Белая бабочка (White butterfly)

Ая лениво и томно просыпался, лёжа на мягкой подушке. Ему было тепло, он был защищён и впервые со дня смерти родителей чувствовал себя в безопасности. Напротив, положив подбородок на руки, сидел Кроуфорд с видом самодовольного удовлетворения на лице. Он казался хищником. Онмёдзи снял свой хаори и укрыл им Фудзимию, как одеялом. Ая с хрустом потянулся, между ногами было немного больно – какая-то тяжесть. Но эта боль была приятной, и с ней легко могла справиться обычная горячая ванна. Его обнажённая кожа пылала, несмотря на покрывавший её остывший пот. Фудзимия чувствовал себя открытым, но в то же время странно защищённым. – Я долго спал? – спросил он, голос его сел и дрожал. – Нет, – тихо ответил Кроуфорд, – не прошло и часа. Тебе, кажется, было необходимо поспать. Я не сделал тебе больно? – Нет, хозяин, – тихо сказал Ая, натягивая хаори, чтобы прикрыть наготу, – вы не сделали мне больно. – Ты знаешь, что я не собирался ложиться с тобой, но перед таким искушением устоять не смог. Фудзимия ответил ему холодным ясным взглядом: – Мы всего лишь люди. – Затем добавил, – я хорошо исполнил свой долг? – Во имя всех богов, Ая, – произнёс онмёдзи, отбрасывая полено, которым он поигрывал, и оно упало с громким стуком. – Не спрашивай, исполнил ли ты свой долг, цени то, что было. Соитие по взаимному согласию приносит удовольствие. Я беспокоился, что мог сделать тебе больно, потому что ты не сказал бы мне об этом. – Да, хозяин, – сказал Фудзимия, вставая, и скривившись от жгучей боли между ног, которая говорила о плохой смазке. – Я наслаждался этим, хозяин, и вы не сделали мне больно. Кроуфорд нахмурился. – Иди, искупайся, – сказал он, – затем проведи вечер по своему усмотрению. Жди меня ночью, и я покажу тебе ещё удовольствия плоти. Можешь даже сказать Фудзи, что я взял тебя, и что ты хороший маленький наложник. Всё поведение Аи и то, как он поплотнее запахнул на груди хаори, говорило о том, что мальчик замыкается в себе. Он чувствовал, как из складки между ягодицами по задней стороне бедра стекает прохладная сперма. – Да, хозяин, – ответил Фудзимия. – Если ты так полон решимости исполнить свой долг, Ая, тогда пойди к Рукии и попроси у неё лавандовый бальзам, попроси у неё и янтарный браслет, а у сестриц попроси сиреневого масла для ванны. Я хочу, чтобы ты ждал меня, благоухая. Жди меня в полночь. Я скажу Баба, чтобы тебя завтра не беспокоили, потому что этой ночью спать тебе не придётся. Если желаешь отдохнуть, отдохни до того, как придёшь ко мне. Раз уж ты преисполнен решимости исполнить свой долг, то я с радость позволю тебе исполнять его столько, сколько я захочу. – Я не угодил вам, хозяин? – спросил Фудзимия. В этот момент он выглядел очень юным и уязвимым. – О нет, Ая, – голос Кроуфорда был полон сарказма, – ты очень хорошо угодил мне, и угодишь ещё больше. Я научу тебя, как угождать мне, раз таково твоё желание. Я хотел бы компаньона, но, очевидно, Ая, ты предпочитаешь быть моим наложником. Приготовь себя для моего удовольствия, но, по крайней мере, скажи, если я в пылу страсти причиню тебе боль. Рукия красила ногти на ногах. Она восседала на обложенной подушками скамье, растопырив пальцы на ноге, а одна из сестриц красила ей ногти мягкой краской. Вторая втирала ей в кожу головы надушенное масло. Рукия прямо-таки мурлыкала. Фудзимия пришёл к ней сразу перед тем, как пойти в купальню. На нём были свободно подпоясанные хакама, и хотя нижняя рубашка была его собственной, он так и не снял кроуфордовский хаори. – Ты желал видеть меня, – мягко сказала Рукия, откидываясь всё дальше назад от того, что одна из сестриц массировала её голову. – Мой хозяин велел мне принести ему кое-что. Он желает, чтобы у меня было сиреневое масло для ванны, янтарный ножной браслет и лавандовый бальзам. Рукия приподняла бровь, сверкнула большими тёмными глазами, а затем улыбнулась. – Фарфарелло, принеси мальчику то, что он просит. Кажется, у его хозяина на него виды. – В её голосе зазвучало веселье. Фарфарелло потянул носом воздух. – Пахнет так, будто его хозяин уже имел на него виды. – Он засмеялся, и звук его смеха внушал ужас, затем открыл маленький тансу и вынул несколько бутылок, которые поставил в шкатулку для Аи. Потом из отдельного сундука он взял тяжёлый серебряный браслет, который зазвенел в его руках. – Дай мне ногу, мальчик, – сказал Фарфарелло. Рукия только снисходительно улыбнулась капризам своего эрифуру. – И я надену это на тебя. Он встал перед Фудзимией на колени и схватил его за щиколотку, приподнял Ае ногу, а затем защёлкнул на ней браслет. Браслет звенел при малейшем движении. Фарфарелло улыбнулся и потянулся к Фудзимии, чтобы совершенно по-животному его обнюхать. Руки эрифуру крепко держали мальчика. – Есть только один способ снять такой рабский браслет, – тихо прорычал Фарфарелло, – это отрубить ногу. – И рассмеялся. – Мой хозяин не любит, когда ко мне прикасаются другие, – сказал Ая, но не так твёрдо, как ему хотелось бы, – он накажет нас обоих, если узнает, что ты прикасался ко мне. – Когда он это сказал, его голос стал увереннее, ведь Фудзимия знал, что это правда. Кроуфорд накажет их обоих – Аю только высекут, но Фарфарелло мог лишиться руки. – Я принадлежу только моему хозяину, а теперь убери от меня руки. Рукия засмеялась. – Погляди-ка, эрифуру, у него выдержка и высокомерие настоящей куртизанки, должно быть мы хорошо его обучили. – Она повернулась, приподнявшись на локте, и поглядела на него. – Пожалуй, тебе следует передать моему дражайшему супругу, что я навещу его этой ночью. – Как пожелаете, госпожа. Я только выполняю приказание хозяина, – с поклоном ответил Фудзимия, – а теперь, с вашего позволения, я должен искупаться. Рукия засмеялась. – Пожалуй, тебе следует сказать моему супругу, что я желаю, чтобы во время моего визита к нам присоединился и ты. Ая остолбенел, но взял себя в руки. Его вид был спокоен. – Если мой хозяин пожелает этого, то я исполню свой долг. А сейчас я иду в купальню, – ответил он, отворачиваясь, чтобы уйти. – Ая, – окликнула его Рукия, – мой муж меня не интересует. По крайней мере, пока. – Как пожелаете, госпожа, – ответил Фудзимия, не оборачиваясь. – Я передам хозяину ваше желание. Таков мой долг. Перед тем, как развязать кимоно и ступить в воду, Ая добавил в ванну масла. Запах был приятным, а вода была горяча настолько, насколько можно было терпеть. От воды кожа стала ярко-розовой, но вдруг дверь отворилась, и Фудзимии пришлось отказаться от удовольствия медленно скользнуть в воду ради быстро погружения. – Хозяин Ая, – сказал от дверей Наоэ, – хозяин попросил меня составить тебе компанию, а Баба сказала, что горячая вода полезна для моей груди. Я обучен помогать нашему хозяину при купании и … – Всё хорошо, Наоэ, – ответил Фудзимия. – Я уверен, Баба знает, что делает. Я не против, если ты примешь ванну со мной. Я привык принимать ванну с Сано, и Баба для меня настолько же мать, как и для тебя. – Она тоже заставляла тебя таскаться повсюду, одетым как синоби? – пожаловался Наоэ, развязывая одежду. – И вонять как жареный гусь из-за этой мази на груди? – Да, – сказал Ая, – всё это и другие приятные вещи. У меня были кривые колени. Её лечение помогло. Она добрая женщина, сильная, властная, добрая женщина. Когда было совсем страшно, я обычно прятался в тех же шкафах для футонов, что и ты. Я испытываю к ней в равной степени страх и любовь. – Он подобрался в ванне. – Когда я сбегал от неё, она всегда меня ловила, – сказал Ая и зашипел, когда вокруг него сомкнулась горячая вода. – Я думал, что когда-нибудь она оторвёт мне ухо. Сменить тебе мазь? – Фудзимия улыбнулся, но Наоэ не ответил ему улыбкой. – Сиди, – сказал он. – Так легче. Это лучшее средство против боли. Хотя мальчику не могло быть больше десяти лет, в этот момент он казался очень старым. Худой и дерзкий, как и свойственно юности, он казался персиком, сорванным с ветки, но в то же время очень старым и очень измученным. В нём было что-то почти невинное, где-то глубоко внутри, и Ая знал, что этот мальчишка был на службе у Кроуфорда с тех самых пор, когда был ещё очень мал, и что, хотя онмёдзи и относился к нему как к собственному сыну, он был всего лишь слугой. И он всегда служил самым главным интересам своего хозяина. Ая разрывался между желанием защитить мальчика и согласием с его волей, между тем, чтобы уступить распоряжениям, которые получил Наоэ, и тем, чтобы встать между ним и всеми желающими и дать ему шанс на нормальное детство. – Наоэ, – спросил он, – каким влиянием может пользоваться наложник? Тот задумался на минуту. – У императора два наложника, и он почитает их и их советы. Но я сомневаюсь, что наш хозяин окажет тебе такой же почёт. Мне говорили, что по большому счёту ты в постели бревно. – Выражение лица мальчика было совершенно спокойным, как будто за всю свою жизнь у него не было никаких эмоций, и поэтому теперь он испытывал вселенское спокойствие. Очень взрослые слова произносились ребёнком с личиком, своим совершенством напоминавшим фарфор. Словно на куклу наложили чары, и теперь она извергает брань. – Ты слишком застенчивый, поэтому просто лежишь под хозяином как холодная мокрая рыба. Я видел манэки нэко, в которых было больше жизни. – Он засмеялся, и это был очень взрослый смех. – Ну, по крайней мере, хозяин желает обучить тебя тому, что ему нравится. – Это непристойно, когда тебя наставляет в подобном мальчик, такой невинный на вид мальчик. – Он хочет, чтобы ты соблазнил Мамору-оюдзо, – ответил Фудзимия. – А почему бы и нет? Я должен затащить его в постель, несмотря на то, что он пока не интересуется такими вещами. Я служил моему хозяину, я служил моему императору. Ты можешь сказать то же самое о себе? А теперь повернись, я помою тебе голову.