L.E.D.

      Встречали нас, не то что как героев, а как каких-нибудь кинозвёзд. И как я ни старался разглядеть любимого, всё равно первыми заметил трёх девушек — наших бессменных фанаток. Потому что не увидеть их было просто невозможно — они растянули огромный флаг ЛГБТ и покачивали им в воздухе. Похоже, меня ждал ещё один позор, но выбора всё равно не было, потому что птенчик — вот он, рядом с ними, тянет шею, силясь разглядеть меня в толпе. А устоять перед ним — невозможно. Кажется, я кого-то толкнул, пока торопился, но…       Его тепло трепещущее, нежное, безумно-желанное, и жалею только о том, что лишь расстегнул своё новоприобретённое пальто. Я бы хотел прикасаться — кожа к коже, без всяких преград. Но сейчас — лишь лёгкий поцелуй, не более того, но даже это вызывает приступ истерики у фанаток, девчонки тут же закутывают нас в флаг, как в импровизированный плащ.       Однако любимому это решительно не нравится. Он сталкивает флаг прямо на пол аэропорта и, развернувшись, резко одёргивает девушек:       — Перестаньте! Мы — обычные! Как и все остальные! Не делайте из нас уродов!       Такой маленький, хрупкий, шмыгающий разбитым носом… но такой сильный. Для него вся эта атрибутика, вся эта борьба за права сексуальных меньшинств, превратившаяся сейчас в фарс — не имеет значения. Он — выше всего этого. Наступает на радужную ткань, подходит к Дэниелу, растерянно и скромно стоящему позади. Его, почему-то, никто не встречает.       — Ты, должно быть, Ди? Кажется, я тебя знаю! Всё равно спасибо!       И обнимает опешившего парня, конечно же, не так страстно и горячо, как меня до этого, но всё равно во мне сплетается тугой ком ревности. Да я весь мир к нему ревную. И охотно запер бы его, как настоящую птицу, в клетку. Но так — нельзя. Да я и сам не уверен, что я безопасен для него.       Чар, с снова заплетёнными десятками кос на светлой голове, подходит ко мне, кладёт руку на плечо:       — С возвращением.       — А где Бек? — спрашиваю, не оборачиваясь, не сводя глаз с птенчика, беседующего с Ди.       — Ему… плохо, очень.       — Он справится? — наконец, оборачиваюсь.       — Должен. Кажется, ради меня, — блондин как-то отстранённо улыбается.       — Так какого, прости, ёбанного хуя в таком случае ты здесь делаешь?       — Да я… встретить… — оправдывается.       — Вот и всё, встретил. Теперь быстро домой! Ты что, не знаешь Бека? Решит ещё, что ты его бросил, а тогда…       — Нет… — резко бледнеет Чар. — Нет!       Исчезает быстрей, чем я моргнуть успеваю. Конечно, я его напугал. Но Бек — человек психически крайне нестабильный, и сильно, наверное, слишком уж сильно привязался к своему «Чарли».       — А где Чарльз? — это ко мне возвращается птенчик, не обращая никакого внимания на девушек позади.       А те, кажется, очень сильно расстроились. Та, что с фотоаппаратом, так и не сделала ни одного снимка, как-то потерянно даже прижимает теперь к груди край помятого и грязного флага. Конечно, они хотели, как лучше. Но — как лучше для них, а не для нас.       — Кажется, Бека пока нельзя оставлять одного. Так что, поедем уже? Или ты хочешь ещё немного романтично пообниматься в аэропорту? — я чуть-чуть улыбаюсь.       — Хватит, — усмехается любимый. — А ничего, что я Дэни в гости позвал?       — Сейчас? — переспрашиваю.       Планы на вечер, полный интимных приятностей и страсти сейчас находятся под явной угрозой. Я смотрю на Ди так выразительно и грозно, что догадался бы и слепой дурак. А он — и подавно:       — Да я, наверное, домой…       — Никаких «домой», — со всей своей непосредственностью птенчик тянет его за руку. — Чай, панкейки, джем!       Отказать ему ни я, ни, тем более, Ди, естественно, не можем. Сомневаюсь, что вообще хоть кто-то может. Придётся мне довольствоваться только минимальными порциями нежности с его стороны.       Например, тем, что он прижимается ко мне на заднем сиденье такси и сжимает мою руку своими, осторожно, но, в то же время, как будто заявляя свои права. А я могу думать только о том, насколько мелко нашинкую тех уродов, что его избили — даже нос у любимого ещё и не думал заживать, и края корочек под пластырем — тёмные и бугристые.       А больше всего на свете я рад, что мой дом — это холодное, неуютное обиталище, в которое я приходил только ночевать, — полноценно превратился в наш дом. Прибранный, натопленный, с запахом выпечки с кухни, с аккуратно расстеленным на диване пледом — любимый явно обратил внимание, что я неравнодушен именно к нему в качестве любовного ложа.       А как может быть иначе, если именно на нём, в непроглядной тьме, я впервые раздевал его, прижимался к нему, и сердце замирало от страха быть отвергнутым? Где я первый раз проснулся с ним, ванильным, вишнёвым и тёплым?        А сейчас на его краешке примостился Ди, чувствующий себя в целом очень неуютно. Его даже немного жаль. Первый раз попал под власть гостеприимства птенчика. Сочувствую. Сажусь рядом, хлопаю по плечу:       — Вот тут мы и живём. Не бог весть что, конечно…       — Нет, это… — Ди опускает глаза, изучая своё отражение на поверхности ароматного чая в кружке. — Это замечательно. Всё замечательно. Он… вы вместе…       — Сам понимаешь, — опускаю я голос до шёпота, чтобы любимый, который возится на кухне, не услышал, — ты — не совсем котируешься.       — По сравнению с ним, — горько усмехается Ди, — ангелы вместе с самим богом проигрывают.       — Ты из образа-то выйди! — усмехаюсь.       — Может, я открыл для себя истину, и теперь пойду в семинарию, — шутливо ворчит Ди. И вдруг серьёзнеет: — А кто его… так? Если ты…       Сжимает руку, лежащую на столе, в кулак. И его тёмно-синие глаза почти меня не боятся.       — Да что сразу я? — вздыхаю. — Я сам из тех подонков повыбиваю их гнилые души!       — Прости, я не хотел тебя обидеть, — похоже, вполне искренне извиняется Ди.       Но тут появляется птенчик, стратегически вооружённый блюдом с панкейками в одной руке, и плошкой джема — в другой:       — Тут будете или на кухне? И чего вы оба такие нахмуренные?       Птенчик — это определённо небесный посланник. Потому что, казалось, ещё не родился человек, общение с которым могло бы вызвать столь искреннюю улыбку на лице Дэниела. Но если уж и я сдался, то он — и подавно. Даже смеётся, неловко, прикрывая рот, когда птенчик с ну очень серьёзным лицом просит у него благословения. А я — полностью расслабился. Наблюдаю за этими двумя, такими разными. И почему им, тем, кто намного лучше, нужен именно я?       Единственный раз, когда я напрягаюсь, — любимый задаёт Ди вроде бы и обычный, но только не для наших обстоятельств, вопрос:       — А как вы познакомились?       — Э, ну… — мнётся Дэниел.       В самом деле, не отвечать же, что в постели, во время секса за деньги. Даже не так, то было общение. А познакомились мы…       — В аэропорту, — прихожу я на помощь, — давно уже.       Я скоро стану чемпионом по рассказыванию убедительной полуправды, но слава всем богам, любимому этого достаточно. Он продолжает общаться с Ди, и выспрашивая его о семье и делах, и немного рассказывая о себе и нас. Причём мне рядом аж сидеть неуютно, потому что если послушать птенчика, так мне нимб жмёт и крылья в двери не пролезают. Дэниел пару раз бросает на меня выразительней взгляд, но я лишь жму плечами в ответ — я действительно не знаю, правда ли птенчик настолько слепо относится ко всему плохому, что я сделал, или сознательно не желает замечать. Ну, и только с его непосредственностью можно спросить Ди:       — А у тебя есть девушка? Невеста?       Обжигающе-пронзительный взгляд в мою сторону, всего на долю секунды. Тихий ответ:       — Нет.       — Тогда… парень? — бесхитростно улыбается птенчик.       — Тоже нет.       — Прости, — вдруг смущается любимый, — это не для всех обязательно же. Я забыл.       — Всё нормально, — Ди улыбается, но как-то вымученно, — просто не срослось. Я ещё раз попробую. Может быть, с кем-нибудь познакомлюсь на вашей свадьбе.       — Где-где? — любимый смотрит уже на меня, огромными своими серо-зелёными глазищами.       — Ну, тут в некотором роде… — мнусь.       — Ой. Я что, испортил сюрприз? — непонятно, извиняется ли Дэниел или втайне рад.       И теперь меня уже ничего не спасёт от повиснувшего на шее любимого, только что не повизгивающего от счастья. Приходится его прижать к себе, чтобы успокоить хоть немного:       — Всё, всё. Не завтра. Просто… я много думал над этим. Ну, надо зарегистрироваться, гости там…       Вру безбожно. Нихера я об этом не думал. Ни секунды, до тех пор, по крайней мере, пока безответно и безнадёжно влюблённый в меня чужой парень не спросил меня о кольце на шее. Но и после этого планировал всё как-то на тормозах спустить, но теперь… готовьте, чета Наэйдров, парадные килты! Или, может, классической свадьбой ограничимся? Да щаз, только не с любимым — потомком древнейшего аристократического рода.       Тем более, мне кажется, я и сам больше не выдержу, если он наденет строгий белый костюм. Кровавое пятно на ткани рубашки… побелевшие костяшки пальцев стиснувших меня рук… эхо его крика, рождённое стенами больницы… плохие воспоминания.       — Ну, я тебя не тороплю, — серьёзно говорит любимый. — Я и так уже твой муж!       — Стоп, подождите, — останавливает нас Ди. — Я что-то совершенно не догоняю.       — Это не самая весёлая история, — отзывается птенчик, и вдруг хитро сощуривается: — Зато очень романтичная!       — Да я о вас даже в газете читал, — усмехается Ди.       — Там всё наврали! — возмущается птенчик, — на самом деле…       Я аккуратно прикрываю ему рот рукой и притягиваю к себе, поясняя:       — Наше личное дело, как это было.       Я особо не боюсь, что кто-то посторонний узнает неприглядную правду — я только для любимого хочу казаться лучше, на весь остальной мир мне глубоко всё равно. Дело в другом. Любые, даже самые безобидные, воспоминания о тех событиях могут спровоцировать у птенчика очередной приступ панической истерики.       — Ну, ты хотя бы герой? — осведомляется у меня Ди.       — Местами, — усмехаюсь. — Скорее, придурок.       — Не говори так, — вырывается из захвата любимый, даже пару раз укусив меня за пальцы, и обращается уже к Ди: — Ты останешься?       На несколько секунд, вместе с шипением чёрно-стальной змеи внутри меня, возникает картина полнейшего разврата, где я и два этих парня, сидящих рядом, занимаемся ну очень грязным сексом. Но затем доходит, что это всего лишь гостеприимная вежливость.       — Нет, наверное, я…       — Оставайся! — птенчик хватает Ди за руку, как будто он уже собирается уходить. — Тебя же никто особо не ждёт?       — Ну, да… — немного смущается от такого напора Дэниел.       И я понимаю. Ему не хочется возвращаться в, наверняка, пустой и тихий, дом. Как и мне не хотелось возвращаться, после того, как я встречался с любимым, так и ему — уходить от нас. Потому что его даже никто не встретил, а он не из института домой вернулся, а из деловой поездки в Норвегию. И становится до конца понятна его колкая, болезненная ирония тогда, когда я смотрел на туман сквозь окна аэропорта, и думал, что меня бросили. Его никто не ждёт. Он — просто наследник, не сын. Просто одинокий мальчик, который готов цепляться даже за последнюю потасканную шлюху в обмен на иллюзию тепла. Это — больно. Но и это — его личная боль, в которой я бессилен помочь.       Однако птенчик, как ни странно, может, даже сам того не замечая. А мне хорошо видно, как Ди едва не плачет, наблюдая за тем, как мой любимый суетится, обустраивая ему постель на диване, раздаёт указания по пользованию душем, полотенцами, одеждой и даже чайником — «если вдруг ты захочешь ещё чай».       И ради того момента, как Дэниел нерешительно сжимает в руке край одеяла в похрустывающем от чистоты пододеяльнике, не зная, что же ему предпринять и как реагировать, я готов пожертвовать ночью весьма бурного секса, которая мне была уже давно недвусмысленно обещана.       Вместо неё — несколько торопливых поцелуев, когда мы с любимым сменяем друг друга в душе, и бесконечно нежных — в постели, в темноте. Просто сплетаемся в объятьях, прикоснувшись, наконец, друг к другу жизненным теплом, открытой кожей, прижавшись… и замерев. Даже змея — не шипит, почувствовав между нами нечто более ценное, чем похоть и страсть. Нечто бесконечно хрупкое, тонкое, то, что невозможно описать старым и потасканным словом «любовь», а нового, которое бы хоть немного соответствовало ощущениям — не придумал ещё никто.       Тихо мурлыкнув, любимый сворачивается, почти как котёнок. Сон победил его. А я, немного очарованный, лишь притягиваю его поближе и долго лежу в темноте, почти без мыслей, прежде чем меня тоже укутывает сном.       Но — чутким, потому что просыпаюсь от сухого щелчка. Приподняв голову, втягиваю знакомый запах. Глубокая ночь ещё, а Дэниел, без сомнения, курит на кухне. И неплохо было бы составить ему компанию. Да, привычка — вредная. Но такая приятная!       Аккуратно высвобождаю руку из-под любимого, тот только сонно переворачивается, и снова замирает. Нашариваю на комоде какие-то джинсы, надеваю. Я бы и трусами ограничился, но мороз, кажется, прижал сильней, и в доме довольно холодно.       Так и есть, Ди курит, но кухня освещена не только огоньком его сигареты и тусклым фонарём за окном. Посреди стола — один из снеговичков, кажется, не мой, включён и источает свой мягкий разноцветный свет.       — Их нельзя разлучать, — тихо говорю.       Ди вздрагивает, поднимает взгляд:       — Прости, я не знал. Это талисманы какие-нибудь?       — Не совсем, — подсаживаюсь за стол. — Просто больше не трогай.       — Сигарету? — предлагает мне Дэниел.       В ящике стола лежит пара-тройка начатых пачек, насколько я помню, но не отказываюсь. Ди подкуривает мне, и несколько затяжек проходят в молчании.       — Теперь я понимаю, — Дэниел наконец решается начать разговор.       — И что же?       — Тебя. Вас. Мне… да кому угодно, до него… я не знаю, с чем сравнить.       — Я себе так представляю, — отвечаю на это, — есть линия, по одну сторону — он. По другую — остальные семь с половиной миллиардов человек. И над ними надпись: «хуже».       — Немного крутовато, кажется. Если не знать его лично. Ты не боишься за него?       — Что его уведут? — затягиваюсь до треска. — Боюсь. Но кто сказал, что я планирую его отпускать?       — Но мне казалось, что… — тоже делает быструю и нервную затяжку.       — Казалось. И одно дело, — поясняю, — когда он сам кого-то другого выберет. И совсем другое — когда его будут уводить.       — Знаешь, — нервно усмехается Ди, гася окурок и ища в пачке ещё сигарету. — Я бы и пытаться не стал. Ты ж на вид — вылитый преступник!       — Не напоминай, — морщусь, — мне и так грозят судебные разбирательства. Надеюсь, что всего два.       — А второе — из-за той девушки? Как её…       — Не пытайся вспомнить то, чего не знаешь, — обрываю я парня. — Сэм. Мы звали её Сэм. И я, признаюсь, хотел бы знать не сколько то, кто её убил, а то, как это связано с Беком.       — Мне кажется, надо его самого расспросить. Конечно, ему давали наркотики, но он не мог ничего не запомнить! — неожиданно разумно рассуждает Дэниел.       Давали. Как бы он ни сам брал. Полукровка — человек, который может моментально потерять всю свою волю только от одного обстоятельства — отсутствия рядом белобрысого Чара. Отдавался же он мне, будучи явно достаточно вменяемым, и вовсе не флажок проставил! (1)       — Ну, это будут субъективные показания, не имеющие никакой юридической ценности. У меня, кстати, пока ещё такие же.       — То есть, — тянет Дэниел, — если я тебя сейчас соблазню, а потом скажу, что ты меня изнасиловал, тебя посадят?       — По такому обвинению могут посадить кого угодно, — выдуваю дым, — а если ещё и мою сперму где не надо найдут — то всё, здравствуй, неволя. Говорят же, что если хочешь кого-нибудь упечь — завали в койку.       — Ну, с предыдущего раза ничего не осталось, я слишком тщательно моюсь, — усмехается Ди. — Но я знаю, как достать ещё.       — Тебе так не терпится меня засадить? — перегибаюсь к нему через стол.       — Мне не терпится, чтобы ты мне засадил.       И повисает пауза, в которой — только отблески цвета на наших лицах, только дым, плавающий вокруг, только напряжение, повисшее в воздухе. И то, что он предлагает, — взывает к моей внутренней змее, раскрывающей алую пасть с шипением. Да. Опереть его руками на стол, прогнуть в пояснице… толкнуться внутрь резко, грубо, чтобы он охнул, расставил ноги пошире и закусил губу… Через несколько секунд и… никогда.       — На самом деле ты этого — не хочешь, — я стараюсь, чтобы наружу не прорвалось ничего, что является не моим, а змеиным.       — Ты можешь сказать эту правду, — отвечает мне Ди, глядя прямо в глаза, — потому что ты сильней меня. Но твоя сила спит в соседней комнате. Останься мы только вдвоём, всё было бы по-другому, но… мы не должны видеться наедине. Это — единственный способ.       Отворачивается. Сигарета, которой он пренебрегает, дотлевает в пальцах. Белый. Лиловый. Голубой. Красный. От этих всполохов — разные выражения, пляски теней на одном и том же лице.       А я — не сильней, чем он, отнюдь. Даже тогда, когда за стеной — любимый, змеиные желания едва не затмили разум. Но я не сексоголик, дело не в сексе как таковом. Просто очень сложно возвести запреты, построить стену там, где была ровная пустошь. Даже не так. Оживлённая трасса. Чтобы все эти мысли расшибались об неё, как мухи о лобовое стекло. Размазывались, издыхали и высыхали, как и положено кусачей дряни. Но прежде, чем пытаться удержаться, соблазняясь, не лучше ли, как советует Ди, ограничить себя?       — Спокойной ночи, Дэниел, — говорю я максимально вежливо и гашу сигарету в груде пепла.       Полное имя. Решительный разворот, несколько шагов туда, где и в самом деле свернулась и спит моя сила. Сила сотворить что угодно. Мне в ответ — только тишина, и блёклые пятна света на стенах…