L.E.D.

      Итак, на данный момент у меня имелись: сигареты, отбитые рёбра, дезориентация в пространстве и полное отсутствие друзей. Оказалось, выпить за благополучное нахождение Бека — идея так себе.       Потому что обнимавший меня в порыве чувств и парах алкоголя Чар почуял неведомо как, что от меня пахнет полукровкой. А насчёт причин этого… я никогда не умел достаточно убедительно врать, и блондин, сначала вроде как притихший и нормально к этому отнёсшийся, сорвался позже. Когда Ди начал задавать ему вопросы. В результате, из бара нас выкинули и чудо, что не вызвали полицию.       Да и драка состоялась забавная — Чару очень не хотелось получить в нос повторно, мне вообще не хотелось на него нападать. Поэтому так — скорее потасовка, но уж оскорблений в свой адрес я наслушался с грузовой «Боинг». И «шлюха» из них — самое мягкое и безобидное. Кстати, справедливо. Дэниел слушал, слушал, потом плотнее запахнул пальто и растворился в темноте. Даже он осудил, разобравшись, в каких отношениях состояли Чар и Бек, и почему блондин не стеснялся в выражениях.       Я остался один в переулке. Постояв, пошёл прочь. С угольного неба падал пушистый, тихий снег. Блестел в свете редких фонарей. Мелкие осколки звёзд. Вода во фьорде была похожа на нефть. Я непонятным, путаным маршрутом как-то попал на берег, далеко от мест паломничества туристов, магазинчиков, рекламы, музыки. Просто аккуратная вереница малоэтажных деревянных или обшитых сайдингом, изредка кирпичных, а ещё реже — каменных, домиков вдоль набережной. Не мощёной, заасфальтированной. Спокойной, тихой. Ни души. Ни звука.       Всматриваясь в воду, в очертания далёкого причала, у которого покачивались лодки и яхты, укрытые на зиму — неясные серые силуэты, почувствовал себя на другой планете. Оторванным ото всех. Последним человеком Земли. Так одиноко мне бывало только тогда, когда я приходил в свой холодный пустой дом под утро, голова кружилась от выпитого и таблеток, спина болела. И казалось, ничего не было впереди.       Я снял перчатку и дотронулся до шрама на лице. Разрушитель моей жизни. Проклятая алая полоса, воплощение внутренней змеи на моей коже. Оправдание. То, за что я постоянно цеплялся. Убедил сам себя, что моя жизнь не имеет особого смысла. Что никто не будет мне рад. Не полюбит. Отпустил себя полностью. Разбил. Разрушил. И не могу собрать. Не могу понять, уловить что-то важное.       Морщусь от фантомной боли в левой руке, выбиваю таблетку из пачки и кладу под язык. Всё чаще. Рецидивы ломок. Настроение как «качели». Беспомощность. Безнадёжность. И вместо того, чтобы принимать помощь, поддержку, я опять всё разрушаю. Даже звери не гадят в своём логове, я же…       Остро захотелось увидеть Бека. Единственного, кто хотя бы отчасти может меня понять. С таким же, а может, ещё более страшным и разрушительным злом внутри. Чтобы он усмехнулся, смял окурок тонкой сигареты, хлестнул бы меня меткими, обидными словами, подождал. И подсказал, что делать. В своей обычной манере — полунамёками, жестами. Но это бы помогло мне лучше всего.       Даже не утешающая теплота объятий любимого. Он так много не знает… и так много не должен знать. Ни за что. Никогда. Это как защитить ребёнка от шок-контента в интернете, не выпускать щенка на автобан. Ради его безопасности, не моей. Потому что я и лишь я причина всех его проблем. И психического расстройства, которое удастся ли полностью вылечить — неизвестно.       Как будто во мне накопилась вековая усталость. А мне двадцать один. Я только-только должен начинать курить, смотреть порно и всякое насилие, и сам участвовать в половых отношениях. Смешные законы. Где сейчас найти таких рафинированных детишек? Если даже в католических школах живут собачьи стаи. А остальных одолевает тотальная скука и умственная бескормица. И даже если вдруг появится и вырастет на всём белом свете что-то светлое, пушистое — то приползёт змея и сожрёт.       А я хочу лишь свернуться рядом с тёплым тельцем. Хочу, чтобы он смеялся. Не боялся меня. Ничего не боялся. Хочу его защитить… и в который раз не могу. Опять меня не было рядом. Опять я ничего не знал.       Закуриваю. Но мне хотя бы спокойней. Я хотя бы определился, не без помощи Ди, как ни странно. Я хотел бы жить с птенчиком. Всегда. Постоянно. Изо дня в день, из года в год. Избавиться, наконец-то, от сомнений. Не подозревать его ни в предательстве, ни в измене. И самому постараться. Объяснить себе же грани добра, зла, приемлемого и неприемлемого.       И умом я понимаю, что моё поведение, то, что для меня секс — нечто простое и обыденное, может обидеть других людей, вкладывающих в это действо чуть ли не сакральный смысл. Понимаю, что если мне изменит любимый — это будет море боли. Но тоже странно. Мне будет гораздо больней, если птенчик, скажем, пойдёт с кем-нибудь на свидание, посмотрит в глаза, поцелует… а секс… ну это просто телодвижения в основном. Хотя, конечно, секс с любимым — нечто большее. Всё так запутано, и легче не становится с каждой затяжкой. Отбрасываю окурок. Мусорить в таком чистом городе — преступление. Но я тот ещё хулиган. Тем более, у меня есть веское оправдание — никто не видит.       Часы показывают почти два часа ночи. Я теперь зорко слежу за тем, включен ли у меня телефон. Ни звонков, ни сообщений нет. Пару раз стукаю по экранчику, раздумывая, не позвонить ли Чару или Ди и попросить прощения. Но понимаю, что нужных слов не найду, а градус смелости в моём организме предательски низок. Значит, следует добавить, тем более, что возвращаться в отель и видеть парней лично я ещё сильнее не хочу.       В любом добропорядочном европейском городе с многовековой историей есть работающие круглосуточно заведения, о которых туристам знать ни к чему, да и местный контингент там соответствующий. Но я замёрз, и не боюсь особо ничего.       Сажусь у стойки перед панорамным окном, из которого открывается вид на набережную, хоть и засвеченный люстрами бара. На подозрительные взгляды не обращаю внимания, официантке поясняю свой заказ очень медленно — я не знаю норвежского, она едва ли знает английский. Для верности показываю пальцем на строчки меню, потому что девушка, чуть ли не с суеверным ужасом, без всякого такта, разглядывающая моё лицо, точно ни буквы не запомнила.       Пить — чистое разорение, поэтому заказал кофе и мороженое. Да, набор «Привет, дантист!», но хотя бы вкусно. Поймался Wi-Fi, и я решил сделать дикую вещь. Написал птенчику первым. Ничего особенного, просто несколько фраз о том, что мы нашли Бека.       Ответ пришёл довольно быстро, у любимого ещё время детское, едва ли за полночь. Знает уже. Чар успел позвонить. Спрашивает, как у меня дела. Уместно ли будет написать, что я его очень люблю и соскучился? Никак не привыкну к этим перепискам. Символы на экране. Буквы. Ненастоящие. Я привык к другим — холодным, точным. Время, адрес. Расценки. Прошлое — вот оно. Не сбежать, если оно — часть тебя.       А вот другое — мне нравится. Фото птенчика, в пижаме, на кровати. И всё бы милости, если бы не по-прежнему заклеенный носик. По идее, мне нужно отправить фото в ответ? Мощности фронтальной камеры не хватает, приходится перевернуть телефон. За спиной смеются. Да ладно, нормально получился. Ну, настолько нормально, насколько мне позволяет внешность.       Тем более, в ответ получаю кучу смайликов и выражения желания птенчика слопать ту вкусняшку, что у меня на столе. Запомню, запомню… И тут же фото любимого, уже в одних штанах, кровать расстелена… вот что действительно вкусно.       «Я тебя съем 😈» — набиваю. Молчание. Я его умудрился обидеть? Видимо, нет, потому что следующее фото… явно 21+, хорошо, что мне уже можно, хех. Нужно. Вопрос только, как в этом узком месте поместилось сразу три пальчика? Или там уже не так узко? «А я готовлюсь 😉» — ехидничает. Вот же упёртая пичуга. У него, похоже, навязчивая идея. Которую я буду только счастлив реализовать.       Ещё фото. С совсем уж непристойным ракурсом. Надо бы написать ему, что у меня сейчас встанет и опрокинет стойку. И вообще, чтобы он приберёг разврат если не до нашей встречи, то хотя бы до того момента, как я завалюсь в отель и смогу наладить видеочат. Вся прелесть отношений на расстоянии ведь именно в этом?       Но меня похлопывают сзади по плечу. Гашу экран, оборачиваюсь. Трое. Они и так за спиной маячили, я не обращал внимания до этого.       — Здесь таких не любят, –произносит их заводила на вполне приличном английском.       — Каких? — делаю я самое невозмутимое лицо.       — Педофилов, — мне объясняют пока ещё спокойно.       — А я не люблю, — произношу внятно, — когда лезут в мои дела.       Я готов и сам им разъяснить кое-что только за то, что они краем глаза заметили птенчика. А его никто не должен видеть! Ну, я тоже хорош, но разве же мог предсказать, что будет так непристойно?       — Выйдем? — дерзко бросают мне.       — Не вижу причины.       — Ты нарываешься, хуй? — подступают ближе.       Официантки начинают тревожиться, а вот посетители поглядывают с интересом. Ждут развлекалова.       — Ничуть. Этому парню девятнадцать, и он мой муж. А вы вторгаетесь в частную жизнь.       — Ты ей светишь везде, пидор, — осаженный, главарь задирается уже не так уверенно.       Я молчу и жду, когда конфликт исчерпает сам себя.       — Ты что, оглох? Тут не любят пидоров!       — Я при чём? — чуть не улыбаюсь.       Думает, наверное, что я не понял его английского, повторяет:       — Ты пидор. Мы таких не любим.       Прогрессивное просвещённое общество во всей красе. Прими гомофобию как данность и обрети мир и просветление. Я так и делаю.       — Я при чём? Я, ребята, гей. А пидоры это те, кто мешает приличным людям спокойно жить.       Естественно, после таких слов меня на улицу просто выволокли. Я особенно и не сопротивлялся. Не потому, что чесались кулаки. Потому, что было неудобно перед остальными посетителями за этих придурков. Боялся ли я — да ничуть. А они — возможно, потому что местом разборок выбрали не пятачок возле бара, а тёмный переулок подальше. К разочарованию любопытных зевак, высунувшихся из двери.       Кажется, нападающие слишком надеялись на численное превосходство. А я — не меньше, чем на голову выше всех их и в плечах шире. Ну, давайте, храбрецы. Главное, держать за спиной стену и не падать с ног. А пропустив удар под дых, не пытаться дышать и не паниковать. И экономить энергию.       Итого. Два — ноль в мою пользу. Это если разбитые носы считать. Пора уже начинать их на руке татуировать, как сбитые самолёты врага. Очень эффективно, сразу убавляет пыл соперника. Берсеркеров среди троицы не оказалось, поэтому, попытавшись достать меня ещё пару раз, задиры плюнули и удалились. Типа ничья. Ну, проклятья в мою сторону они бросали ещё долго, на норвежском, английском и ещё каком-то невиданном суржике, звучащем как заклинания вызова троллей из логова.       Мне от этого было не жарко и не холодно. Я закурил, втянул дым повторно отбитой грудной клеткой и подумал о том, что защита корпуса у меня дерьмовая. Записаться на курсы самообороны что ли какие, достали меня эти дикие нравы, да и в форму себя привести надо, тоскую же по собственным кубикам пресса. Шрам, конечно, болит ещё, но если его ждать, так вообще можно стать самой идеальной фигурой во вселенной. Шаром.       В баре очень удивились, когда я вернулся, не только относительно невредимый внешне, не считая сбитых костяшек, но и вежливо попросивший счёт. Оплачиваю, оставляю даже небольшие чаевые. Всё же сервис у них неплохой, несмотря на излишнее любопытство к моей персоне. А к нему я привык.       Миновав несколько кварталов, бесцельно шатаясь под снегом в ледяном, насквозь промёрзшем незнакомом городе, вспоминаю, что так и не ответил птенчику. Должно быть, он расстроился или обиделся.       Но Wi-Fi, естественно, уже нет. Да и не могу я вечно скитаться по улицам, как собака, только потому, что сам же натворил дел и позорно прячусь. Нужно поговорить как минимум, с Чаром. Попробовать извиниться, хотя бы формально.       Присматриваюсь к названию улицы и номеру дома, прикидываю норвежское произношение, вызываю такси. Естественно, получаю уведомление об астрономической цене за поездку. Ещё бы, не нагреть туриста на деньги невозможно. Устало уведомляю диспетчера, что я в курсе расценок и легко могу позвонить в другую контору. И чудо, сумма тот час меняется на адекватную. Сервис. Всё для людей.       Курю от безделья. Приветливо машу рукой какой-то старушке, отодвинувшей штору в ближайшем доме на втором этаже, чтобы посмотреть, кто у неё под окнами шастает. Пожилым людям часто не спится. Надеюсь, на моё лицо падало достаточно тени. Не хватало ещё, чтобы из-за старческой мнительности меня полицейские увезли.       Как бы то ни было, такси приехало раньше: старенький внедорожник, водитель в возрасте. И всё равно с любопытством поглядывал на меня в зеркало заднего вида. Да. Нашёл достопримечательность. Будет, что рассказать жене. «Знаешь, дорогая, я тут такого парня подвозил… Урод, жуть». Я спокоен. Это и раньше меня не задевало, а пока на свете есть люди, для которых я не просто урод со шрамом, так и вовсе безразлично.       Аккуратно оплачиваю, благодарю водителя. Взираю на вывеску отеля едва ли не с нежностью. Хватит приключений, знакомств с местным колоритным населением и климатом. Больше без надобности никуда не пойду. Достаточно с меня Норвегии, спасибо. Ни в музей, ни в крепость тут какую-то знаменитую не хочется уже. А сувениры я в первый день ещё купил.       В номере холод — окно приоткрыто, и полный мрак, нарушаемый лишь огоньком сигареты. Чар. Курит, сидя за столом. Покосился в мою сторону, когда я зажёг светильник на стене, но не более того. Из признаков Ди — второй стакан. Видимо, немного догнались в номере, обсуждая меня и мои злодеяния. Общение с любимым, выходит, откладывается. Да и спит он, наверное, уже, не дождавшись ответа от меня.       — Чар, я…       Молчит. Но кошачьи глаза внимательно изучают меня, моё лицо. Достаточно ли убедительно я изображаю на нём раскаяние или нет. Стараюсь, чтобы получилась минимум вселенская скорбь, но когда у тебя половина лица парализована — успех сомнителен.       — Скажи лучше, страдалец, — тихо усмехается моим потугам блондин, — как Би вообще выглядит.       — Как восточная наложница, — сняв куртку, подсаживаюсь за стол, — увидишь.       — Да уж, надеюсь, — Чар, не дожидаясь просьбы, наливает мне в стакан Ди на два пальца виски. — Другое скажи. Опять подсадили? Сорвался?       — Да, Чар. Да.       Блондин сжимает стакан в руке, пальцы белеют. Окурок получает незаслуженную дозу ненависти, уничтожаясь в пепельнице. Подкуриваю новую сигарету себе и ему. Не люблю приносить плохие вести. Ненавижу.       — Значит, — наконец вымучивает из себя Чар, — каждый день там его не только унижает, но и убивает.       Я с такой стороны об этом не думал. Действительно. Я не видел из-за перчаток, в каком состоянии вены Бека. Может, он и на таблетках, они дешевле. В любом случае медленная смерть. И высокая вероятность быстрой: передоз — страшная вещь.       — Я готов рвануть туда сейчас же. Голыми руками всех разорвать, — тихо говорит Чар.       Кажется, он пьян сильнее, чем обычно. По нему вообще сложно понять степень «нагруженности», но сейчас его выдаёт не манера речи, а именно откровенность.       — Поэтому мы тебя и не берём с собой. Дэниел уже говорил, что план есть?       — Ага, — кивает, — но знаешь его только ты. Поэтому хочу я того или нет, а ссориться с тобой нельзя. Я не злюсь, если честно. Ревную. Обижен. Но не злюсь.       — Потому что я не смогу увести у тебя Бека?       — В точку, — Чар приподнимает стакан. — Я почти понял философию «только секс, ничего более».       — Всё равно извини.       — Ну, я же знаю, что у тебя член в штанах не удерживается так же, как и у Би. Ничего, образумитесь. А вот Дэниелу урок хороший был. Сидел тут, зубами скрипел. Я ему посоветовал засунуть своё сочувствие ко мне — в жопу, как и амбиции. И честно рассказал, какая ты мразь.       — И за это я тебе сердечно благодарен.       — Ха, — хмыкает. — Молись, чтобы я кое-кому другому тебя не сдал с потрохами.       — Не сдашь, — отпив обжигающий напиток, утверждаю. — Потому что ты хочешь жить долго и счастливо.       — Хочу, — блондин дотрагивается до едва зажившего носа, — да и жалко всё рушить. Вы так счастливы вместе. А если ссоритесь, то так же и несчастны. Оба.       Конечно, счастливы, да. Не знает же про насилие. Но сейчас всё более-менее стабилизировалось, и уже кажется, что причинив боль любимому, я причиняю её и себе. «Одна плоть». Древние люди иногда были очень мудрыми, и даже в сказки про бородача на облаке смогли вложить крупицы нетленной истины.       — Так ты расскажешь, что нам втроём делать?       — Расскажу, — обнадёживаю, — но только тогда, когда ты протрезвеешь до адекватности.       — И как ты это всекаешь постоянно?       Пожимаю плечами. Необъяснимые инстинкты. Точно так же, как ты, Чарли, научился читать эмоции на моём лице. Точно так же.