L.E.D.

      Самые худшие мои опасения не подтверждаются. Птенчик внял моему совету и теперь спит, всё также завёрнутый в одеяло, как в чёрный кокон. Надо всё-таки выбросить это постельное к чертям, от этих черепов жуть одна.       Только вот спонсор спокойного сна любимого — пинта пива, бутылка от которого оставлена на комоде. И в этом нет как бы и ничего страшного, подумаешь, небольшая доза алкоголя. Но не тогда, когда её используют в качестве снотворного.       Конечно, не мне ему лекции читать, но всё же об этом нужно будет поговорить при первом же удобном случае. Птенчик — личность крайне неустойчивая. И если всё началось с той самой бутылки виски на тёмной кухне, о которой говорила его сестра, то явно не должно продолжаться и усугубляться. Надеюсь, что поймёт, а не как я — додумается до всего лишь через свои ошибки, которые до сих пор означают строгий приём лекарств. И страх. Страх того, что ломка и промежуточные состояния — повторятся.       Раздеваюсь, но мания к порядку у меня сильней желания спать, поэтому начинаю собирать вещи и аккуратно складывать их в ящики комода. Наполнив, закрываю один из них как-то неожиданно громко, от этого звука просыпается птенчик и застаёт меня со стопкой его трусов в руках. Обычные бытовые дела, ничего особенного.       — Вы поговорили? — спрашивает сразу, по-детски потирая заспанный глаз.       — Да, — коротко бросаю. — Может, не будем это обсуждать?       — Тогда сюда иди, — сразу смиряется любимый и похлопывает по простыне рядом с собой.       — Только приберусь.       — Ага, — тянет птенчик, потягиваясь и возясь в одеяле. — Должен же ты по дому хоть что-то делать.       И хотелось бы возмутиться в ответ на столь явные обвинения, не будь это правдой. Всё же делает мой птичка — готовит, стирает, гладит, прибирает. Я всего-то кофе варю, выношу мусор с завидной нерегулярностью, да вот ещё вещи складываю. Пока жил один, настолько всё привык делать сам, до автоматизма, что и не замечал, что теперь не приходится. А любимый ещё и учиться успевает!       — Мог бы и побольше меня нагружать, — ворчу.       — Мне не тяжело. Это успокаивает.       И в последнем слове ощутимо проскользнула отчаянно-паническая нотка, умоляющая. Заставляет меня бросить все вещи и оставить мысли прочитать любимому лекцию о вреде алкоголя.       Вместо этого — выпутать из одеяла, прижать к себе, почти что посадить на колени. Гладить, вдыхать запах волос, и вновь с ума сходить от счастливой дрожи, когда тонкие руки любимого скользят по спине, дарят полуобьятья, поглаживают узоры роз.       Целоваться. Ощущать кисловатый привкус пива, но не отстраняться. В который раз пытаться угадать, можно или нет предложить нечто большее, чем просто нежность.       Но в один момент любимый сам подаёт очень и очень недвусмысленный сигнал — трётся чуть привставшим членом о мой, через двойную ткань трусов, но весьма определённо. Теперь его, наверное, уже не смущает присутствие Эрика за стеной — когда птенчик по-настоящему хочет секса, мало что может его остановить.       Уж точно не я, но вот здравый смысл всё же не утрачиваю. Если сейчас любимый будет стонать на весь дом, выдыхая, что за ним замечено, иногда моё имя, нас точно поймут правильно, но это и нежелательно.       Поэтому осторожно пригибаю его голову себе к плечу, подставляя то под засосы и укусы, на полное растерзание. В случае чего, можно будет прижать плотнее, заглушая звук. Но ещё и строго предупреждаю:       — Будешь вести себя слишком громко — остановлюсь.       — Х-хорошо, — соглашается любимый сбивчиво.       Но оно и понятно. Я уже приспустил ему трусы и поглаживаю член, пока ещё аккуратно и нежно, касаясь только кончиками пальцев, и то едва-едва. Но и такие ласки для птенчика, всё же непривычного пока, уже довольно распаляющие. Не успеваю и в очередной раз налюбоваться его небольшим и прямо-таки идеальным по всем параметрам членом, как любимый робко спрашивает, или, скорее, просит: — Можно… можно смазку?       И от этого простого и прямого выражения его желаний у меня аж живот будто электрической судорогой сводит — возбуждаюсь сразу же. Многих усилий стоит оторваться от ласк, и перегнуться через край кровати, чтобы поискать под ней какой-нибудь начатый тюбик или банку. Где ещё им быть, не в тумбочке же!       Пока обшариваю рукой ближайшие окрестности местности Подкроватии, птенчик решает время зря не терять. Перекатывается на бок, пробирается мне, стоящему едва не в классической коленно-локтевой и нагнувшемуся вперёд, под живот и совершает вероломное нападение. Оттягивает резинку моих трусов и забирается в них пальчиками, а потом, осмелев, стягивает их с меня, и тут же зацеловывает член.       От неожиданности я едва не охаю и немного смущаюсь — с тех пор, когда я купался, прошла, конечно, не вечность, но в туалете я уже пару раз побывал. Любимого, впрочем, уже ничто не может смутить, и когда я наконец-то нащупываю заветную тубу, он уже вовсю облизывает мой член, иногда прихватывает губами, словно намереваясь как следует отсосать.       Идея-то заманчивая, но я ещё помню, чего именно он сам хотел. Поэтому мягко отстраняю птенчика и пересаживаюсь поближе к стене, так, чтобы опереться о неё спиной. Маню к себе любимого тем жестом, которым малышей зовут, когда ходить учат. Конечно же, неосознанно, но я не могу его принуждать, или просто подчиняться, как клиентам.       Немного смущается и хочет что-то сказать, но передумывает, всё же перебрасывает через меня ногу и устраивается на коленях, лицом ко мне. Доверяет, надеется, закусив губу, что я не сделаю ничего плохого.       Конечно же я не подведу. Тихо спрашиваю, как, казалось, когда-то давно:       — Давай познакомим наших мальчиков?       Птенчик тихо усмехается:       — Они знакомы!       И целует меня, прижавшись ближе. И сам трётся членом о мой, даже не дождавшись, пока смазка как следует растечётся или нагреется.       Снова проделываю тот же трюк с утыканием любимого громким ртом куда-то в плечо, и былую осторожную нежность сменяю на полноценную ласку, сжав оба наших члена так, чтобы притёрлись друг к другу как следует.       Птенчик пробует заняться самовольным толканием мне навстречу, но я придерживаю его за талию, осаживая — так он только будет выскальзывать из захвата, а удовольствия не получит — не та поза.       Зато вот я теперь могу вытворять всё, что захочу, хотя, чтобы получить максимум удовольствия, особых ухищрений не нужно, просто двигать рукой в ровном ритме, любуясь, как сдвигается кожа с наших поблёскивающих от смазки членов, трущихся ещё и друг о друга. Таких разных по размеру и форме, что это слишком притягательно, чтобы отводить от этого зрелища взгляд.       Но всё же я это делаю, когда любимый резко, экстатически дёргается, прогибается, откидывается назад, и я не успеваю его удержать, принудить к тишине. Впрочем, он лишь глубоко, судорожно выдыхает и не закрывает глаз, наоборот, широко их распахивает, но вот взгляд невидящий и направлен куда-то вверх. Но ему не плохо, наоборот, слишком хорошо, и по моим пальцам течёт тёплая, резко пахнущая сперма.       Любимый — восторженный эгоист, и как только удовлетворяется, тут же обмякает, сползает вниз, ложится на кровать лицом вверх и прикрывает глаза. Отдыхает, совсем позабыв, что я, вообще-то, ещё нуждаюсь в ласке и внимании!       Мысль о мести щелкает моментально, я тут же подбираю под себя ноги, становлюсь на колени и решительно и резко передёргиваю на его прекрасный светлый образ. Да так удачно, что заляпываю ему ключицы, шею и даже расслабленно улыбающуюся физиономию.       — Эй! — вскрикивает, резко садясь, позабыв о запрете на шум, отплёвывается, забавно вытирается.       Хмурится, почти злится, но это вызвано не самим моим поступком, а тем самодовольным видом, с каким я теперь сижу. Зато теперь уж точно не истерит и не пугается. Занят поисками влажных салфеток там же, где я пытался найти смазку, и демонстрирует мне отличные виды на свою голую жопку, которую так и хочется облапать, но боюсь, что тогда ссора выйдет из-под контроля, и тогда меня отлучат от тела на неопределённый срок без права апелляции.       Только как следует вытеревшись, протягивает мне пачку с недовольным видом и бурчит:       — Вот обязательно было так делать?       — Ты же покинул меня в самый ответственный момент, — пожимаю плечами с самым невинным видом, на какой способен. — Пришлось выкручиваться. Я не специально.       — Врёшь же, — выдыхает любимый скептически и пытается сдуть со лба прядку, но та прилипла. Добавляет уже тише и немного смущённо: — Я же хотел… в рот взять.       И нет бы мне умилиться, обнять любимого, тискать. Какой там. Ляпаю:       — Хотел бы — взял!       И почти тут же я получаю по боку подушкой и очередное: «Придурок!» А ещё выпихивание из кровати голой жопой во внешний мир, без права возвращения, судя по тому, в какой шар негатива свернулся птенчик в одеяле. Ну вот всё у меня не как надо!       Одеваюсь, тяжко и шумно вздыхая, втайне надеясь, что любимый меня пожалеет и возьмёт обратно в кроватку, под бочок. Тщетно. Настаивать не буду, а то обида может и затянуться. А так птенчик полежит, всё обдумает, и я снова попаду в список его фаворитов.       Диван в проходной комнате, конечно, манил своим пледом и подушечками, но больше хотелось курить. На кухне, поковырявшись в ящике стола и наконец-то найдя не пустую пачку, снова поклялся себе перебрать этот склад. Чтобы тут же, уже со второй затяжкой, забыть о клятве.       Конечно, мне до сих пор не нравилось, что теперь все курящие, во главе со мной, дымили на кухне, а не выходили на задний двор, как раньше. Но морозиться очень не хотелось, и к хорошему быстро привыкаешь, даже если это хорошее — не совсем правильно. Вместо того, чтобы дотянуть сигарету на улице, я лишь растворил фрамугу, впуская холодный ветерок, и задумался о том, что можно было бы и специальную вентиляцию придумать.       — Ну и чего вы так орали? Дрались?       Эрик выглядит весьма помятым и ещё более уставшим, чем раньше.       — Разбудили?       — Да нет, я не мог уснуть. Вы дружите?       Дружим ли мы? Да мы сейчас вот за стеной любовью трахались. Дружим ли. Мозг подсказывает вариант ещё забавней, а, главное, правду:       — Мы родственники.       Так и не вру. Муж — родственник первой очереди, самый близкий. Если что, и половину имущества отсудит, хотя что с меня брать, кроме кашля и окурков?       Кашель, кстати, вернулся, и я, зашедшийся в приступе, едва не отхаркнул в пепельницу. А вот когда на героине сидел, этих проблем не было! Конечно, такая медицина сейчас признана незаконной, но были же времена…       — Ты как, в норме? — участливо интересуется Эрик, причём кажется, что искренне.       Но не плакаться же ему теперь в жилет и не рассказывать о своей тяжёлой судьбе, и что кашель этот — плохой знак, надо снова самостоятельно лечиться, чтобы не пролёживать в больнице бока. Тушу окурок, пепел от которого разлетелся по полу, пока я кашлял, и полушутливо объясняю:       — Конечно. Обычное дело, зима на островах.       — Вот и свалил бы я отсюда побыстрее, — ёжится Эрик, покосившись на приоткрытое окно.       — Что, я — плохая компания? — притворно обижаюсь.       — Хорошая. И пьёшь как бронепоезд Черчилля. Но вот всех цыпочек распугал, причём даже не лицом.       — Да заразные они все, — оправдываюсь. — И те чёрные дыры нашими шаттлами не заткнёшь.       — Мы явно не будем первопроходцами их космоса, — хмыкает Эрик. — В чём-то ты и прав. От баб, особенно от таких, проблемы одни. А предложить им, кроме своих дырок разного диаметра, и нечего.       Конечно, я бы мог возразить и выступить в защиту женщин. Если бы хоть что-то в этом понимал, или хотя бы общался с противоположным полом не на уровне приветствий и вежливых вопросов. А у Эрика, похоже, личная, семейная драма с этим связана. Особенно если слова Чара вспомнить. О нём-то как раз его брат и говорит, сразу, без перехода:       — Зря я наверное с Чарльзом так, как думаешь?       — Как? — строю я из себя само непонимание.       — Наговорил ему лишнего. Конечно, то, что он с этим… это мерзко. Отвратительно, противоестественно и бог весть ещё как, но…       Эрик замолкает, как будто собирается с силами и, наконец, делится:       — Но я сказал ему, что он мне больше не брат. А этого нельзя было говорить. Вот у тебя есть брат?       Насколько мне известно, нет. Качаю головой:        — Из родных — только мать.       — И ты же не станешь ей кричать, что она тебе больше не мама?       В очередной раз качаю головой. Я — не стану. А вот она — кричала. И швыряла разные вещи, что попадались под руки. А ещё — до сих пор не простила. И не поняла. Даже не так. Не пыталась понять. Приняла как данность свою же истину. Что у неё больше нет сына. А ведь я бы простил. Всё простил, скажи она хотя бы одно тёплое слово. Хоть одно. Но та мама, что любила меня, осталась лишь на фотографиях в старом альбоме. Утешение слабое, но хорошо, что она у меня хотя бы была.       — Нет, наверное, нет.       — А я уже это сделал, — Эрик ерошит волосы на затылке несколько беспомощным жестом.       — Ну, придётся просить прощения, — нерешительно тяну, когда пауза совсем уж затягивается.       — Так в том-то и дело, что сам-то его я не прощу. И не пойму. И не приму эту его… эти отношения.       Хочется сказать, что это он сейчас так думает, и что сто́ит ему пообщаться с Беком, столкнуться с его на самом деле доброжелательной и ответственной, да и в целом довольно располагающей натурой, мнение может и измениться. Но я сам не уверен, поэтому нахожусь только:       — Ну, братом-то ты его считать не перестал.       — Это да. За эти слова — стыдно.       — Вот за них и извинись.       Легко, конечно, советовать со стороны. Но, наверное, это правильно, потому что соглашается Эрик легко:       — Нужно. Ты пойдёшь со мной?       — Зачем?       — Просто… когда я опять их вместе увижу… я не знаю. Не дай мне наговорить и натворить глупостей, хорошо?       — Ладно, — соглашаюсь.       — Тогда я ванну займу ненадолго?       Киваю. Как только Эрик выходит из кухни, вздыхаю. Плакал мой сон и просил вспоминать. Любой. И под боком у птенчика, и на диване в пледе. Тело начинало ощутимо ломить, глаза почти закрывались. Зевнув, я поставил турку на огонь и всыпал кофе. И его запах, о чудо, выманил любимого, уже одетого в домашние штаны, футболку и неизменно яркие носочки.       Прошлёпав по полу кухни, он молча занял место за столом, которое теперь считал своим, и принялся терпеливо дожидаться, пока я поставлю перед ним кружку.       Если бы не запах варящегося напитка, точно бы можно было учуять аромат секса, от него исходящий. Нет, не от того, что было вытерто салфетками. От его разгорячённой кожи, волос… его собственный запах.       Поддавшись соблазну, я наклоняюсь к его шее и касаюсь губами, едва намечая поцелуй. Так и есть. Пахнет. И не только ванилью с вишней пополам. Собой.       Изгибается, отстраняется, чуть ли не фыркает, а я быстро выпрямляюсь и возвращаюсь к плите. Его недовольство напускное, и происходит, скорее, из вредности, чем имеет причины.       И как раз вовремя мы принимаем нейтрально-невинный вид, потому что Эрик возвращается, уже в куда как посвежевшем и ухоженном виде:       — Мне тоже кофе, если можно.       — Конечно можно, — я достаю из шкафа ещё одну чашку и вытираю. — Без кофе мы плохие переговорщики.       — А вы куда-то собираетесь? — тут же влезает в разговор птенчик.       — К Чару и Беку, на переговоры. Надеюсь, что мирные.       Выразительно смотрю на Эрика, но, похоже, он читать по моему лицу не умеет, потому что никак не реагирует.       — Можно мне с вами? — оживляется птенчик.       — Наверное, почему нет.       Жду каких-нибудь возражений от Эрика, но он ни слова не говорит ни на это, ни даже тогда, когда я ставлю перед ним кружку с кофе. Глубоко задумался. Конечно, выкрикнуть в запале оскорбления — легко. А вот подобрать слова извинений…       — Если быстро соберёшься, а то мы уже почти готовы, — добавляю.       Любимый срывается с места, даже не допив, и чуть что не убегает одеваться. Всё-таки ребёнок. Всё-таки совсем детское у него поведение, и характер, хоть и отходчивый, но капризно-обидчивый. Зато он — чудо моё. Любовь. И даже змея это признаёт, сыто свернувшись внутри пушистым удавом.       — Видишь, у тебя теперь целая делегация поддержки, — ободряю Эрика.       — Это хорошо, — рассеяно отзывается он, глядя в остатки тёмной жидкости.       Не сдержавшись, хлопаю его по плечу. Как старого друга. Почему нет? Даже если наши жизненные ценности радикально не совпадают, даже если он относится к таким, как я, не лучше, чем моя мать, я не буду испытывать к нему неприязни. Он — другой. Он знает, что такое семья.       А моя семья сейчас — это птенчик, одевшийся и собравшийся в рекордный срок. И пока Эрик отвлёкся, обуваясь, я касаюсь запястья любимого, быстро, но явно и нежно. И, обернувшись друг к другу, мы, не сговариваясь, улыбаемся. Только слепой не заметит, что мы парочка!