L.E.D.

      Трель дверного звонка –знак тревоги и опасности. Вызывает лишь раздражение, особенно когда будит. И даже страх. И не унимается же! Птенчик сонно возится, проснувшись. Значит, мне, как герою, придётся опять защищать этот дом.       Надеть доспехи — джинсы, и отправляться на бой. Конечно, напрягает, что у меня нет никакого оружия, его, естественно, пришлось оставить в Норвегии, Чар сбыл, наверное, так же, как и приобрёл. Но, может, и опасности никакой нет?       Киваю Дэниелу, который, проснувшись, сидит на краю дивана с весьма озабоченным, хоть и крайне сонным, видом и шарит рукой по ближайшим горизонтальным поверхностям в поисках сигаретной пачки.       Ну, как бы и обошлось. Всего лишь почтальон. Но даже не с письмом, и не с судебным извещением, хотя я ждал именно этого. С посылкой, явно отправленной частной службой доставки — бежевая коробка с сетчатым рисунком, фирменный скотч. И она — гигантская.       А ещё я ничего не заказывал, совсем. И понятия не имею, что внутри. И адреса обратного — тоже нет, метки незнакомые. Расписываюсь, что я и есть Наэйдр — хотя бы моя фамилия написана без ошибок — и заношу ящик в дом. Его тут же окружают Ди и любимый, потирающий заспанные глаза.       Упаковано всё так, как будто там какая-то контрабанда: внутри коробки– ещё одна, уже в другом скотче. И рисунок на нём и на наклейках кажется мне подозрительно знакомым — чёрно-красно-жёлтая драконья морда.       — Я даю вам тысячу евро, и мы не открываем этот ящик, — предлагаю почти серьёзно.       — Всё мы открываем, — возражает птенчик, — у тебя всё равно нет столько свободных денег.       — Посылка из Америки, кажется, из Аризоны, — Дэниел, присев, рассматривает маркировки. — Ты точно не знаешь, что внутри?       Мотаю головой. Но я догадываюсь.       — Так и будем играть в угадайку или уже откроем? Там точно не бомба, — птенчик приподнимает коробку, — слишком лёгкая. Где у тебя канцелярский нож?       — А он у меня есть? — пожимаю плечами.       — Ладно, обычным обойдёмся, — вздыхает любимый и шлёпает на кухню.       — А ты откуда знаешь, что из Америки? — спрашиваю у Ди.       — Готовлюсь к переезду, — отзывается тот. — Основательно готовлюсь. Вот, рассматривал недавно, как буду вам письма писать через Атлантику.       — Можно подумать, ты будешь это делать!       — А кому ещё, как не вам?       — Ты собираешься уехать? — искренне интересуется птенчик, подходя к нам с ножом.       Выглядит при этом он жутко уморительно — в джинсиках, босиком, взъерошенный, и с огромным тесаком в хрупкой руке. Из всех ножей в доме он почему-то выбрал именно этот колун для рубки мяса!       — Если ты мне будешь им угрожать, — Дэниел кивает на тесак, — то я тут останусь до конца дней своих.       Любимый, кажется, только что обратил внимание, что держит в руках что-то неподходящее:       — Ой. Великоват, да?       — Хм-м, — Ди изображает из себя мыслителя, — смотря для чего ты будешь его использовать. Ручка вот у него в самый раз для…       — Хватит, — обрываю я парня. — Вместо того чтобы хихикать тут, лучше подержи коробку.       — Ага, чтобы ты мне руки оттяпал! — Ди огрызается почти серьёзно.       — Я сейчас другой принесу! — птенчик порывается уйти.       Но я отбираю у него тесак и приноравливаю к ленте:       — Сойдёт, лишь бы резал.       — Я подержу, — птенчик садится на корточки и упирается руками в коробку.       Вниманию Ди представляется смертельный номер — я вскрываю упаковку огромным ножом, ставя себе в приоритет благополучие рук любимого на ней, а не аккуратность.       В результате коробка едва не поперёк располосована, но всё же открыта. А внутри у нас, в вакуумной, стерильной упаковке… я так и подозревал, что нечто похожее. Но не в таком же масштабе! К чести парней, никто из них пока не смеётся.       — И что это? — осведомляется птенчик.       — «Стэн», — вздыхаю.       — Это тот, кто тебе его прислал? Я хочу познакомиться с тем, кто шлёт людям неебически огромных размеров силиконовый хуй! — Дэниел, наконец, ржёт.       — Не хуй, а модель «Стэн», он же T-rex XL, в фирменном цвете, — стараюсь, чтобы тон был таким, каким я об этих штуках на презентации говорил, но не получается. Смеюсь.       — Он сувенирный, да? — птенчик засовывает руку в коробку и дотрагивается до монструозного дилдо одним пальчиком. — Ну там… поставить на тумбочку?       И хочется сказать, что это так, но Дэниел на это уже откровенно ржёт, прижимая руки к лицу и согнувшись, и, задыхаясь, выдавливает сквозь смех:       — Смотрите, чтобы вы не развелись из-за измены с ним!       Легко шлёпаю его по затылку ладонью, чтобы не порол ерунды, но самого от смеха крутит. Особенно, когда птенчик достаёт эту непотребную образину из коробки, встряхивает и заявляет:       — Сделаем из него торшер! Или вешалку!       И смеётся, прижимая к себе здоровенный мастурбатор для одиноких и отбитых фурфагов так, как будто он игрушка плюшевая!       Ди уже не ржёт, икает, и предлагает, давясь:       — Повесите на дом снаружи, как вывеску! И флаг радужный воткнёте в залупу!       — Блядь, Ди, заткнись! Я больше не могу ржать!       На самом деле, живот аж болью подводит. Нет, ну это надо было мне оформить весь заказ не на юридическое имя компании, а на своё, чтобы было дешевле! И я, кроме скидки на все непотребства, производимые этой небольшой фирмой, получил ещё и чистый подарок! Вопрос только, кто сдал мой домашний адрес проживания? Хотя я оформлен официально, могли и в отделе кадров узнать. Но почему именно эту хуйню, в прямом смысле? Потому, что она самая дорогая? Да вроде нет. Или потому, что самая здоровенная? Наверное. Я типа что, уж очень неудовлетворённый мужчина? Или решили надо мной подшутить — в коллективе уже каждой крысе известно, что я встречаюсь с сыном директора. Но хорошо, хоть так, а не угрозы, козни, мёртвые чёрные кошки с выколотыми глазами на пороге. А мне как раз скоро в главный офис в Эдинбурге ехать. И смотреть в глаза этой бригаде шутников.       — Нет, серьёзно, — Ди хватает ртом воздух. — Что вы собираетесь с ним делать?       Хотел бы я сам это знать. Нет, ну действительно, для чего нормальным людям может пригодиться подобная ебулда? Я-то считаю себя и птенчика относительно нормальными, и тоже бы хотел верить, что эта штуковина — сувенирная, если бы не видел ролики с её… эксплуатацией по прямому назначению в известное место. Чисто из любопытства смотрел, конечно же.       — Запру в комод, даже распаковывать не буду, — отдышавшись, отвечаю. — А потом отправлю тебе в Америку нестандартной посылкой, просто в обёрточную бумагу заверну и маркером напишу на ней «здоровенный хуй для Дэниела, из Шотландии с любовью!». И чтобы тебе его в общежитие доставили!       — Ты учиться уезжаешь? — осведомляется птенчик, так и не выпустив «сувенир» из рук.       — Ради всего святого, — умоляет Ди, — уберите уже эту штуку, или хотя бы не говорите со мной серьёзно!       — Ладно, давай сюда, — отбираю я у любимого «игрушку», оказавшуюся довольно увесистой. — На самом деле спрячем, а то кое-кого удар хватит.       Несу гигантский фаллоимитатор, как будто только для динозавра и подходящий, стараясь по пути на него не смотреть. Выкинуть собираюсь и не хочу привязываться — при всей похабности и трешовости моделей дилдо и прочего от этой фирмы, они все — красивые. А я люблю красивые вещи, даже если это такие вот «инструменты».       Временно запираю подарок в комод, и не потому, что я действительно собираюсь его переслать Ди за океан — с таким же успехом я бы его и сейчас подарил, пусть чешет домой, каминг-аут делает. Потому, что я не могу его просто выбросить в мусорное ведро! Он туда мало того, что не влезет — в нём дюймов сорок, так ещё и станет предметом досужих сплетен у половины города, как только я соберусь его в бак положить!       — Всё, я спас вашу психику, — сообщаю, вернувшись. — Можем поговорить серьёзно.       — Тогда нужно пить кофе с печеньем! — авторитетно заявляет птенчик.       Ну, это он просто скомандовал. Конечно же, варка кофе лежит на мне, пока его любимое величество принимает душ, а Ди грызёт печенье всухомятку, наблюдая за тем, как я колдую над туркой. Снеговички аккуратно стоят на полке вместе, поэтому я совсем перестаю раздражаться на Дэниела, и даже когда тот закуривает, не запрещаю, а просто указываю рукой на окно. Ди послушно его приоткрывает сверху, и зимний, но не леденящий, ветерок залетает в кухню.       — Смотри, — предупреждаю я парня, — если ты соврал и на самом деле ни в какую Америку не поедешь, мы не очень обрадуемся.       — Выгоняешь? — щурит Ди синь глаз. — И говори только за себя. Ты не обрадуешься.       — Да мне как-то всё равно на тебя, — бросаю через плечо, — только лжи и пустых обещаний не люблю.       — Насчёт обещаний согласен — лихо ты тогда меня с моей любовью завернул. Решительно и сразу. И как не хотел меня обманывать — тоже помню. Но не кажется ли тебе…       — Нет, — я ставлю кружку с кофе на стол настолько резко, что пара капель выплёскивается на скатерть. — И если ты хоть звук издашь лишний, не обижайся.       — Знаешь, — честно делится Ди, — а ведь была такая мысль. Думал, познакомлюсь, вотрусь в доверие, а потом всё о тебе и выложу, но…       Я оборачиваюсь, не зная, как реагировать — бить его сразу, или подождать, что он скажет.       — … я не могу, — выдыхает. — Если бы это подставило только тебя, а не его…       — Вот спасибо, — рычу, — сделал одолжение. Так вот, значит, как ты меня любишь, да?       — Тихо, тихо, — Ди пытается меня успокоить. — Остынь, не кричи на весь дом. Может, мы не будем это обсуждать?       — Составим договор о ненападении на салфетке и кровью подпишем? — продолжаю раздражаться.       — Ну, не так радикально. Я уже всё сказал. Буду молчать так ответственно, что если что и просочится, то я последний под подозрением окажусь. Только… ты тоже никому не говори.       Опускает глаза, водит ложкой в чёрной жидкости, добавляет ещё сахар. Я знаю, о чём он меня просит.       — Я и не собирался, — успокаиваю, произнеся это уже смягчившимся тоном.       — Чего ты там не собирался? — а это уже птенчик входит на кухню.       Переоделся в домашние штаны и футболку, умылся, расчесался. На ногах — мультяшные носочки, кажется, если красный и жёлтый — это Железный Человек. Познание этих истин шло у меня так себе, видимо, я повзрослел слишком рано.       Наливаю кофе и любимому, отвечаю:       — Да так, о делах говорили.       Опять бесхитростно верит, беря чашку обеими руками, напрочь, как и всегда, игнорируя наличие ручки. Интересно, как он не обжигается? Фарфор должен быть довольно горячим.       Потрогав собственную, такую же точно, чашку, убеждаюсь, что действительно горячо. Возможно, у него такая супеспособность. И он тоже супергерой. Человек-Горячий Напиток. Усмехаюсь. У него есть и другая способность — нравиться абсолютно всем людям и располагать их к себе.       Вот и сейчас он уже непринуждённо болтает с Дэниелом, расспрашивая того о планах переезда, сроках, плюсах и минусах обучения в том или ином учебном заведении. И Ди отвечает, весьма охотно. Улыбается. Может, птенчик первый, кто интересуется им. Именно интересуется. Искренне. Дэниел не избранный, просто мой любимый всегда так. И я не перестаю удивляться, почему я первый, кто заметил в нём это свойство — золотую, светящуюся душу, которая не только открытая — кажется, вот-вот наружу выпрыгнет. Может, повезло. Может, промысел высших сил, которые посовещались и решили, что хватит надо мной измываться. Единственное, объект для воспитания, то есть я, был выбран неподходящий — если вспомнить, сколько боли я принёс любимому…       Осторожно дотрагиваюсь до его плеча. Ёжится. А Ди, кажется, всё-таки догадывается, что гостеприимность — гостеприимностью, интересная беседа — беседой, а честь пора бы и знать.       Выходим его провожать, скромно, до порога. Не маленький, сам вызовет себе такси или до остановки автобусной дойдёт — уже пару часов, как все маршруты ходят. И я не должен о нём беспокоиться. Запираю за попрощавшимся Ди дверь, оборачиваюсь.       И птенчик прямо-таки нападает на меня, повисает на шее, прижимается. Целует сам, первый, но я, конечно же, не остаюсь безучастным. Но всё — коротко, даже немного обидно.       — И что за оргии на таком году супружеской жизни? — спрашиваю полушутливо.       — Я скучал. Очень, очень сильно, — тихо отзывается птенчик, не переставая меня обнимать. — Я не хочу, чтобы ты ещё куда-нибудь уезжал. Мне было одиноко.       — И поэтому ты так усердно сам с собой играл? — мурлыкаю.       Вспыхнул, покраснел, задышал быстро-быстро. Да, я порчу трогательный и романтический момент, но у змеи внутри меня есть определённое мнение насчёт того, чем сто́ит заняться людям, которые давно не виделись.       — Да я… — оправдывается тихо, и даже немного жалко, — хотел, чтобы тебе было удобней… и мне, ну… не больно.       — Не будет, — я осторожно приподнимаю его лицо сгибом пальца под подбородок, заглядываю в серо-зелёные глазищи. — Я обещаю.       Всё же — боится. Пока подталкиваю его к дивану, на котором так и не убрали постельное, не знает как будто, куда деть себя. Неловко садится, так же зажато, неловко ложится. Смотрит на меня едва ли не с ужасом. Ну, ну. Успокойся. Я на самом деле безвреден, змея внутри — альбинос пушистый, даже и не шипит. Знает, что если будет плохо себя вести — вообще ничего не получит на корм.       Ложусь рядом с любимым на бок, поглаживаю его лицо, играю с прядками волос. Успокаиваю. Он и сам, кажется, борется со страхом — трётся головой о мою руку, как котёночек. Наклоняюсь, целую. Очень нежно. Медленно. Чуть прикусывая его губы, заигрывая с языком. Закрывает глаза, отвечает. Хватается за моё плечо, тянет ближе. Хороший знак.       — Если что-то будет не так, — тихо шепчу, — сразу скажи. Я остановлюсь.       Кивает. Старается глубоко дышать. Ну, любимый, надеюсь, что ты справишься.       Осторожно тяну за край его футболки вверх, обозначая намерения. Помогает, стягивает не нужную теперь одежду через голову, отбрасывает. Разрешает мне.       Прихватываю губами кожу на тонкой ключице, завожу одну руку любимому за спину, чуть приподнимаю. Ближе к себе. Поцелуй с языком — ямочке пониже шеи. Такие же — ниже, по замысловатым траекториям, пока не нахожу, специально, конечно, один из сосков. Ему — особое внимание. Глубокий, посасывающий поцелуй, скольжение языка. Чуть сжать зубами, едва-едва.       Любимый тихо вздыхает, вцепляется тонкими руками мне в плечи. Но это не паника, наоборот, ему так спокойней, пока я проделываю то же самое с другим соском, и снова возвращаюсь.       Наигравшись, убедившись, что они покраснели и затвердели, осторожно пробую потянуть штаны любимого вниз. Разрешает. Приподнимается, и выпутывается уже самостоятельно. А ещё на нём нет трусов, и я сразу вижу, что его аккуратный, небольшой член весьма заинтересован в продолжении ласк.       Увы, я его пока разочарую. Я должен выяснить границы дозволенного прежде чем продолжать. Лишь легко скользнув пальцами вдоль, веду линию по коже чуть ниже, медленно, осторожно.       Но любимый — совсем уже не боится. Слегка раздвигает ноги и чуть выгибается. Доступ разрешён. Значит, нужно действовать!       Смазки в тюбике, что находится в кармане — очень мало, но она хотя бы есть. Значит, буду бережно её расходовать, а не обмазывать всё, как в порнофильмах. Несколько капель — на кончики пальцев, растереть. Ещё пару, пожалуй.       Нащупываю то самое место, которое предстоит ублажить, наклоняюсь над любимым, целую его, и осторожно пробую проникнуть внутрь. Сначала лишь чуть-чуть, одним пальцем. Но птенчик — расслаблен, охотно меня целует, и вовсе не против, чтобы я добавил ещё. Так и делаю, но медленным, мягким, вкручивающим движением. Осторожно двигаю ими внутри, где не так уж тесно теперь! Поразмыслив, добавляю ещё и третий, безымянный, палец, и устремляюсь глубже.       Любимому нравится, точно. Тихо постанывает мне в губы, и как будто уже вполне готов и к чему-то большему, чем пальцы. А мне подсказывает кое-что змея, и я это озвучиваю, тихо, наклонясь над маленьким ушком:       — Я трахаю тебя пальцами в задницу, и языком — в рот. Наслаждайся.       От таких пошлостей от меня, произнесённых вслух, птенчик смущается, сжимается, но я не даю ему сбежать, вновь навязывая глубокий, почти насилующий, поцелуй. Отбившись от меня, он отвечает, по его меркам, совершеннейше развратно:       — Я… тебя хочу.       Ещё бы меня нужно было дважды упрашивать! Сдираю с себя джинсы одной рукой, потому что вторая — по-прежнему подготавливает и дразнит любимого. Иду ва-банк — размазываю все остатки смазки по члену, как раз хватает. Но раз такое дело — применяю один из лучших моих приёмов.       Подправляю позу птенчика, чуть сильней развожу ему ноги, он подчиняется, но глаза закрыл и отвернулся. Осторожно прижимаюсь членом к уже ожидающей дырочке, но не убрав пальцы — между них. И просто вскальзываю вовнутрь, немного, едва ли на треть, одновременно убирая руку. Нежно. Мягко. Чутко слежу за реакцией любимого, но он лишь чуть напрягся и прикусил губу. Только бы не сделать больно! Сначала замираю совсем, а потом двигаюсь так медленно, что сам себе удивляюсь. Умею же! Только вот птенчик — поражает. Не выдержав моих издевательств, сам выгибается, подаётся навстречу со сдавленным стоном.       Теперь — можно почти всё. Целовать его, глубоко, сладострастно, откровенно излишне чувственно. Сжать его бёдра, войти полностью, медленно чуть ли не выскользнуть, и снова повторить. Ощутить, как он впивается в спину ноготками, как задыхается от поцелуев, как… хочет.       Не отказываю. Собственные мои чувства, кажется, отходят на второй план, я лишь хочу его удовольствия. Но не так, как будто он мой клиент. Так, как будто он — важней меня самого. А так и есть.       Расставляю ноги пошире, двигаю лишь бёдрами, медленно и размеренно, не прилагая усилий корпуса. Не насилие, не спаривание. Любовь. Правильный угол, под которым я погружаюсь в его попу, заставляет птенчика иногда тихо вскрикивать. Чувствительный. А я — опытный. И это помогает мне и не сорваться самому, и доставить полный спектр удовольствий — любимому.       Легко отбить его руку, тянущуюся к члену, и завладеть им самостоятельно. Но не ласкать, наоборот, туго сжать. А вот трахать птенчика теперь — чуть жёстче и грубее, не так глубоко, но каждый раз упираясь и надавливая членом на самое важное место внутри.       — Перестань, — умоляет, облизнув пересохшие губы, — не делай так!       Дрожит, изгибается, пытается царапаться. Кричать я ему не даю, заткнув поцелуем. Ему не плохо, его не нужно спасать от меня. Да, муторно и мучительно, но в этом-то всё и дело. Так и должно быть.       И когда он уже устал сопротивляться, задохнулся кричать, и лишь крупно дрожит, едва не плача, разжимаю пальцы, провожу ими по его члену сверху вниз, просто поглаживаю, не ослабевая фрикций, даже наоборот, ускоряясь, чуть задерживаюсь около головки, массирую, не сдвигая кожу и не оголяя её. Вполне достаточно.       Кричит. Громко, хрипло, я едва успеваю снова его поцеловать и заглушить. Бьётся, как птичка в силках, но лишь делает хуже, мой член так погружается глубже, и давит сильней. Не оргазм у него, а истерика какая-то, с укусами моего языка, царапаньем плеч и попытками сбежать. Я так раньше делал клиентам, и не раз, но чтобы так реагировать… это надо быть птенчиком. Любимым моим.       Дышит порывисто, устало обмякает, приоткрывает глаза. И совсем не мешает мне продолжать себя трахать, даже тихо постанывает. Но сейчас у меня — не секс даже, потому что любимый так обессилел в борьбе с моими извращениями над ним, что совсем почти безучастен. Как будто мастурбация на него же, но меня всё устраивает. Лучшее, что могло быть.       Мой оргазм — острый и короткий, немного даже неожиданный. Зато немного приводит птенчика в себя — почувствовав сперму внутри, любимый сжимается, открывает глаза, и, потянувшись ко мне рукой, дотрагивается до шрама, проводит по нему:       — Тебе… хорошо?       Перехватываю его руку своими, зацеловываю пальцы, выдыхаю:       — Да, любимый. Да.       — И я люблю тебя, — улыбается птенчик сухими губами.       За его улыбку, за те моменты, когда он сидит в ванной, почти засыпая, а я его купаю, за то, как буквально несу его обратно в кровать, за то, как он заворачивается в одеяло и засыпает, несмотря на то, что почти день на дворе, за то, как он мило дышит во сне… за то, что он просто есть — я готов на всё. На позор, муки, смерть. Или даже намного опасней — долгую и счастливую жизнь.