаться. И игнорировал любые попытки с моей стороны. И теперь между нами не просто сотня километров, горы, снег и опускающиеся холодные и ветреные сумерки. Нечто более бескрайнее, космических масштабов.       Пару раз мне удалось дозвониться сестре птенчика, пользуясь видеочатом, один раз звонил его отец, обсуждали с ним, в основном, рабочие дела и мои успехи. И они тоже молчат в ответ на моё отчаяние. «Живой», «на занятиях», «он не будет с тобой говорить». Точнее, не хочет.       А что бы я сказал ему? Слова извинений? Что? Но так болезненно хотелось получить ещё хоть что-нибудь, кроме последнего «выздоравливай», нацарапанного на бесценном теперь для меня листочке бумаги.       За хорошее поведение здесь, вот как мне сейчас, разрешают гулять. Ограда высокая, не перемахнёшь. Бреду по снегу, никуда не торопясь. Из окон центра падают золотисто-жёлтые пятна электрического света. Мне, потерянному в темноте снаружи, почему-то не хочется возвращаться.       Через стекло видно, как в общем зале над столом склонились Бек и Сэм. Девушка, похожая на паренька, с короткой стрижкой и нескладной фигурой. Можно сказать, наш товарищ по несчастью, с такими же симптомами саморазрушения, что и у полукровки.       Они собирают мозаику, такими одинаковыми, малоподвижными руками в повязках. А я — тот, кто не успел стать героем для неё и десятка таких, как она — к тому времени, как я решился на безрассудное спасение любимого, её уже успели пустить по кругу. И не один раз…       Бек улыбается, в очередной раз попытавшись повернуть детальку в пальцах и уронив. Сэм не обращает на это никакого внимания, и выражение её личика не меняется. Для неё внешнего мира почти не существует, только картинки, разбитые на тысячи кусочков.       Уходя, я подсмотрел, что у них там за очередной рисунок, кто-то присылает их Сэм постоянно, — восточный базар, пёстрое смешение людей, животных и товаров, а на переднем плане — заклинатель змей с коброй в корзине, которая ещё не раскрыла капюшон — не хватает деталей.       Уже третью ночь я буду встречать один, тёплый и ласковый Бек больше не приходит и не ложится ко мне под бок, выпрашивая внимания. Нет, он не влюбился в безмолвную Сэм. И не отчаялся. Он просто устал. И его не радует уже никто в качестве любовника.       Морщит лоб, пытаясь угадать, откуда очередной кусочек, на лицо упала и змеится тонкая прядь волос. С виду — живой и веселящийся, но на самом деле — глубоко несчастный, и я не могу ему помочь. Розовые таблетки антидепрессантов он частенько выблёвывает в унитаз. Мы притворяемся довольными, чтобы не выделяться.       Будет не очень хорошо, если он меня заметит, стоящего под окном, как бродячая бездомная собака. Отступаю в тень, иду дальше, обхожу здание в давящем полумраке. Меня не хватятся до ужина, а значит, есть ещё не меньше часа.       Я привык к таким одиноким прогулкам, тут никто не запрещает — территория огорожена, да и бежать особо некуда — ближайший городок лежит в долине внизу, зажатый горами и омываемый речушкой, и к нему только одна торная автомобильная дорога. Да убегать и не хочется. Сомневаюсь, что на этом свете существует много таких мест, где подобных нам вежливо примут, а не как скотов. Пусть даже и за деньги.       Тут станет очень красиво, когда сойдёт снег, взойдут цветы на клумбах и будут посажены новые, набухнут почки на кустах и распустятся клейкие листики на небольших деревцах, сменятся пациенты, некоторые из них будут охотно копаться в земле, а некоторые — бурчать по углам или бесноваться в изоляторе.       Скоро и мой срок пребывания здесь окончится, но я знать не знаю, будет ли мне к чему возвращаться в родном городе, кроме проблем и расходов. С каждым днём за завесой молчания, я всё сильнее ощущаю, что меня там никто не ждёт. Ну, так или иначе, я получу свои ответы. Время — оно не только лечит, но и открывает истину.       Стряхиваю снег с лавочки, не попадающей в очерченные светом участки снега. Я люблю это место.       Днём, пусть и через прутья кованого забора, отсюда открывается великолепный, величественный вид. На горы, запорошённые снегом нервными белыми штрихами, как мазками на картине торопящегося закончить в срок художника. Чёрные, как будто прорисованные тушью, силуэты жмущихся по безветренным расселинам деревьев и кустов. Жёлто-оранжевое месиво из пожухлой травы в местах, где снег не может удержаться, коричнево-бурое — где земля оголилась полностью.       Свинцово-чёрная, а иногда запорошённо-серая скованная неподвижность маленькой речки, образующей расширения-озерца, там, внизу. Городок, прячущий свои разноцветные крыши под снежными шапками, россыпь домиков, выбегающая к самому берегу. Причал, с чёрными чёрточками-лодками. Шпиль храма, бросающий вызов ветрам, но всё же крошечный и жалкий в сравнении с величием обступающих гор.       Я подолгу созерцаю всё это, успокаиваясь, смиряя драконов, умирающих в венах, царапающихся, цепляющихся за жизнь острейшими когтями и шипованными хвостами, вгрызающихся в меня зубами, и разрывающих рогами. Не от всего помогают таблетки, далеко не от всего.       А сейчас, когда ящеры почти укрощены, когда даже внутренняя змея свернулась безобидным ужонком, и закрыла потускневшие глаза, заморенная голодом и моим отчаянием, я просто отдыхаю, вглядываясь в небо, стараясь поймать момент, когда оно сольётся с горами по цвету, и станет совсем темно. И прекрасно знаю, что это детская игра, к тому же, невозможно угадать априори, человеческий глаз не способен на это.       Веночек крохотных огоньков в темноте — жители городка заняты своими делами, своей благополучной жизнью. Хозяйки готовят ужин, их мужья возвращаются с работы, а дети — с занятий. Как везде, где спускается ночь и живут люди. Мирное существование. Или бесцельное прозябание, смотря с какой стороны посмотреть.       Я тоже суетился, как заведённый, пусть и не так мирно, радуясь свободной минуте, как чуду, деньгам — как благу, и прикосновениям тонких рук любимого как наивысшему счастью.       И злоупотребил всем. И теперь заперт тет-а-тет с одиночеством, с осознанием того, что я совершенно не знаю ничего о мире. Я никогда до этого не видел гор так близко, хотя их в стране предостаточно. Никогда не задумывался, например, о том, что если весной вдруг не зацветёт клевер, я замечу? Если в закате или рассвете, столь редких в просветах облаков, пропадёт один тон? Если небо опустится чуть ниже?       Снова приучаю себя к одиночеству, просиживаю так часы напролёт, то баюкая руку, отнимающуюся из-за фантомных болей, то просто глубоко дыша, не пуская боль наружу, дальше, чем за расширенные зрачки, то просто замерев в медитативном безделии.       Без мыслей о будущем, без конкретных планов, просто задавая себе курс на новый виток одиночества, на новую жизнь. Без того, кого я так и не понял. Без всех его судорожных крайностей и чёрно-белых суждений и чувств. Даже не так. Не без него, а не с ним.       Наверняка я его увижу, и это будет одна из тех мучительно-неловких встреч, когда тебя разрывает изнутри от эмоций и желаний, но ты ничего не можешь сказать или сделать.       И с каждым одинаковым днём, проведённом здесь, мне всё больше кажется, что я переживу это. Смогу вывернуть и искалечить свою любовь, вырвать из её тела наживую и страсть, и похоть, и эмоциональную рефлексию, превратить свои чувства в уродливый, беспомощный шар, покрытый шрамами, который не будет чувствовать боли. Который будет доволен только тем, что птенчик существует на свете, что с ним всё в порядке.       Потому что со мной — он не в порядке. В опасности. И портится, как будто чайка, попавшая в пятно нефти из потерпевшего крушения танкера в океане. Пачкает перья липкой жижей, увязая всё прочней, безнадёжней, пока, наконец, не станет полностью чёрной, утратившей способность к полёту, обессиленной. И, в конце концов, утонет, захлебнувшись в разбушевавшемся море.       А сейчас моя птичка спасся из змеиной пасти, оставив там перья, сломал крылышко, и большой вопрос, сможет ли летать. Но всё равно пока его перья — по-прежнему светлые.       Мне же останутся — новые шрамы на память, на животе и виске, и след от кольца на пальце — тут всё-таки умудрились меня освободить, и я не интересовался его судьбой. Всё равно всё было дурацким — и кольца эти, и свадьба… Удивляюсь, как окружающим удалось сохранить серьёзные лица, и даже порадоваться за нас.       Момент наступления полной темноты я опять пропустил, очнувшись только тогда, когда налетел порыв ветра, растрепав мне отросшие волосы. К утру мои следы опять занесёт, и я снова смогу оставить первые метки на снегу, почему-то никого больше на одинокие прогулки не тянет. Ощутимо веет морозом, он начал забираться мне под куртку и в коварную щель в шнуровке ботинок.       И именно в этой мелкой детали таилось ощущение свободы. Шнурки. Верёвка. Петля, переброшенная через зубец ограды… на входе, конечно, всё отберут, обыщут, но сейчас…       Пора было уходить, возвращаться в уютный, тёплый мир за стёклами, слушать трескотню Бека, который в изоляции подсел на информационные ресурсы, и я ещё не раз услышу животрепещущую тему независимости страны во всех подробностях. Наблюдать за Сэм, как за пугливой зверушкой, которая из всех мужчин подпускает к себе близко только Бека и доктора Бейкера, и за другими пациентами, особенно за новенькими, узнавая свои первые впечатления в них.       И немного ревновать Бека ко всем мужчинам, кто моложе пятидесяти и симпатичней пиренейской выхухоли. Хотя он, похоже, тоже меняется под действием этого места — сначала сократил количество своих любовников до одного, то есть меня, а теперь, похоже, ставит эксперимент над собой, сможет ли выживать один. Как и я, наверное. Я ценю его решительность, но не очень расстроюсь, если он опять осторожно откроет дверь моей комнаты и скользнёт под одеяло. Не выгоню. Но и настаивать — не буду. Добровольное дело, добровольное тело. Никто ничего никому не должен.       Жалею только о том, что здесь, на свежем воздухе, нельзя курить. Ну то есть покурить я, конечно, могу, но прятаться ради этого за угол, как школьник, да ещё и закапывать окурок в снег после этого — не намерен. И лишается так это философское, умиротворяющее занятие всей прелести.       Даже после жаркого часика, голым по пояс, продрогшим, намного приятней пускать струйки дыма в маленькой курилке, под размеренный шелест лопастей вентилятора, ощущая дыхание Бека рядом, чтобы аромат его смуглой кожи сплетался с запахом горящих табачных листьев, а положение губ угадывалось по оранжево-алому огоньку. И лицо слабо освещалось, а глаза изредка ловили отсветы. Последние моменты, где мы прощались с уходящим днём и расходились по своим одиночкам, бороться со своими страхами и болью самостоятельно.       И даже теперь, когда мы не любовники, он дожидается, чтобы разделить наступление ночи со мной. Мы оба понимаем, что не должны цепляться за «нас». Так мы не спасёмся. Мы утопим друг друга, стоит только кому-то приблизиться к другому так, чтобы соприкоснулись не только тела, но и души. Если две звезды столкнутся — обе упадут… кто же это говорил? Не помню.       Встаю, стараясь не делать резких движений, не потому, что на меня напала старость, а потому, что они отдаются болью в голове. Кажется, как будто у меня все нервы воспалены. Сказать бы мне, идиоту, тогда, когда я закатывал рукав рубашки в первый раз, обрывая пуговицы, что я буду до такой степени зашуган болью, что чихнуть боюсь, я бы не поверил.       Ступать стараюсь аккурат по своим собственным следам, выискивая их на земле. Может, не смотри я под ноги так внимательно, не заметил бы её.       Крошечную птичку, что колупалась клювиком в снегу там, где я ранее неосторожно заступил в пятно света из окна. Мой след пробил снег до земли, и крошечный комочек жизни копошился, ища корм.       Я замер, чтобы не спугнуть, осторожно ощупал содержимое карманов. Но ни сигареты с зажигалкой, ни презервативы со смазкой, завалявшиеся в куртке с неведомых времён, и почему-то не конфискованные, не могли накормить пичугу.       Та, впрочем, как будто не нуждалась в подачках. Посмотрев на меня сначала одним тёмным глазиком, потом другим, продолжала невозмутимо переворачивать камушки и травинки.       И вдруг я понял, что сейчас, в данный момент, нет ничего важнее, чем раздобыть несколько крошек для этой малютки, что вернулась из тёплых краёв слишком рано, соблазнившись светом окон, в ещё белый мир, где нет пищи и тепла.       Игнорирую все замечания о том, что в верхней одежде в помещения нельзя. Обувь сдал, и хорошо. Ещё не время ужина, чёрт. Но… точно. Так и есть, писатель сидит в углу, занят работой, и у него лежит на столе неизменное печенье к кофе.       Не замечает, когда я беру одно, и заготовленная фраза насчёт «вопроса жизни и смерти» пропадает впустую. Видела мой поступок вообще только Сэм, но не сказала ничего и снова вернулась к мозаике. Бек куда-то исчез, а у остальных ещё не закончилась вечерняя то ли йога, то ли гимнастика, на которую полукровка и девушка не ходили, потому что у них руки на терапии, а я с писателем — потому что в жопу персонал послали. Добровольное же дело.       Итак, теперь я, здоровенный лоб двадцати одного года отроду, выгляжу совершенно глупо, стоя с ворованной печенькой в руке, на том самом месте, где буквально только что прыгала крохотная птичка, а теперь не было никого. Может, мне показалось? И я так остро тоскую по своему птенчику, что вижу его теплолюбивых родственников в конце февраля на снегу?       Но стоило мне только побороть замешательство и внимательно всмотреться в снег, я заметил тончайшие штришки, отпечатки малюсеньких трезубцев — следы этого нежного существа. Куда только она делась, когда вокруг — тьма, и ветер несёт колючие мелкие льдинки.       — Чирик, — раздалось сверху.       Я поднял голову и встретился с маленькими тёмными бисеринками глаз чуть выше окна, в нише, образованной узором орнамента, украшающего фасад.       — Чирик, — повторила птичка.       Мол, какого хрена ты забыл рядом с моим домом, и вообще, вали отсюда, я собираюсь спать. Я едва не извинился перед рассерженной пичугой. Но отчего-то был необыкновенно рад её обнаружению.       Чтобы не пропало, покрошил украденное лакомство на снег и отошёл подальше, но птичка, похоже, не собиралась спускаться. Либо очень гордая, либо для неё активный день был уже окончен.       Дожидаясь её реакции, я подумал о том, что за всю свою жизнь вообще украл всего две вещи. Эту печеньку и… девственность у кое-кого. Такого праведника, как я, в Рай без очереди пустят, не иначе.       Хлопает дверь, наверное, кто-то отправился за мной в погоню — дежурный санитар, чтобы вежливо загнать меня питаться, или соскучившийся Бек, или рассерженный воровством писатель. Ну это совсем уж дико.       Оборачиваюсь.       В темноте трудно что-либо разглядеть, особенно стоя на свету, только силуэт и походка выдаёт в тёмной фигуре парня. И одежда не форменная — не санитар. Точно, Бек. Или…       Тот, кого здесь раньше не было, и не должно было быть. Наступает на светлое пятно из другого окна, лучи выхватывают полупрофиль, часть одежды. И очередной порыв ветра встрёпывает его светлые волосы.