L.E.D.

      Думать мне хотелось меньше всего, но я должен был решить хотя бы одну задачу, а именно: будет ли уместно свалить прямо сейчас в комнату и завалиться спать на неуточнённое количество часов?       Я бы уснул и прямо так, сидя, но риск свалиться с табурета был неоправданно велик. Места на диване мне не хватило, потому что там уселись Бек с Ди, рядом с ними примостился и любимый. Было бы просто великолепной идеей затащить в постель ещё и его — и так он старался не поддаваться скуке, уткнувшись в телефон и иногда припивая чай.       Было отчего заскучать — полукровка на самом деле помогал Дэниелу с его проектом и надиктовал ему такие словесные обороты, что я сомневался, что такие слова в английском вообще существуют, не то что имеют ещё и внятное значение, и сам Ди не реже, чем каждые пару минут переспрашивал, уточнял, как пишется то или иное слово. Обычно Бек терпеливо повторял, но иногда и коротко чертыхался сквозь зубы, причём уже с американскими словечками позабористей. Нахватался, понятное дело.       И атмосфера в доме сгущалась какая-то уютная, пропахшая чаем и свежим печеньем, которое купил Дэниел, такая, о которой я всегда… мечтал ли? Даже не та, тёплая, но чересчур сладкая, с ноткой похоти, когда я остаюсь наедине с любимым. А вроде той, что получается у обыкновенных семей. Жена, выводок детишек, друзья… не, ну друзья у меня уже есть.       Кажется, я сам не заметил, как широко и искренне улыбнулся. Зато на это обратил внимание птенчик. Сначала бросил пару быстрых взглядов, а потом неожиданно изменился в лице, почти с ненавистью швырнул телефон на столик и ушёл в спальню.       Судя по всему, необычность произошедшего не укрылась не только от меня — Ди вопросительно посмотрел, а Бек бросил немного раздражённо:       — Не знаю, что это было, но на твоём месте я бы разобрался.       Мне и самому пришла в голову эта мысль. Птенчик ещё далёк от психического здоровья, мало ли что ему в голову взбрело.       Сидит на краю кровати, сцепив пальцы в замок, старается сдержать то ли страх, то ли злость. И дотронуться до плеча не даёт:       — Отойди от меня.       Спокойно и зло. Опасно.       — Ну что случилось? — сажусь рядом с ним, но на некотором расстоянии. — Что я опять натворил?       — Хочешь знать, что ты натворил? — птенчик взмётывает на меня колкий взгляд. — Правда не знаешь?       Киваю сразу же, потому что успел перебрать все свои грехи за последние дня два, и даже то, что и мелкими неприятностями не считается, но ответа не было.       — То есть это не ты сейчас лыбился во всю пасть своему бывшему, да ещё и Беку, которого, кстати, тоже трахал!       Я не успеваю никак оправдаться, любимый почти кричит:       — Может, не бывшему, а? А твоему любимому клиенту?       Видимо, по моему лицу можно всё прочитать, потому что птенчик теперь чуть не насмешлив:       — О, ты думал, что не признаешься, и всё будет в порядке? Да мне уже каждая шавка в городе об этом гавкнула. Думаешь, родители не знали? Или твои же дружки? Кстати, уговаривали меня не лезть в отношения с тобой. У тебя бы никогда смелости не хватило.       — Я… я не хотел потерять тебя, — чудо, но хоть какие-то слова у меня находятся.       Любимый истерически усмехается:       — И поэтому ты продолжал трахать всё, что имеет мужской пол, за деньги и без? Меня насиловал, по вене двигал? Всё перечислить?       На это мне уже нечего ответить, да и какие у меня могут быть оправдания, кроме того, что я подонок, ублюдок и мразь, и на самом деле меня интересовал только я сам?       — Наверное, ты хочешь знать, что я тут делаю, если давно имею возможность поправлять тобой же и угробленное здоровье в каком-нибудь фешенебельном пансионате? — птенчик говорит надрывно, кажется, храбрясь, и почти выдавливая из себя слова.       Но у него получается, а у меня — снова нет. Только киваю, чувствуя, как пульс ухает в висках — нервничаю.       — Да потому что… — запинается, — потому что я люблю тебя! И мне без тебя так плохо, что ничего не действует!       — А ты… хотел бы от меня избавиться? — спрашиваю через силу, предательски дрогнувшим голосом и очень тихо. — Может быть, будет лучше… если я сам уйду? Уеду там…       Я к этому совершенно не готов, слова растворяются в воздухе раньше, чем мысль оформляется. Бросает в холод, но одновременно я взмокаю, ладони как будто покалывает током. Я так не волновался даже на первом свидании. Даже с первым клиентом. Потому что сейчас это касается не только «меня», а едва живого и тонкого «нас».       Но птенчик мотает головой, глядя в пол, и говорит уже тише и намного глуше, запас истеричной смелости иссяк:       — Каждый день я не знаю, чего ждать. Каждый день мне хоть кто-нибудь повторит, что мы не пара. Я устал. Я боюсь. И я не знаю, что делать. Я сдаюсь. Всё.       Не похоже, что он вот-вот заплачет, и это, наверное, хуже. Говорят, что после слов становится легче, а любимый не выпускает все эмоции дальше зрачков и плотно сжатых сухих губ. И я хочу до них дотронуться, но боюсь спугнуть его, как настоящую птичку.       И осторожно трогаю лишь пластырь на его носу, кончиками пальцев, боясь навредить, и то только потому, что хочу хоть как-то вывернуть разговор:       — А зачем ты в драку лез, если всё уже… знал, правильно?       — Правильно, — кивает птенчик. — Я с того самого момента знаю, как мне Чарльз твоё фото показал. Но никто не смеет оскорблять тебя. Никто.       Поднимает голову, смотрит прямо мне в глаза. Злой. Решительный.       И я понимаю, что на самом деле это не я его пытался защищать. Это он, маленький, тщедушный и хрупкий, на самом деле защищал меня. Ото всех, даже от самых близких людей. Берёг. Старался исправить свои, и забыть, замолчать мои ошибки. И он справился. Победил всех, даже собственный здравый смысл.        — Но если ты знал… почему не сказал? Не запретил?        — А что бы я предложил тебе? — почти злится. — Сказал, что куплю лекарства твоей матери на деньги моего отца? Что? И ты был бы согласен?!        Почти что уперекает меня. И это как боль, или даже как вина. Как будто он сомневается, как будто сделал недостаточно. И он прав. Это не привело бы ни к чему, кроме скандала. Но держать такую обиду, такое отравляющее знание в себе… сколько же на это надо сил!       И что мне остаётся, кроме как просто обнять его, притянуть к себе, замереть и сидеть так, пока он не говорит в самое ухо почти, немного насмешливо:       — Может, уже поцелуешь меня и пообещаешь, что больше так не будешь?       — А я ничего и не делал, — отстранившись от любимого, я не спешу его целовать. — Я улыбался не им, себе. Понимаешь, я вдруг понял, что у нас в доме очень уютно.       Птенчик смотрит немного скептически, но наконец смягчается:       — Тогда скажи хотя бы, что ты меня любишь.       — Я люблю тебя, — слушаюсь.       — Надеюсь, хотя бы в этом ты не врёшь, — выдыхает как-то отстранённо.       — Я не знаю, как это доказать, — винюсь.       — О, пожалуйста, не надо, — птенчик почти копирует Бекову интонацию, которую он применяет для нравоучений, — а то всё станет только хуже.       — Но… как-то же мне нужно заслужить твоё доверие, оправдаться. Может, я с Беком лучше никуда не поеду? Побудем вдвоём?       — Лучше поехать. Для него это очень важно, поверь. И не надо моё доверие заслуживать — анализы на СПИД у меня отрицательные, — беспечно заявляет любимый.       В его непостижимом логически уме это как-то укладывается. Но, однако, как же низко я валяюсь, если то, что я его хотя бы не заразил — это уже считается достоинством, пусть и почти в шутку? И как же долго пришлось спускаться за мной птенчику, оскальзываясь в грязи, падая, чтобы вот так, как сейчас, поцеловать меня? И во имя чего? Болезненной любви, что не приносит ему ничего, кроме очередных проблем?       Целую в ответ, нежно, осторожно, чтобы он не подумал, что я хочу как-то опошлить момент, свести всё к сексу, но он первый прерывает поцелуй, и спрашивает озабоченно:       — Ты не заболел? Дрожишь.       — Нет, нормально всё, я просто…       — Выйди покури, что ли, — предлагает дельную идею любимый.       — Да, наверное… Вернёмся, давай?       — Ну да, не очень удобно, что мы бросили гостей.       — Да какие они гости, — отмахиваюсь. — Скоро пропишутся уже.       — Я против, — категорично заявляет птенчик.       — Ревнуешь?       — Да.       Честно и просто. И это так восторженно-мило, что хочется затискать этого героя-защитника, ревнивца-упрямца. А почему бы и нет? Подхватываю его с кровати, едва не поднимаю в воздух и прижимаю к себе, не переставая поглаживать, ощупывать, и даже почёсывать. И в этот момент сам себе верю:       — Я — только твой.       — Пф-ф, велика награда, — птенчик высвобождается и приглаживает растрепавшиеся волосы. — Пока я не отвернусь.       Подавляю вздох. Ничего не улажено и не решено, и вряд ли в обозримом будущем что-то поменяется — слишком красочен у меня «послужной список». Но хотя бы ссора съехала с сиюминутных решений в обычное состояние «холодного перемирия», а от того, что не нужно больше ничего скрывать, как-то даже и легче.       Я-то, дурак наивный, гадал и прикидывал, кому из нас будет хуже, когда истина откроется, а оказалось, что тайны и не было. И я не сомневаюсь, что Бек не раз прохохотался с меня, ещё и с птенчиком обсудил. А теперь у меня накопились к нему темы для разговоров, и масса.       Парни прервались, когда мы вышли к ним, и вопросительно смотрят. Показываю им жестом, что собираюсь покурить, Ди тут же снимает ноутбук с колен, а вот Бек отказывается. Странно, но его дело. Может, ему не терпится выведать у птенчика, в чём была проблема, и что мы нарешали.       — Бросать не будем? — растворив окно на кухне и затянувшись, тихо спрашивает меня Дэниел.       — Сами говорили, святой отец, что люди мы жалкие, и стараемся просто выжить, — чуть улыбаюсь.       Ди отвечает улыбкой на улыбку и поясняет:       — Я не думаю, что теперь они мне жизненно необходимы. Кажется, я близок к святому смирению.       Говорит тихо, так, что в проходной комнате ничего не будет слышно, кроме невнятного бормотания. И правильно делает, и за это я ему благодарен — только любовного треугольника и ещё одной ссоры мне не хватало!       — Ты такими темпами не уйди в Плюскарден (1).       — Я не до такой степени развратник, чтобы сожительствовать с сотней мужчин!       — Ну, пусть половина приходит по чётным, половина — по нечётным. В нечётные бери тех, кто посимпатичнее.       — Это ещё почему? — подыгрывая, Ди действительно заинтересовался.       — А нечётных дней в году больше!       Дэниел искренне хмыкает, затягивается, вдруг вновь становится задумчиво-серьёзным, а потом выдаёт:       — Мне на самом деле помогло наблюдать за вами.       — Но как ты вообще пришёл к такому выводу? Обычно наоборот, с глаз долой…       Зря я это спросил, потому что лицо Ди вдруг приобретает какое-то немного хищное выражение, и он охотно объясняет:       — А я сначала хотел получить противоположный эффект. Думал, что пропитаюсь ненавистью, тогда и духу хватит всё выложить и разрушить. А что получилось? Человек, которого я люблю, с другим у меня на виду, а я настолько спокоен, что даже курить бросить собираюсь. Как будто это… правильно?       — Да, Ди, это — правильно, — похлопываю я Дэниела по плечу, но он даже не вздрагивает, а я сам себе хочу верить. — И ничего бы ты не разрушил, всё и так было известно.       О том, что всё было известно всем, кроме нас двоих до этого часа, я тактично умолчал. И о своих сомнениях в искренности того, что Дэниел сейчас говорит — тоже. Не мешать же его самоубеждению!       — Может, тогда высшие силы и вправду есть, и не только наблюдают, но и подсказывают? — почти серьёзно отзывается Ди.       — Вот в монастыре тебе и расскажут.       — Да что ты меня всё время прогоняешь? А, это ты так намекаешь, что неплохо бы вам подкрепить примирение? Тогда я Бекверди к себе позову.       — Стоять, — перехватываю я за плечо рванувшегося было Дэниела. — Может, я просто шутил. Хотя ты подумай, священник из тебя вышел потрясный, а обет безбрачия не будет проблемой. Никаких уходить, вы гости, значит, гостите. И я не собираюсь объяснять пьяным братцам, куда вы делись.       — А что, они могут сюда прийти?       Припомнив, сколько всегда пил Чар, сколько при мне в барах высадил Эрик, и сколько нам оставалось до дебоша с погромом, убеждённо киваю:       — Ещё как могут.       — Тогда мы их взашей вытолкаем, потому что у нас тут и так будет ревизия, — Бек явно слышал все последние реплики и заглядывает в кухню: — Банши приехала, с Миркой. Быстро поглотали бычки и играете приличных людей!       Сразу понятно, что это сестра птенчика. Она и банши, и келпи, и сам Сатана в одном флаконе. Своевременное предупреждение позволяет нам окурки, конечно, не поглотать, но погасить, и пепельницу вытряхнуть, и даже пристойно умыться-расчесаться, так что мы получаем скупое одобрение:       — Вот, хотя бы тут всё нормально, но могли бы, черти, и разъяснить мне положение дел, чтобы я те пьяные рыла не видела!       Непривычно сдержана на выражения, но это оттого, что Самира рядом, показывает брату просто ворох каких-то игрушек — явно бабушки накупили. Бек улыбается, осторожно беря то одну, то другую, и ребёнок его не торопит, как будто полностью осознаёт, как полукровке ещё трудно.       Однако быстро же Чар с Эриком успели нализаться. Стажированные алкаши, видят цель, не видят преград.       — Они так мирятся и обсуждают философские проблемы, — охотно поясняет птенчик сестре. — Ты чай будешь?       — Конечно буду, и чай, и то вкусное, что у вас на весь дом пахнет.       — С лошади-то слезь, высоковата, (2) — бурчу.       — Что сказал? — взвивается мегерой.       — Сказал, что проходи, угощайся, конечно же, — делаю вежливый жест.       — И оставайся ночевать, — лучезарно улыбается Бек, вот так запросто пригласив в чужой дом, в котором уже и так было тесновато.       — Это ещё зачем? — интересуется сестра птенчика, оглянувшись на него, но тщетно — тот тоже не понимает.       Зато Бек весьма охотно делится причиной радушия, так же улыбаясь, и ни разу не сбившись с вежливо-гостеприимного тона:       — А это чтобы ты не вернулась, и не крутанула своей, без сомнения, достойной всяческих восторгов задницей перед Чарльзом. Потому что я тебе глаза выцарапаю, сука, а они тебе, наверное, нужны ещё?       Мы все замираем, как побережье перед штормом. Но ничего не происходит, совсем. Сестра птенчика звякает расписанным ногтем о кружку с остывшим чаем, который ещё не отпит, поднося к губам, и сглатывает напиток вместе с обидой. Справедливо. А Бек не позволяет себе и тени превосходства, садится на ковёр, чтобы поиграть с Самирой.       Выдыхаю, опускаюсь на стул, отстранённо наблюдаю за тем, как любимый суетится, меняя и добавляя чайные кружки, и дожидаюсь, пока он приобнимает меня и тихо шепчет:       — Иди отдохни, я потом присоединюсь.       Я знаю, что это уловка, что он засидится с гостями до позднего вечера, а то и правда оставит их всех ночевать, разместив непонятно где, но можно не сомневаться, что с комфортом, и не составит мне компанию не только для расслабляющего лёгкого секса и нежностей, но и для сна. И я его уж точно не дождусь, отключусь сразу, как голова подушки коснётся. И всё равно я принимаю правила игры, всё равно чуть трогаю его губы своими:       — Хорошо, буду ждать тебя.