L.E.D.

      Бек орёт мне почти в самое ухо, что-то о том, что я фантастический придурок, и не для того тут меня спасают, что я никогда не оправдываю вложенных средств и так далее.       Я чувствую себя дико заторможено и устало. Ну да, я опять нихрена ни о чём не думал, у меня опять отключился инстинкт самосохранения. Но, если бы не моё поведение, которое иначе, как ебанутым, не назвать, этот урод бы ушёл. Он же всё продумал, упырь.       — Кому суждено быть повешенным, тот не утонет, — вяло отбиваюсь я.       — Ты, с твоим везением, помрёшь в сто пятьдесят в окружении внуков и правнуков, во дворце в швейцарских Альпах, — немного сбавляет тон полукровка. — В лотерею играть не пробовал? Или это дебилам так везёт?       Вот тут он прав. Везёт, как известно, пьяницам и сумасшедшим.       — Ты доиграешься, ты доиграешься… — снова причитает Бек.       Я понимаю, что это от стресса. И вообще, он знает только лайт-версию событий, со слов санитаров и любопытных свидетелей, которые подоспели намного позже, когда я уже сбил убийцу с ног так же, как до этого Чара, и знатно пару раз заехал ему в морду.       То, что я как-то умудрился выбить у него нож, да и вообще бросился на вооружённого человека — это пиздец необъяснимый, вот сейчас бы я не смог повторить, что утаивать, это страшно. Мне сейчас. А тогда… хрен знает, врождённая отмороженность сработала, змея опять меня своими советами убить задумала, или этот, как его… аффект.       — Дай угадаю. Ты забыл подумать, — снова пилит меня Бек.       Угадал. Конечно, забыл. Какое там было думать, если надо было делать? Это опять та ситуация, когда ты не желаешь становиться героем, но, с другой стороны, кто, если не ты? И вообще, я не какой-нибудь супермен. Если бы там, на снегу, я увидел кого угодно другого из пациентов, то так бы себя не вёл. А если бы вон ту тётку, которая сейчас фальшиво ноет и стенает в общем зале, якобы от стресса и жалости, то вообще бы докурил спокойно и спать пошёл.       Но это была Сэм, беззащитное существо, зашуганное, жалкое. Это сложно объяснить… в общем, Сэм.       Сейчас, пока я отдыхаю в коридоре от вопросов любопытных, а полукровка охраняет меня, вызверяясь нецензурщиной на каждого, кто попытается приблизиться, за стеной половина персонала борется за жизнь девушки. Четыре ножевых ранения, обильная кровопотеря. Медицинская помощь из города уже в пути, но им ещё предстоит забраться в гору по серпантинной дороге.       — Ты не знаешь, — перебиваю я Бека, — какого хуя клинику именно тут построили?       — Хрен знает где? Чтоб мы не сбежали, — полукровка пожимает плечами. — А вообще, я чисто случайно из сплетен знаю, это чтобы за электричество и воду минимум платить.       — В смысле? Тут же гора.       — Ага, а чуть ниже нас — электростанция и фермы. Уловил?       Киваю. Ну конечно. Договор о сдельной оплате, по скидке на промышленность и предпринимательство. Очень умно, и законно. Они убивают одним камнем даже не двух птиц, стаю. Отличные виды, которые можно хоть на открытках печатать. Чистый горный воздух, почти нетронутая природа. Скорее всего, из-за экономной хитрости, привлекательные цены. И отшиб такой, что вероятность побега — нулевая, если только тебе никто, как допустим, убийце, не собирается помогать.       Подельник его, кстати, скрылся. Ну и чёрт с ним. Главное, что сам урод заперт в изоляторе и очухается не скоро, скорее всего, уже в полиции. Его мотивы? Бог весть, но догадаться можно. Безумная ревность. Может, и не зря родственники Сэм отправили именно сюда, подальше от нашего города. Только он её нашёл.       — Ну всё, проехали. Отвлёк, — Бек достаёт сигарету и пытается подкурить.       Опять эти странные, медленные, неточные движения. Если наблюдать, в тебя на бархатных лапках закрадывается ужас.       — А ты не прихуел? — отбираю у него сигарету.       — Ой, да кому мы нужны! — полукровка невозмутимо достаёт ещё одну.       Действительно, на нас всем работникам глубоко похрен, поэтому я засовываю конфискованную сигарету в рот и занимаю огоньку. Курим прямо в коридоре, стряхивая пепел на пол. Нам нужно просто успокоиться и отвлечься.       — Нефигово вы устроились.       Чар возник рядом так неожиданно, что даже Бек вздрогнул. С удовольствием отмечаю, что морда у него изукрашена знатно, только что синяков под глазами не хватает. Ну, зато нос всё компенсирует, его как будто из кусочков собирали.       — Ты как вообще? — полукровка пытается что-то вякнуть.       — Я вот тут стану, — блондин отходит к стене, — от этой страхоёбины подальше.       Это он меня имеет ввиду. Миленько меня назвал, ничего не скажешь, нужно будет запомнить.       — Ты сейчас тут ляжешь! — кидается на него Бек.       Но Чар без труда перехватывает его, разворачивает и притягивает спиной к себе. Бек пробует его лягнуть, но тщетно.       — Я же сказал, без тебя никуда не уеду.       — Ты без меня уже уехал, — огрызается Бек.       — Ну дурак, ну каюсь. Мы это уже обсуждали, Би, — воркует блондин, — мне даже за это лицо разбили.       — Это меня так радует, — злорадствует тот.       — Могу повторить, — усмехаюсь я.       — Я надеюсь, тебя посадят, — огрызается Чар. — Кстати, а почему у вас двор проходной? Ворота открыты, никто меня не зарегистрировал.       — Да тут как бы… — начинает коротко объяснять Бек, но его слова заглушает вой сирены.       Это — полиция, а не врачи, но нам всё равно приходится ретироваться подальше, в сторону душевых и курилки.       — Так что тут… — опять пытается выспросить у нас Чарльз.       Но в это время одна из дверей открывается, выпустив наружу доктора Бейкера и санитара вслед. Они заляпаны кровью и вид имеют усталый. Благо, их не видно из общего зала, так что паника не поднялась.       Заметив нас, спрашивает:       — «Скорая» приехала?       — Нет, — почти дружно отвечаем мы.       — Да не нужна она уже, — врач стягивает с рук перчатки, бросает их на пол.       Становится рядом с нами, достаёт сигареты.       — Доктор… — пытается заикнуться о нарушении всяких порядков санитар.       — Да пошёл ты нахуй, Стив, — устало отзывается мужчина, — иди лучше, девчонкам скажи. И полицию пусти.       Затягивается, закрывает глаза. Заметно, как у него подрагивают руки.       — Мать твою, а… — бормочет.       Мы с Беком стоим, как пришибленные, да и Чар профессиональным чутьём понял — не спасли. Сэм, это маленькое безобидное существо, умерла.       Слышно звук ещё одной сирены.       — Вовремя, блядь, — доктор бросает окурок под ноги, давит ногой и, чуть сгорбившись, уходит.       Пока Бек тихо рассказывает Чару, что произошло, я достаю уже из своей пачки вторую сигарету.       Реабилитационный центр гудит, как растревоженный улей, все бегают, что-то кричат, только мы, наверное, в этом закоулке в молчании и безопасности.       Всё было бесполезно и зря. Я для несчастной девушки стал дважды не-героем. Тем, кто приходит слишком поздно. Настолько, что можно было уже не появляться. Для неё, переселившийся в другой, несомненно, лучший мир, не имело значения, умереть на снегу или на операционном столе.       Наверное, всё стало лишь хуже — теперь вину за смерть Сэм разделили между собой врач и персонал. И им придётся искать оправдания, подбирать какие-то слова и причины для самоуспокоения — безнадёжность случая, недостаток собственной квалификации и оборудования. Не думаю, что, когда его закупали, рассчитывали на такой треш.       И все проблемы, имеющиеся у нас, становятся какими-то мелкими и несущественными перед лицом простой и страшной истины — человека, который ещё пару часов назад был рядом — больше нет.       Для Бека, конечно, это наиболее сильный удар. Полукровка зарылся лицом в рубашку Чара, ища защиты или поддержки. Тот, осторожно поглаживая его по спине, вдруг говорит мне:       — Я там привёз… короче, пойдём к машине сходим?       Пожимаю плечами. Ну ладно, сходим, пока кого попало пускают в оба конца без проблем. Особенно, если это настолько важно, что Чар отстраняет Бека от себя:       — Подожди нас, хорошо?       — Хорошо, — кивает тот.       Когда отходим достаточно, чтобы он нас не услышал, Чарльз ругается:       — Чёрт, если бы я только приехал раньше! Я бы…       — …тоже испачкал руки в крови, — заканчиваю фразу за него, — не переоценивай свои силы.       — Но я же хирург!       — Будущий, с покалеченной рукой, — придерживаю парня за плечо, — и не очень хороший, если честно. Зашил ты меня пиздец криво.       Я, конечно, вру, там и без вмешательства Чара всё было более чем печально в плане красоты. Швы мне сняли буквально на днях, и шрам на животе теперь на порядок уродливей, чем старый, на лице.       — Пожалуйся на меня во Всемирную Организацию Здравоохранения.       — Я слишком ленив для этого, — признаюсь.       Ворота и в самом деле никто и не пытался запирать, более того, в них наполовину заехала машина неотложной помощи, оставив, однако, достаточный по ширине проход.       Светлый «Ford» припаркован совсем рядом, пыльный и заляпанный по самую крышу. Видно, что машина в последнее время пережила много путешествий. Как ни странно, заведена и оставлена на холостых оборотах.       — Сюрприз, — Чар открывает заднюю дверь.       Заинтригованный, я заглядываю в салон. Действительно, сюрприз.       Запакованный в дорожный плед и куртку, он мирно спит. И не пошевелился. Замираю, не веря своим глазам, боясь допустить, что это правда. Ваниль, вишня, ресницы на щеках, светлая прядь волос на лице.       — Я его так и не растормошил, полдороги проспал. Сам буди, — вырывает меня из оцепенения Чар.       — Ты… где… — у меня не очень связно получается говорить.       — Украл, — безмятежно пожимает плечами, — он не хотел ехать.       — То есть как это? — отрываюсь от созерцания спящего чуда.       — Приехал, позвонил, он вышел. Сунул в машину и пиздец. Первые километров тридцать он на меня вопил, потом смирился, теперь вот вообще спит, не добудишься.       — Это не игрушки, Чар! Он тебе не вещь!       Дотрагиваюсь до плеча любимого, слегка трясу:       — Эй, маленький, просыпайся!       Никакой реакции. Провожу рукой ему по лицу, дотрагиваюсь до приоткрытых губ… Оборачиваюсь.       — Беги, блядь, просто беги, — повторяю я непонятливому блондину.       — Да что я-то, — пятится.       — Ты-то? Самый хуёвый врач во всей вселенной, вот что! У него же температура! Жар!       — Да я…       — Заткнись, — советую.       Укутав, беру птенчика на руки, пинком захлопываю дверь машины.       — Да я хотел… — снова пытается оправдаться Чар.       Ничего не думаю ему отвечать. Скомканное счастье, больше похожее на горе. Этот окровавленный снег, глаза убийцы, смерть Сэм, сам повторный приезд Чара, который неслабо так метнулся, и любимый, простуженный и жалкий — всё смешивается, накладывается друг на друга противоречивым коктейлем эмоций, в которых я рискую увязнуть, если начну разбираться.       Мы прошли не только без регистрации, нас вообще никто не встретил. Проходной двор, и правда.       Внимания к себе мы не привлекаем ни малейшего, в эдакой-то сумятице из пациентов, персонала, полицейских и приехавших медиков. Приходится отловить медсестру и спросить, где доктор Бейкер.       Даёт показания полиции, в гостевой комнате, оказывается. Расследование по горячим следам. Точнее, необходимая формальная его симуляция, когда преступник уже пойман, а вот дело о причинении тяжкого вреда здоровью превратилось, к сожалению, в дело об убийстве.       И не думаю стучаться, открываю дверь с ноги. Все замолчали, инспектор и помощник воззрились на меня, обернулся и уставший врач.       — А кто это? — окинув взглядом птенчика и, видимо, оценив его состояние, спрашивает у меня.       — Будущий труп, доктор, — резко произношу я, — если вы ему не поможете.       — Да он просто просту… — пытается поправить меня Чар.       Но Бейкер его перебивает, обращаясь к полицейским:       — Прошу меня простить, долг зовёт. Освобожусь, и предоставлю вам своё время.       Кажется, они немного обалдели от такого поворота, но не имели никакого права препятствовать исполнению врачебных обязанностей.       — Мистер Найдр? — окликивает меня инспектор.       — Да, я, — подтверждаю.       — Останьтесь, нам необходимо с вами побеседовать.       Ой как не хочется оставлять птенчика в таком состоянии и в такую минуту, но противиться полиции — не самое умное поведение. Отдаю спелёнатого любимого Чару и присаживаюсь на диван, точно туда, где до меня сидел врач. Про меня уже и полиции известно.       — Это вторая жертва? — озабоченно спрашивает инспектор.       — Нет, он просто болеет. Тут в некотором роде все нездоровы, — я вдруг кое-что припомнил, — и пока я являюсь пациентом этого центра, мои показания будут недействительны.       — А мы не для протокола, — отвечает полицейский, но заметно, что не доволен моим ответом, — просто поспрашиваем. Насколько нам известно, у вас период ремиссии.       Выспросил у Бейкера, не иначе. Да, ремиссия у меня та ещё, вся у Чара на лице отпечаталась. И почему я всегда оказываюсь в центре малоприятных событий, да ещё замешанным в явный криминал? Что там Бек говорил? Везение? Ага, отличное, блядь, везение, всем бы такое просто.       Вздыхаю. Иллюзия выбора. Я, конечно, могу отказаться, но это только так кажется.       Давать показания приходится долго и нудно, по нескольку раз повторяя одно и то же вразнобой, но на лжи меня не поймать, потому что говорю абсолютную правду, с той точки зрения, с какой её вижу.       Особенное недоверие вызывает, закономерно, то, что я бросился на преступника. Когда рассказываю, и сам не верю, что действительно это сделал, а мне надо ещё и полицейских убедить. Хотя не особо стараюсь, остальные свидетели и записи с камер подтвердят мои показания без проблем.       Мыслями я с любимым, беспокоюсь. Нет, ну это надо было додуматься, привезти больного за сто миль, да ещё и не понять, что он болен!       Когда меня, наконец, отпускают с допроса, в комнатах уже всё подустаканилось, пациенты собрались в кучки в общем зале и тихо жужжат, обсуждая, уже никто не бегает и не истерит. Бек мне попадается в коридоре, держащим телефон на некотором расстоянии от уха. Догадываюсь, почему.       — Это, вообще-то, твоя доза проклятий, — полукровка зажимает микрофон на изрыгающим дикие визги аппарате.       Понятное дело, птенчика хватились, и теперь его сестра выцепила Бека, а он, естественно, не мог не взять трубку.       — Нет, это — твоя. Мою ты даже представить себе не можешь, — пытаюсь быть чуть веселей.       — Сочувствую, — почти искренне отзывается полукровка. — Ангел твой у тебя в комнате, Чар с ним там.       Стараюсь не бежать, в самом деле, две секунды ничего не дадут. Так и есть, вот он, закутанный уже в моё одеяло, устроенный под стенкой и, кажется, немного посвежевший.       Чарльз тут же, с ним, рядом. Не дожидается моих вопросов:       — Ему дали лекарства, искупали, нормально всё будет.       Заметив мой взгляд, спешно добавляет:       — Сёстры его купали, сёстры.       — Да я рад, что не ты его лечишь, — поддеваю Чара.       — Да уж, — раздосадовано потирает голову там, где, как я знаю, под волосами прячутся шрамы. — Натворил я дел.       — Давай, двигай.       — Я вот что, — Чар быстро встаёт, не желая меня сердить, — завтра увезу вас отсюда всех.       — Почему не сегодня?       Мне и минуты не хочется оставаться в этом месте, в одночасье превратившемся в ад.       — Я ехать не годен, — оправдывается, — сутки почти не спал.       — Иди тогда, — милую, — Бек в седьмой живёт.       Пусть сами разбираются, дерутся, любятся, спят… Пусть весь остальной мир перестанет существовать, мне всё равно. Есть только я и мой маленький любимый, который болеет, и я должен находиться здесь.       Но долго посидеть и потерзаться жалостью к птенчику, его новой болезни и незажившему носику, мне не даёт Бек.       — Пошли, ничего с ним никто не сделает.       — Я никуда не пойду!       — Пойдёшь, — Бек категоричен, — нужно… попрощаться с Сэм. Её… заберут.       Он так и не смог сказать «её тело». Да. Для него она до сих пор, как кот Шрёдингера — мертва, но в то же время как бы и жива. Пока не поймёшь, что коту-то уже минимум восемьдесят два года, а кошки, даже воображаемые, столько не живут.       Пока не увидишь Сэм упакованной в непрозрачный мешок, не чёрный, как любят показывать в фильмах, а какой-то грязно-синий. Расстёгнут до половины, и мы последние, кто пришёл, уже приезжие санитары готовятся увезти тело.       Тело. Да. Теперь тело. В Сэм-то и так было не очень много жизни, но какой же всё-таки контраст со смертью! Лицо — бледное, спокойное. Но меня убеждает в том, что всё, конец, всё реально, не оно.       А ненужная теперь бинтовая повязка на руке, лежащей поперёк груди. Кто-то так же, как я — Бека, спас её жизнь. Спас, только затем, чтобы она оборвалась по чужой злобной воле, так быстро и так нелепо.       — Пошли, хватит.       Голос дрожит. Я, как и Бек, не решился подойти к покойнице, дотронуться. Зачем? Осквернять и так уже осквернённое?       В зале по-прежнему ведут обсуждения, и Бек идёт туда, к столу. Берёт в слабослушающиеся его руки детальку, мучительно и медленно крутит её в пальцах. Я понимаю, прекрасно понимаю его. Он хочет закончить то, что она — не успела.