L.E.D.

      Бек говорил, что я часами просиживал на кухне, глядя в одну точку. Не помню совершенно, но в то же время это занятие кажется привычным, я смотрю в окно сквозь лёгкий флёр сигаретного дыма и не думаю ни о чём. Просто наслаждаюсь тем, как меня заполняет счастье, как будто заново ощущаю вкус табака, запах холодного зимнего воздуха из окна…       — Давай договоримся, что ты пепельницу за собой сам выгребать будешь, — любимый морщит раненый нос.       Проснулся. Стоит босиком на плитке, закутанный в одеяло, взъерошенный, как всегда после сна. Выспался? Быстро же.       — То есть ты только сейчас решил высказать претензии? — изумляюсь.       — Ну, есть время, — садится на стул напротив, подбирает одеяло с пола, — а то ты то спишь, то болеешь, то работаешь. Я давно тебе кое-что ещё сказать хотел, только ты постарайся не перебивать, хорошо?       — Если ты скажешь, что мы расстаёмся, то договорить не успеешь, поцелую, — хмыкаю.       — Нет, нет же! — забавно возмущается. — Я же просил не перебивать!       Примирительно приподнимаю кисти рук, действительно готов его внимательно выслушать, даже сигарету новую не беру.       Любимый в глаза мне не смотрит, изучает столешницу так внимательно, словно эксперт-криминалист. Говорит тихо, сбивчиво, мне приходится прислушиваться, чтобы уловить:       — Я бы хотел извиниться. За всё. И за розыгрыш тот, и за то, что в клинику тебе не звонил… с тобой… сложно. Как только мне кажется, что будет всё хорошо… ты что-нибудь… ну… делаешь. И не хочется с тобой… быть. Но без тебя — ещё хуже, и… я не знаю, как быть.       Наконец-то смотрит на меня, грустно и немного потеряно. Если это не признание в любви, тогда не знаю, что может им считаться! И тоже так непросто подобрать слова. Мы же живые люди, несмотря на то, что по нашим приключениям можно фильм снимать, и у нас нет сценария с прописанными репликами. А единственное, на что я сам способен, это встать, обнять любимого, и тихо пошептать ему на ушко:       — Давай всё так и оставим? Как сейчас? Ну, пепельницу я сам буду убирать. И ещё что-нибудь, только не молчи! Сегодня нормально было всё… ну, между нами?       Вот иногда так сложно назвать вещи своими именами, что лучше вообще не называть. Не смущающе, а как-то… странно, что ли. Как будто «секс» и производные этого слова — это к клиентам относится, к чему-то рабочему, или животному, низменному, но никак не к тому, чем мы с любимым занимались, хотя тот ещё разврат был.       — Да, — просто отзывается птенчик, — мне всегда нравится… когда не больно.       И эти тихие, простые слова как по сердцу резанули, по змее внутри, глубоко, до чёрной крови и тонких веерных костей. Вместо любви, покоя, доверия, я воспитал в любимом лишь страх и неуверенность. И моя внешность здесь совершенно не при чём, только поступки. И если бы птенчик, для себя самого же неожиданно, не влюбился в меня, всё давно бы рассыпалось, как карточный домик, построенный на линии прибоя.       — Но ты нормально себя чувствуешь сейчас? — выпускаю любимого из объятий, пытаюсь отвлечь и его и себя от воспоминаний о плохом.       — Да, наверное. Ну, есть чувство… странное. Как будто… а что?       — Если ты не против, могли бы к Беку сходить, он звал нас, звонил.       — Что-то случилось? — сразу же всполошился.       — Нет, — успокаиваю, — ему просто скучно. Жаловался, что Чар его никуда не пускает.       — А, ну тогда давай, конечно, сходим! Сейчас?       — Можно и сейчас, собирайся.       Кивает, тут же вскакивает, едва не упав, запутавшись в одеяле, так, что мне приходится его поймать и поддержать, и бежит одеваться. Впору мне уже начинать ревновать, у них с полукровкой очень странный вид отношений развивается.       Я начинаю одеваться намного позже любимого, и всё равно жду его в коридоре. Не потому, что он чересчур копается, а потому, что я привык не делать никаких лишних движений — довольные клиенты обычно желают, чтобы я покидал их дома побыстрее. Желали. Всё. Прошедшее время.       На улице заметно потеплело, но я набрасываю ворчащему на это птенчику капюшон на голову. Пусть с меня пример не берёт, у меня внутри головы нет ничего особо ценного, морозить можно, а ему — не нужно.       Даже скутеретту не берём, идти тут всего ничего, а я не исключаю тот вариант, что поить нас будут там не только чаем, но и чем покрепче. В окнах горит свет, но на наш стук в дверь никто не отвечает. Подёргав ручку, убеждаюсь, что, к тому же, заперто. Гостеприимство последнего уровня. Звонит телефон. Бек. Вот сейчас скажет, что передумал, или вообще, разыграл:       — У тебя что, ключей нет или рук? Открывай.       — А у тебя что, ног нет и руки совсем отвалились? — парирую.       — Вот давай без выебонов, а? — раздражается Бек. — Открывай и заходи.       Слушаюсь, под недоумённым взглядом птенчика нащупываю на связке ключ с пушистым брелоком, отпираю замок, испытывая смутное чувство беспокойства — в прошлый раз, когда так делал, я обнаружил Бека в ванной…       Сейчас он спокойно созерцает нас с дивана в зале, на котором полулежит, обложенный подушками, ковыряется в телефоне, и здоровается с нами весьма оригинально:       — Моё величество, король Бекверди Первый, рад приветствовать вас в своих владениях, о, чужестранцы!       — И ты только ради этого пафоса не поднял свою жопу?       — Не совсем, — Бек кивает куда-то в сторону-вверх.       И я замечаю блестящий шнур капельницы, ведущий к штативу с закреплённой на нём системой. Теперь ясно, почему Беку скучно — двигаться-то почти нельзя.       — А Чарли где? — интересуется птенчик.       — По магазинам пошёл, тут, ребята, такое дело…       — То есть как, — перебивает его птенчик обеспокоенно, — он бросил тебя с капельницей? А если она кончится, а ты уснёшь?       Бек усмехается:       — Самое распространённое заблуждение. Ничего не будет. Ничегошеньки. Никакой воздух мне в вену не попадёт. А так я и сам её отключу, не первая уже. Снимайте куртки давайте, хвастаться буду.       Покорно слушаемся, садимся по обе стороны самопровозглашённого короля, и он демонстрирует нам свою руку:       — Узрите!       Повязки на руке больше нет, сейчас из рукава мягкой домашней кофты видны края двух параллельных свежих шрамов, замазанных чем-то тёмно-синим. На ней — браслет, такой же, как мой, сейчас благополучно где-то забытый — не люблю я украшения. Ну, и на что тут смотреть?       Птенчик оказывается внимательней меня, перехватывает руку Бека, тянет к себе, радуется:       — Серьёзно? Поздравляю!       Теперь и я вижу, на безымянном пальце полукровки — кольцо, украшенное тремя мелкими бриллиантиками. Явно обручальное.       — Второй кредит? — порчу я всю атмосферу момента.       — Есть такое, — морщится Бек.       — А чего ради затеяли тогда? Кстати, когда?       — Да как вы, так и мы, — усмехается. — А смысл… как же Чарли сказал? А, вот. «Гарантийные обязательства».       — Это как? — изумляется птенчик.       — Это, ангелочек, так, что я теперь и нос не высуну никуда, где есть мужчины, без охраны. А Чарли обязуется… ну, что там говорят, «в здравии и в болезни…», и прочий мусор. Короче, не бросать меня.       — Напоминает одновременно и брачный договор, и нормальные отношения, — улыбаюсь. — А ты уверен, что всё серьёзно?       — Ещё как, — Бек поёживается. — Чарли родственникам сообщил. В Америку. Те жутко рады, и приедут смотреть «невесту» уже на этих выходных.       — Попробую угадать…       — Даже и не пробуй, — перебивает. — Да, никто из них не знает, что я парень. Они там и так до потолка прыгали, что блудный сын объявился. Это катастрофа, парни, катастрофа.       Бек нервно зачёсывает волосы назад пальцами, едва не задев капельницу. Да, хреновые у него дела. Он ещё и близко здоровье не поправил, его, по-хорошему, надо на реабилитацию класть, а не родне представлять. Тем более, если они и знать не знают, что он парень. И все помои на него выльются, не на Чара, тот же «сыночек».       — Ну, не переживай так, — птенчик лучезарно улыбается. — Мы поможем. Приготовим вкусностей, отвлечём их, если надо будет. По самому плохому варианту если всё пойдёт… так Чарли не поддерживал с ними связь несколько лет и ничего. Справитесь.       Вот же чудо маленькое. Ничего особенного не говорит и не делает, но как-то всё само собой распутывается и решается, Бек немного расслабляется и выдыхает:       — И то верно. Пусть сам решает, сам в это ввязался. «Не смог отказать», — передразнивает голос Чара. — А от меня только одно требуется — терпеть, быть красивым и улыбаться.       — О, это у тебя получается отменно, — это уже Чар, разувается в коридоре под шелест магазинных пакетов. — Если есть там кто ходячий, давайте, помогите мне.       Рванувшегося было птенчика толкаю в грудь, встаю сам. Он, конечно, тоже мальчик, большой и сильный, но не тогда, когда рядом я.       Чар накупил столько всего, что с этими запасами можно в бункере апокалипсис переживать, а не встречать гостей. Я почти устал таскать пакеты и сумки, они заполнили собой почти весь коридор, и непонятно, как вообще умещались в багажнике до этого, а пару-тройку блондин явно из салона принёс.       — Чар, к тебе в гости что, пол-штата приедет?       — Нет, мать и брат.       — Тогда на кой хрен ты накупил столько жрачки? Они год жить будут?       — Тут не только еда, — насупливается Чар. — Тут… всякое.       — То есть ты их тут на ПМЖ прописываешь? — это уже возмущается Бек.       — Да нет же, Би. Просто… неудобно как-то.       — Неудобно получится, что у меня хуй между ног, а об этом никто из них не знает, — ядовито шипит полукровка. — И то, что у тебя теперь дочь образовалась. Кстати, ты её вообще забирать планируешь?       — Вечером, я же говорил тебе, вечером, — вздыхает Чар. — Мультики по кабельному!       Похоже, Самира прописалась в доме птенчика основательно, и не особо хочет возвращаться к «папе» и брату. И да, Чару будет ну очень сложно объяснить, откуда она появилась, но избавиться от малышки не выйдет — она не вещь, а сестра любимого, хоть и возится с малюткой, точно её не заберёт фактически — не нагулялась ещё. И вопрос опекунства открыт до сих пор, насколько я знаю. Да уж, проблемы совсем не детские.       — Отцепляй уже от меня этот пыточный агрегат, чтобы я мог тебе как следует накостылять, — продолжает бушевать Бек.       — Ты ж говорил, что сам можешь? — птенчик, как всегда, беззаботен.       — Могу. Но вдруг поцарапаюсь, вену проколю, ещё что-нибудь, — Бек говорит, постепенно повышая голос и глядя на Чара.       До того явно доходит, хоть и не сразу. Подходит, освобождает своего теперь уже жениха от тяжа под ключицу, закрывает иглу колпачком, но убирать всё нет времени –птенчик уже непосредственно покопался в одном из пакетов и понёс на кухню провизию, и нужно ему вроде как помогать.       Но Чар и я быстро отстранены от этого возвратившимся из туалета Беком. Мы и не спорим — полукровка явно жаждал деятельности и хотел быть полезным, тем более, они с моим любимым координировали действия, казалось, лишь взглядами, что вновь неприятно кольнуло ревностью. Но зато представился момент поговорить с Чаром относительно наедине.       — И как так вышло? Кто на кого надавил?       — Да так, — вздыхает блондин. — Как всегда, ругались, ругались. Решили пожениться. Поехали, выбрали кольца, да и всё.       — Знаешь, это не то чтобы так уж необычно или неромантично… но ты не считаешь, что такой вариант подходит… ну, для давно живущих совместно пар?        — Да насрать мне, что там кому подходит, — неожиданно раздражается Чар, и я вижу, как он на самом деле взвинчен и устал. — Я не ёбаный аристократ в пятидесятом колене, а Би не хренова принцесса. Мы два взрослых мужика, и это просто наше решение, и всё. Как покупка дома или машины. Решение.       В очередной раз убеждаюсь, что не только у птенчика, но и у меня голова значительно всякой ерундой забита. Конечно, Чару почти тридцать, но рассуждает он и для своего возраста очень здраво, чего не ожидаешь от человека, ещё недавно водившегося с бандой откровенных уголовников. Но ещё тогда, когда разговаривал с ним, привязанным к трубе в моём доме, я понял, что он отнюдь не пустой внутри и не пропащий. Хотя что я б понимал, даже в Беке — ошибся.       — И вообще, мне кажется, что я вас всех, и Би в том числе, уже очень давно знаю. Вы мне почти, как родня. Даже больше, чем родня. От неё, как видишь, одна боль головная.       — Но и совсем по-свински будет им не сообщить, да?       — Понимаешь, — кивает Чар. — Хотя у тебя, кажется, сложные отношения с матерью.       — Весьма. Но давай об этом не будем?       Бек, сдув прядь со лба, вернулся к нам, и повторил за мной:       — Вот именно, не будем. Лучше подорвись и убери продукты на задний двор.       — Зачем? — Чарли приподнимает светлую бровь.       — Затем, щедрый ты наш, что объём купленного раза в два превышает ёмкость холодильника, у меня больные руки, а гостей я не могу заставить. Так что давай, окажи нам всем услугу.       — Ты приготовил, что относить? — блондин не сопротивляется.       — Приготовил. В снег закопай и брезентом накрой, если собаки разроют, я припомню тебе то, что ты обещал.       — Да починю я этот ебучий забор, починю!       Бек провожает Чара глазами, на лице самодовольная улыбка. Стервец. Впрочем, я бы не сказал, что не одобряю. Совместная жизнь — это взаимные уступки, уже и я это понял, а значит, так оно и есть. Присаживается рядом, явно желая поговорить наедине.       — Я хотел бы тебя попросить…       — Что, стать твоим тайным постоянным любовником?       — Льсти себе больше, — фыркает Бек. — Чтобы ты кое-куда со мной съездил, когда всё это утрясётся.       — Именно я? Чар будет занят в это время?       — Да, именно ты, — кивает полукровка. — Не важно, когда, просто… я не могу туда ехать один. Но и не хотел бы, чтобы Чарли знал.       — Ладно, я согласен. Не криминал хоть?       — Ты интересный, — хмыкает полукровка. — Сначала соглашаешься, потом уточняешь.       — Соглашаюсь я потому, что ты — мой друг. А уточняю, чтобы знать, к чему готовиться.       При слове «друг» лицо Бека как-то едва уловимо светлеет. И мне кажется, что именно чего-то подобного и не хватало нам обоим. Признания дружбы.       А ещё, я догадываюсь, куда именно хочет поехать полукровка в свете всех этих разговоров о семье, родителях, того, что предстоит объяснять ещё и наличие Самиры и прочие нюансы.       У нас с птенчиком, по сравнению с этой парой, вообще проблем нет. А значит, будем помогать. Потому что мы всё же нужны друг другу.