L.E.D.

      Явился всё-таки. Приехал. Только кто тебя звал сюда, а, сука белобрысая?       — Беги, блядь, просто беги, — говорю ему вместо приветствия.       Но Чар, а это именно он, заделавшийся вдруг ухоженным модником, изменившим своим косичкам в пользу распушённых волос, похоже, не понимает, что я не шучу. Ну пусть пеняет на себя.       Сбиваю его с ног приёмом, достойным настоящего регбиста, прямо в искрящийся мёдовым золотом снег, вжимаю коленом и рукой, замахиваюсь и бью. Мечу в лицо: идеальный нос, кошачьи глаза, тонкие брови. Упитанный хруст. Так, ещё раз…       Успевает закрыться локтем, пытается меня оттолкнуть, спихнуть с себя, но не на того напал, блондинчик. Когда зол — я жутко силён. Бью его сбоку, метя в скулу и ухо. Змея возрождается, потакая мне. Направляя меня, притупляя чувство страха. Чёрная. Красивая. Рубиновые глаза, пасть, полная алого пламени. Огромная, как дракон. И очень страшная в гневе. Ещё удар, ещё… в рёбра, горло, везде, где есть шанс попасть. Рычу. Я готов его убить.       За Бека, безнадёжно одинокого в своём горе, запертого в повреждённом теле. За его боль — как за свою. Со всей досадой. Со всей ненавистью к наглости и беспечности. Что, сука, не ждал, что тебя так встретят? Думал, буду тебе рад и всё прощу? О собственной боли и не вспоминаю, её сожрала змея и сжёг адреналин.       Естественно, всё это не остаётся незамеченным: хлопанье дверей, крики. Я бью уже во всю силу, стараюсь нанести как можно больше ущерба, покалечить его, не меньше. Успеть до того, как меня скрутят.       — Нет, прекрати! Перестань! — кричат мне, как будто я послушаюсь, и так просто выпущу его, как будто…       Успевает ко мне первым вовсе не санитар, а Бек, бросившись между нами, как мать на защиту потомства, прикрывая Чара. И мой следующий удар приходится аккурат в его и без того повреждённую руку, я не смог это предотвратить.       Уже через секунду меня скручивают, насильно сгибая, придавливая, уже знакомые мне медбратья, но я не сопротивляюсь. Я совершил зло. И это не избиение Чара.       Бек сжимает себе запястье, которое повредил уже я. На глазах выступили слёзы. Мстя за его боль, я причинил её же. Блондин, стоя на коленях и согнувшись, харкает кровью в снег.       И это последнее, что вижу, потому что в шприцах тут — первоклассные транквилизаторы, действующие почти мгновенно. Светлые пятна размазываются, расплываются… тьма.       Выхожу из глубокого забытья я, вопреки ожиданиям, вовсе не в изоляторе в модной одёжке, а в отведённой мне комнате, причём даже не связанным. Странно.       Но ещё более странно то, что на койке в ногах у меня сидит Бек, по-турецки и, морщась, пытается сгибать и разгибать пальцы на той руке, по которой пришёлся урон.       На меня не смотрит, даже когда я сажусь. Всё тело ломит, двигаюсь, как одетый в толстую, многослойную одежду по ощущениям.       — Бек, я…       Потирает ушибленную руку и, наконец, поворачивается:       — Я понял, что случайно. Но вот Чарли нос сломал нихуя не случайно! Твоя фишка теперь — всем носы ломать, что ли?       — Ну…       — Брось, — полукровка улыбается, — спасибо. Я как его увидел, чуть сам в морду ему не вцепился, но у тебя лучше получилось.       — А зачем он приехал?       — Сюда или вообще?       — И так, и так.       — Сюда — его твой ангел с сестричкой наладили по верному адресу, примчался пулей, как только дорогу нашёл? А вообще — опомнился. Стукнула его любовь неимоверная, — полукровка грустно усмехается.       — А я всех женихов у тебя отбил, — развожу руками.       — И правильно сделал. Пойдёшь со мной?       Показывает жестом «покурить», очень дёрганым и трудноидентифицируемым, но я догадался.       — А что, мне ничего не будет?       — Не-а, — Бек соскакивает на пол, — он без претензий. Починили его немножко. Пусть знает. Так, накинут тебе недельку усиленной терапии.       Сменные ночные санитары в коридоре поглядывают на меня неодобрительно. Естественно, предупреждены. Но я не собираюсь больше так срываться. «Никогда?» — насмешливо спрашивает змея, снова получившая собственную волю и голос. Мне нечего ей ответить.       В курилке всё так же, как и всегда — темно, холодно, спокойно. Закуриваем.       — И что теперь?       — А что-то поменялось? — осведомляется полукровка.       Мы любим говорить здесь, так можно не прятаться, нас не выдадут ни лица, ни глаза. Только голос. И он Бека подводит.       — Наверное. Так чего именно ему было нужно?       — От тебя? — полукровка пытается улизнуть от темы. — Поздороваться хотел, спросить за жизнь. А ты его в снег вколачивать. Не-хо-ро-шо. Плохой мальчик!       — Да уж, не хороший. От тебя ему что нужно? — спрашиваю уже напрямую.       — От меня ему нужен я, — вздохнув и сделав затяжку, произносит Бек. — Совесть его заела, одиночество, любовь — я хуй знаю. Хотел меня с собой забрать.       — Ты не рад?       — Ты тупой, — утверждает полукровка. — Нет, блядь, я прискакал к нему на задних лапках, кинулся на шею. Еби меня, я весь твой? Так?       Сплёвывает. Затягивается глубоко, до треска. Отходит от окна в угол, потом возвращается.       — Послал я его на все четыре стороны, и ветер попутный в жопу наладил, — цедит сквозь зубы. — Не нужен он мне. Не прощу. Проживу.       И я понимаю, что он врёт. Не мне, самому себе. Пытается доказать, что этот выбор — верный.       — Ты бы с ним уехал, — присаживаюсь на подоконник, выпускаю дым в сторону потолка.       — Может, это звучит смешно, — тихий голос из темноты, — но у меня осталась гордость.       Молчим. Загасив окурки, поджигаем новые сигареты.       Гордость. Надо же, как. Казалось бы, откуда она у того, кто шлюха с семи лет, по чужой и собственной воле. Но он всегда — будто посмеивался над остальными. Можно взять его тело, испачкать его, изувечить, если вы — стая бешеных собак, но душу его вам никогда не изгадить. Есть в нём что-то, напоминающее не пресловутый стальной стержень, а, скорее, ивовый прут — гнётся, как пожелаете, но сломать — задача непростая, не всем под силу.       Он, на самом деле, полностью распоряжается своей жизнью — как её ведением, так и прекращением. Больше — ни крупицы страха, ни грамма — отчаяния.       Сейчас курящий рядом Бек — уже не изломанная безвольная кукла, уже не просто подстилка. Гибкий зверь, который чётко осознал, чего хочет. И я теперь боюсь с ним сближаться. Боюсь… полюбить его. Как равного себе, как того, кто носит в себе дикое животное, как и я. Раньше я замечал лишь проблески, но теперь отчётливо чувствую его присутствие.       Бек вскормил и приручил его так же, как я свою змею, возможно, сам того не осознавая. И теперь он — безумно опасен. Смертельно-красивое оружие, которое к своим длинным и стройным ногам может положить половину мира, если захочет.       И проскакивает, проскакивает мысль, замешанная, скорее, на безумном желании, чем на здравом смысле — а что, если сделать его своим? Подчинить? Обладать? Нет, змея. Я — не его уровень. Это он будет владеть мной, он сам подчинит меня почище ангелочка. Он разрушит меня и сожрёт. Птица-змееяд. Гаруда.       — Хочешь, я составлю тебе компанию на ночь? — спрашивает он беззаботно-весело.       — С чего это вдруг?       — А с чего ты решил, что у нас будет секс? Пошли, — хлопает меня по плечу, уходя.       Тушу окурок, плетусь следом. Если он не собирается со мной спать, для чего вообще всё затевается? Мне непонятно.       — На.       В комнате Бек протягивает мне яблоко и несколько леденцовых конфет, извлёкши их из кармана жестом фокусника.       — Ты ж сегодня без ужина, ещё и печеньки воруешь!       — Откуда ты…       — Сэм сказала, — пожимает плечами полукровка.       — Она что, разговаривает? — изумляюсь.       — Да, — усмехается Бек, — но не с тобой. Ешь давай, а то сдохнешь.       Беру яблоко, надкусываю, бормочу:       — Вечно ты заботишься о моём пропитании.       — Ты ж умрёшь от голода, бедненький, — шутливо воркует Бек. — Скорее бы тебя уже с рук сбыть.       — Куда ты меня собираешься продать? — плюхаюсь на койку рядом с полукровкой.       — В бордель. Не, ну а что?       — Я своей рожей и шлюх, и клиентов распугаю.       — И то верно, — усмехается, — а бесстрашным носы ломать будешь. Лучше ангелочку тебя отдам обратно.       Мрачнею. Не хотелось бы, чтобы Бек затрагивал эту тему. Блядь, даже к нему Чар из своего сраного Эдинбурга вернулся, через полстраны, а мне даже не звонят. Заслуженно, но обидно так, что змея внутри стягивает кольцами, душит.       — Не возьмёт, — выплёвываю я резко, давая понять, что не собираюсь это обсуждать.       Но Беку обязательно надо поковыряться в этой теме, раз уж я выспрашивал его о Чаре.       — Не говори глупостей, — полукровка дотягивается до выключателя, комнату настигает мрак.       — Ты правда так думаешь, или просто хочешь меня поддержать?       Молчит. То-то же. Как ему можно быть уверенным, если даже я — не знаю? Хотя нет. Знаю. Мне подсказывает змея. Только не хочу это признавать.       — Сбывается то, во что ты веришь.       — Ещё ни разу ни у кого не сбылось. Так же абсурдно, как и верить в то, что твой Чар вернётся ещё раз.       Молчит, ворочается.       — Ты ко мне только за этим пришёл? Покормить и позлить? — толкаю его в плечо.       — Если хочешь, можем трахнуться, — злобно огрызается мне в ответ.       — Ты всегда решаешь свои проблемы сексом! Что тебе нужно? — разворачиваю полукровку лицом к себе, хотя почти не вижу его очертаний.       — Можно, я просто здесь побуду? Не хочу быть один, — тихо и неохотно вымучивает из себя парень.       Всё же я чёрствая и бессердечная сволочь, толстокожая и нечуткая. Эгоистичная. Не задумался о том, что Беку может быть тоже одиноко и плохо, что приезд Чара его расстроил, раздёргал, выбил из колеи. Что он в смятении.       Обнимаю, прижимая к себе, но как ребёнка или домашнее животное, аккуратно и ласково. Я сейчас ему нужен, и могу помочь безо всяких усилий. Полукровка сообразил, что до меня дошло, устроился поудобнее, уткнулся в плечо.       Когда-то несоизмеримо давно, в другой, не испорченной и не сломанной мной же жизни, вот так же точно у меня на плече спал птенчик, моё величайшее сокровище. Теперь уже — не моё.       Сейчас мысли, перетекая из сознания змеи, где рождаются, становятся острыми, причиняющими боль не хуже драконов. Что делать, если он откажется от меня? Или, ещё хуже, так и будет молча избегать месяцы, годы, всегда? Пока я не увижу его с другим или, на худой конец, с другой?       И ещё более острая мысль, тысяча ножей, впившихся в душу. Если уже не нашёл. Он же, на самом деле, тоже был одинок, и легко пошёл за тем, кто приласкал его, полюбил… чтобы потом изнасиловать.       Может, он уже привязался к кому-то, как собачка, которая, если её погладить, будет бежать за тобой до самого дома, пока ты не захлопнешь дверь перед её носом, а потом побежит за следующим прохожим, следующим…       Мы все — такие одинокие. Так цепляемся за крупинки тепла, за всё то, что можно принять за искренние чувства. И всё, что я пытался дать своему птенчику, со стороны — любовью-то и не назвать. Я не умею любить. Не научен. Не знаю, как. У меня ничего не получилось. Как ребёнок, выросший со зверями, никогда не станет человеком, так и я, не любимый, не могу любить.       То есть, могу. Но, кажется, как-то бледно и невыразительно. Даже верным быть не могу. Ни в поступках, ни в мыслях. Может, я просто боюсь любить? Нет, не так. Я боюсь не справиться, полюбив.       Так и вышло. Я даже минимальных надежд на себя не оправдал. Больше того, сделал только хуже. Придётся убить в себе всё, что может считаться любовью. Принять. Попытаться жить.       — Он приедет, — тихо и уверенно говорит Бек в темноту.       Я не знаю, кого он имеет ввиду. Но не хочу спрашивать. Не хочу.       

♥♥♥

      Утро — такое же серое, погода — такая же ветреная. Выглянув в окно в зале, не обнаруживаю никаких следов пичуги, которую видел вчера вечером. Может, драка её так перепугала, что она переселилась в места поблагополучней. Но всё равно с обеда вынесу несколько хлебных крошек — как знать, вдруг она ещё здесь.       Сажусь за ноутбук, проверяю почту, хотя и знаю, что там — пусто. На том разделе сайта, что посвящён нам, и куда периодически заглядываю, ведутся вялые дебаты о том, где я пропадаю, и иногда выкладывают новые картинки, в большинстве своём — жутко уродливые, но милые. Закономерно, неподкрепляемый интерес быстро угасает.       Ничего особенного, обычнейший день. Пытаюсь работать, рассортировывая поставщиков и просматривая заказы для оптовых складов, чтобы ничего не перепутали. Иногда — сбиваюсь, потому что немногочисленные женщины в зале устроили групповое чтение классики с обсуждениями, мужчины — играют в карты, комментируя почти каждый кон.       Шумят. Тихо ведём себя только я, писатель в углу, и Бек, тщательно и медленно сплетающий браслет. Этот — для Сэм. Для меня уже сделал, и хоть не мужское это дело, подобные цацки таскать, я надел, чтобы его радовать.       Самый простой. И близко не стоял с произведёнными до того, как он угробил руки. Но для Бека — это радующий прогресс, это — надежда. И даже бусины не розовые.       А именно такие — на новом, чуть более сложном, хотя это совсем уж стереотипно. Но если Сэм не вышла ни лицом, ни фигурой, это не значит, что она не может любить девчачьи цвета и штучки, ведь так?       И, кстати, где она сама? Давно не видел. Вон, паззл почти закончен, занимает только стол. Полукровка точно знает.       — Бек, а где Сэм?       — Запал? — ехидничает, — она девушка, если что.       — Я знаю, завались.       — А ты — обломись. К ней парень приехал, на свидание пошла.       «Сходить на свидание» здесь — это прогуляться по территории центра, на улице. Стабильным пациентам, не агрессивным, и не находящимся в стадии обострения, это разрешают. Мне теперь запретили.       — А.       Принимаю безразличный вид, но на самом деле мне страх как хочется подсмотреть. И не потому, что я что-то там испытываю, а чисто измучившись бездельем, тоской по событиям. Хочется же знать, как выглядит парень такой нескладной зверушки, как она. Если он выглядит, как божество, я буду вдвойне удивлён.       Поднимаюсь с дивана, Бек провожает меня глазами:       — Ты куда?       — Курить, — безмятежно вру.       — Потом мне расскажешь, — невозмутимо напутствует меня полукровка.       Пойти со мной ему не позволяет вредность, а также то, что он не хочет бросать свою работу, и так продвигающуюся муравьиными шажками.       Секрет в том, что окно курилки выходит как раз туда, где размещены лавочки, и вообще, территория максимально облагорожена. Если уж где и «свиданиться», то там. Стараюсь не торопиться, чтобы оттянуть удовольствие, сначала достаю сигарету, чиркаю зажигалкой, и только потом смотрю сквозь стекло и решётку.       И вижу его, парня Сэм. Почти совсем близко. Так, что я могу рассмотреть его глаза, он как раз смотрит в это же окно. И больше ничего из внешности не успеваю ни разглядеть, ни запомнить.       Потому что они — безумны. Такие, какие были у моей матери в момент истерик, до того, как она ослепла. Такие же, как у птенчика во время приступа. Бездонные. Порталы в глубокий космос, а не глаза.       Секунда, что мы смотрим друг на друга, бесконечна. Но что-то всё же не так, что-то неправильно в зимнем пейзаже и помимо его напряжённой фигуры.       Тёмный, малооформленный ком чего-то на снегу, у его ног. И я бы не догадался, что это, мгновенно, если бы раньше этого не видел.       Точь-в-точь как Бек под моим забором. Только это — Сэм. И ещё одно отличие от полукровки в ту ночь — рядом с девушкой на снегу расползаются вишнёво-алые огромные пятна.