L.E.D.

      Их обходили с двух сторон, но никто не толкал и даже не цеплял случайно. Как будто вокруг них, обнимавшихся под рваным, дёрганным, изломанным, не знающим, куда ему упасть, снегом, образовался непроницаемый кокон из счастья.       Бек встряхнул волосами, брызги ледяной воды вспыхнули в них, теперь тёмных, как ночное небо, ярче, чем бриллианты, украшавшие ранее. Отстраниться от себя Чар не дал, притянув обратно, ещё ближе, наклонился к его лицу…       Щелчок зажигалки слева. Я поворачиваюсь. Под навесом закрытого на ночь магазинчика Ди подкуривает тонкую сигаретку. Бледный, вид — измождённый. Пальто расстёгнуто, на сутане под ним обломки снежинок оставили мокрые пятна, чёрные на чёрном. Нервно перехватывает тонкими пальцами край одежды, когда порыв ветра бросает в него очередную партию колючей воды с неба.       — Вы очень плохой пример, святой отец, — мне не понять, почему Дэниел не рад.       — Бог милостив, я не святой, и никогда не буду отцом, — губы парня болезненно кривятся, рука, свободная от сигареты, комкает римский воротник, как будто тот душит.       — Ожидаешь от них благодарности?       — Не нуждаюсь… это такая мелочь, такая… не могу поверить, что человеческая жизнь такая дешёвая. А я мог бы ещё и поторговаться…       Несмотря на наличие плана «B», план «A» — прекрасно сработал, никаких побегов, никаких опасных для жизни действий. Оружие не понадобилось. И хорошо, приключения — это только для романов годится, а обычная жизнь чем спокойней, тем лучше, и так нам хватает забот. Дэниел полукровку просто выкупил. Как вещь, как скот. Как шлюху, да. Официально, получив на руки договор о «материальной помощи фонду», который я у него едва успел отобрать прежде, чем тот был окончательно порван. Мятая бумажка у меня в кармане. Вся жизнь для обнимающейся под дробным снегом пары.       — И так удивительно, — Ди смотрит в засвеченное небо, — человека, который раньше едва ли полсотни стоил, мне теперь не купить ни за какие сокровища мира.       — Кажется, мне долго придётся отрабатывать, — вздыхаю, полусерьёзно.       — Я деньгами не возьму, — Ди едва ли на меня смотрит, — только об одном хочу попросить.       — Хорошо, но…       — Познакомь меня с ним, — перебивает меня, и добавляет быстро, сбивчиво: — Я не причиню ему вреда, ничего не скажу о тебе… я хочу понять.       — Кажется, ты зря упустил возможность попросить что-то более существенное, — улыбаюсь, — С тобой и так уже хотят познакомиться, и не только он. Потому что никто не сделал для спасения Бека больше, чем ты. И я не о деньгах сейчас.       Дэниел тушит сигарету, просто сжав её в кулаке, и то ли не обжигается, то ли не подаёт виду. На меня не смотрит, уперев взгляд куда-то на мокрый снег, прилипший к нашей обуви.       — Я просто хотел сделать хоть что-то… для тебя… для вас. Не имеет значения, во сколько это обошлось. Деньги — лишь средство. Очень простое средство.       — Но за него ты не сможешь купить ни друзей, ни любви, Ди, — произношу я мягко.       Среагировал на свое имя, вскинул голову, в синих, а теперь казавшихся такими же, как мои, чёрно-звёздных глазах заплескалась боль:       — Я это знаю лучше, чем кто-либо. У меня нет никого.       — Ошибаешься, — усмехаюсь.       И уже в следующую секунду на парня налетает с рукопожатиями и объятиями Чар, употребляющий теперь в своей речи, наверное, все слова благодарности, которые за жизнь выучил, и не по одному разу.       Бек же, немного понаблюдав, как Ди, краснея, пытается отбиться от признательностей блондина, подходит ко мне, прижимается к плечу и шепчет в самое ухо:       — Таблетки… знаю, у тебя есть. Пожалуйста. Я не выдержу.       — Как в старые недобрые, да? Дозировка, Бек, помни о дозировке, — протягиваю ему пузырёк с собственным лекарством.       Не забыть, как он, прикованный цепью, скулил на кровати ночи напролёт, а днями выпрашивал у меня то же, что и сейчас.       — Думаешь, кодеин меня возьмёт? Или что там за вещества, — пробежав глазами название, решительно выбивает на ладонь четыре кругляша.       — Две, Бек! — шиплю я.       — Не учи дедушку кашлять! — полукровка закидывает таблетки в рот, — Хочешь, чтобы этот вечер был испорчен?       — У вас самолёт через четыре часа!       — Вот я и хочу попасть на него, а не в больницу, — Бек встряхивает головой, капли в слипшихся волосах больше не блестят. — После той синтетики мне уже ничего ни от чего не будет.       — Точно хочешь остаться? — Чар наконец-то выпустил Дэниела и подошёл ко мне.       — Точно, — подтверждаю, — да и как бы…       — Я понял, — кивает. — Как-нибудь объяснимся, почему ты не полетел.       — Доверь лучше это мне, — вмешивается в диалог Бек, и я замечаю, что зрачки у него уже подозрительно уменьшились, — а то как вы все объяснять умеете, известно. Я до последнего не знал, что ты приехал!       Оборачивается на Чара, тот пожимает плечами:       — А что, надежды на меня никакой не было?       Полукровка фыркает:       — Тоже мне, банк швейцарский!       Отхожу от них. Пусть ссорятся, мирятся, целуются — это их и только их вечер в стране фьордов, в городе, чьи улицы заливает мягкий свет окон, а с неба срывается снег. Мир для них…       — Пойдём? — спрашиваю я Дэниела, уже немного пришедшего в себя.       — Да, — соглашается, — только куда?       — Если хочешь, вернёмся в отель. А нет… куда-нибудь.       — Я хочу увидеть Северное море, — тихо говорит Ди.       — Может, океанариум? Музеи?       — Море, — настаивает, — просто море.       Ну, пусть так.       — Нам туда, — указываю на зеленоватый, подсвеченный шпиль.       — Точно? — сомневается Ди.       — Это Никиеркен, Новая Церковь.       — Путеводитель ты прочитал, — слабо улыбается Ди, — но твой норвежский ужасен.       — Никогда не хотел стать в нём экспертом, — чуть улыбаюсь.       Попрощавшись с Чаром и Беком, я с Ди, стараясь не отставать друг от друга, углубляемся в хитропереплетающиеся улочки. Ощутимо пахнет морем, ветер как раз от него. Ди, пройдя некоторое время в молчании, вдруг спрашивает:       — А это ничего, что ты останешься?       — Ты считаешь, что было бы нормально бросить тебя одного?       — Я же не ребёнок, — дёргает плечом, — да и я тебе…       Замолкает. Горькое «никто» так и не сумело вырваться из его губ в морозный воздух, наверняка застряло где-нибудь в груди и болит.       — Друг, Ди, — мягко говорю я, — по крайней мере, я хочу, чтобы ты им был.       — Теперь-то зачем? — усмехается. — Спасать некого, да и денег я уже потратил на месяц вперёд, даже не одолжу.       Из-за домов показалась набережная, Дэниел зашагал быстрее, и мне пришлось тоже ускориться, чтобы догнать, поймать за плечи и развернуть к себе:       — Не «зачем». Потому что. Для дружбы что, нужны столь мелочные причины? Хоть какие-нибудь причины?       — Как и для любви, да?       Видно, что слова даются Ди с трудом, но он понимает, что их необходимо произнести. А я смотрю на него, обдуваемого морскими ветрами, заляпанного снегом, в распахнутом пальто, мятой сутане со смятым воротником, и сердце сжимается, как будто от вины. Но я не в силах ему помочь:       — Да, Ди.       Парень смотрит на воду, стремительно линяющую из тёмно-серой в абсолютно чёрную из-за угасающего зимнего вечера, и не раньше того, как пришвартованная к молу яхта три раза тихо чиркает бортом о настил, тихо говорит, не то мне, не то мелким барашкам пены на волнах:       — Мне кажется, я справлюсь. Мне просто нужно до конца поверить… в вас.       Отступить, когда ты сам, лично, убеждаешься полностью, что всё безнадёжно, гораздо проще, чем только от моего отказа. Сердце у меня, конечно, будет не на месте, но я всё же познакомлю Ди с птенчиком. Кажется, это будет правильно.       Становлюсь рядом с Дэниелом, закуриваю, подношу пламя к его сигарете:       — Может, будем бросать?       — А чего ради? Или там, — Ди указывает огоньком сигареты куда-то вверх, — с нас спросят за это? Мы — жалкие люди, мы стараемся просто выжить.       Правильно. Выжить. Справиться с болью, которая иногда — просто невыносимая, потому что — не физическая. Не то, что эти покалывание в руке и тяжесть, закрадывающаяся в голову, как сейчас. Знаки того, что я опять пропустил приём очередной таблетки. Но я не хочу сейчас доставать их, хотя Ди и так обо мне знает столько, что впечатление испортить невозможно.       Докурив, Дэниел неожиданно усмехается, обернувшись ко мне:       — Хочешь немного меня отблагодарить?       — Поехали, — выдыхаю с некоторым облегчением, — но ты же помнишь, без обязательств.       — Не так, — останавливает меня Ди. — Не совсем так. Я, сейчас, наверное, глупость попрошу. Как героиня дешёвенького жёлтого романчика.       Я приподнимаю правую, единственную подвижную, бровь и молчу, жду. Наконец, парень собирается с духом и просит:       — Поцелуй меня. Так, как ты целуешь его.       Лучше б секс. Но я хочу выйти из боя без потерь, да ещё и змею порадовать. А так нельзя. Но и его просьбу выполнить тоже решительно невозможно.       — Нет, Ди. Так — не могу.       Закусывает губу, выдыхает. Всё же понимает, как и глупость своего каприза. Это неосуществимо.       — Тогда так, как если бы… никого не любил.       Это — можно. Хотя, конечно, поцелуи — дело очень личное, и очень интимное. Но этот взъерошенный, промокший и наверняка продрогший мальчишка хочет, чтобы его поцеловал парень с изуродованным лицом. Который, к тому же, никогда не будет его. И этот поцелуй принесёт нестерпимую боль, можно не сомневаться.       Притягиваю его к себе за вздрогнувшие плечи, обнимаю одной рукой чуть выше талии, а другой нежно придерживаю за шею, запутывая пальцы в волосы Ди, наклоняюсь к нему, к приоткрытым губам, закрываю глаза.       Выгоняю из головы все мысли, но и все чувства — тоже. Особенно похоть. Всё, кроме нежности. Полубессознательные прикосновения, такие, чтобы ничего не трогали в моей душе, но в то же время не сухие, не чёрствые.       Ди же целует меня отчаянно, точно зная, что этот раз — первый и последний, и как будто ему этого хватит.       Но хоть чуть-чуть наиграться со мной не дал снежок, прилетевший мне в плечо, и рассыпавшийся сотнями мокрых брызг. Дэниел отстраняется, и второй снежок прилетает уже в него, стукнув в грудь.       Неплотные, маленькие комки. Ничего удивительного, их авторы — сами маленькие. Дети, стайка, шалуны, которых родители ещё не загнали домой, ужинать и пить молоко на ночь. Им показалось забавным кинуть в нас снегом. И мне они кажутся почти милыми, пока не выкрикивают, громко, звонкими голосками, сначала что-то на норвежском, а потом на понятном, хоть и с акцентом:       — Педики!       Ди сжимает пальцы, вцепляясь в моё плечо. Похоже, ему не хватает воздуха. Но это же — всего лишь дети. Маленькие отражения взрослых. Молодые звери, лишь повторяющие за старшими в стае, и лучше всего запоминающие то, что может их защитить на уровне инстинктов — ненависть, насилие, жестокость. И ругательства, конечно.       Приветливо машу им рукой, ничуть не раздражаясь. Третий снежок до нас уже не долетел, а потом и обзывательства прекратились. Дети надеялись, что мы начнём браниться, как всегда делают «эти глупые взрослые». С определённого возраста ругань детей уже не страшит, а развлекает. Немножко потоптавшись, стайка убегает в один из многочисленных переулков, только их и видели.       Ди произносит так тихо, что я в основном читаю по губам:       — Пойдём отсюда, вернёмся в отель. Такси, да…       Копается в кармане в поисках телефона, но я его останавливаю:       — Автобусы ещё часто ходят.       — Я не хочу… не хочу видеть людей! — губы дрожат.       Слишком близко принял к сердцу даже такую, ненастоящую, подражательную ненависть. Не до конца он себя ещё принял. Да и для родных он до сих пор «в шкафу».       — Не дёргайся, — встряхиваю его за плечо, — и не истери. Смотри на меня! Смотри!       Поднимает на меня глаза цвета грозовых туч, из которых вот-вот хлынет дождь.       — Сказать тебе пару самых остроумных слов, которыми называли меня? — говорю твёрдо и достаточно громко. — И что, шрам у меня исчез? Рассосался, как по волшебству? Или от того, что они крикнули, ты опомнишься и женишься на «Мисс мира»? Это слова, Ди. Как бы больно они ни ранили. Пойдём.       Разворачиваюсь прочь от края набережной, поймать автобус можно только на соседней улице. Дэниел, однако, за мной не следует и почти кричит мне в спину:       — Почему? Почему ты такой?       — Какой? — оборачиваюсь, — изуродованный?       Все рано или поздно задают этот вопрос. Нездоровое любопытство, замаскированное под псевдосочувствие.       — Такой добрый, — говорит Ди уже тише. — Зачем?       — Я не добрый. Я просто устал.       — Если подумать, — нагоняет меня Ди, — так они же правы. Прости.       — Нормально, — хлопаю его по плечу, — я тоже не всегда был спокойным.       Автобус уже не новогодний, но всё равно ярко светится окнами, как таинственный транспорт в волшебную страну. Внутри какая-то женщина предпенсионного возраста закономерно принимает Ди за священника, и просит у него то ли благословения, то ли молитв за её здоровье. Парень теряется только первую секунду, потом, снова войдя в роль, крестит её, и произносит стандартные слова напутствия.       Ему тут же начинает строить глазки молоденькая девчушка напротив, а на меня все косятся, как будто это чем-то лучше пристальных взглядов. Это жизнь. Люди видят лишь то, что хотят. Внешность, в основном.       Автобус довозит нас почти до самого отеля, и в холле Ди вдруг громко чихает, потом ещё раз, уже в коридоре, у комнат.       — Так, — говорю ему, проводя картой в замке, — заходи.       — Да я… к себе, наверное.       — Заходи, — чуть не насильно вталкиваю его в номер перед собой, — заболеть ты хочешь. А у меня таблетки есть!       Птенчик, собирая меня, снабдил подробнейшим списком того, что надлежало купить сразу же по приезде, и я добросовестно отдал его аптекарю, заодно с рецептом и на свои таблетки другого сорта, которые бы точно не пропустили на таможне. Они до сих пор лежали нераспакованной облаткой где-то в кармане сумки. И хорошо, что не понадобились.       — Держи, — протягиваю Ди коробочку.       — Давай, — тот протягивает руку, но снова громко чихает.       — Так, — я кидаю пачку на стол. — Раздевайся немедленно и иди купаться. Твой труп мне тут не нужен!       — Да я… — пробует сопротивляться, но потом, вздохнув, снимает пальто.       И при мне всё же не решается снять бельё, идёт в ванную. Ну и что. Это не хитрый план «замани к себе красавчика и трахни», я действительно не хочу как того, чтобы завтрашние переговоры Ди с деловыми партнёрами провалились, так и того, чтобы мы из-за его болезни задержались здесь, в Норвегии. Слишком истосковался я по любимому.       Ди выходит из ванной в полотенце, честно вылущивает на ладонь пару таблеток и запивает принесённым стаканом воды. Присаживается на кровать к небрежно развалившемуся на ней с ноутбуком мне:       — Можно, я с тобой немного побуду? Просто… поговорим?       — Можно, почему нет. Даже если приставать будешь, не расстроюсь, — улыбаюсь краешком рта.       Ди понимает, что это шутка, и даже улыбается в ответ. И это хорошо. Осознание, что всё, что будет выходить за рамки дружеских отношений, будет причинять лишь боль.       Дэниел, откинувшись на подушку, игнорируя тот факт, что она намокает от непросушенных волос, делится со мной:       — Я хочу уехать. Как можно дальше. На материк, или за океан, отчего нет. Подать документы, перевестись.       — Начать новую жизнь? — поглядываю на него, пока переписываюсь с птенчиком, который, кажется, теперь немного обижен.       — Вроде того. Чтобы никто меня не знал, попробовать завести друзей хоть раз в жизни.       — У тебя это и здесь получилось.       — Друзей, которые не трахали меня в задницу, — горько усмехается Ди.       — Хороший секс дружбе не помеха.       — Не смешно, — Ди поворачивается на бок, так, чтобы не было видно лица.       — Друзья даже у меня появились, — ободряю я его. — Хотя, конечно, в основном бандиты, проститутки и наркоманы всякие, ну, хоть какие-то.       Дэниел издаёт неопределённый звук, отдалённо напоминающий смешок.       — Просто скажи, — продолжаю я уже серьёзно, — что хочешь уехать из-за меня.       Немного повозившись, Ди всё же отвечает:       — Да. Пока я здесь, я… не чувствую жизни.       Отличное определение, очень меткое. До того, как я познакомился с птенчиком, я тоже её не чувствовал. И тогда, когда мы едва не расстались из-за глупой шутки. Пустота в мыслях и движение такое же активное, как у бревна в реке. И такое же безразличие к тому, что ждёт впереди — водопад или безопасная отмель.       — Но пока ты здесь, может, попробуем познакомиться друг с другом? Расскажешь что-нибудь о себе, например. Потом я о себе. Как обычные друзья?       — Ну… когда-то у меня была собака…       Немного за полночь, когда Ди, наговорившись, засыпает. Я тоже закрываю ноутбук, завожу будильник на телефоне и гашу свет. Накрываю парня одеялом, отодвигаю свою подушку подальше, чтобы не было бессознательного, да и сознательного, чего таить, искушения. Надеюсь, Ди справится. Не такой уж он и слабый.