My "sweet " pain
Вону собирается встать с кровати в тысячный раз, но эта паршивая боль в ключице буквально парализует его, заставляя корчиться и упасть обратно на подушку. В голове звенит, а тело прошибает током. Вону прогибается в спине, сжимая в руках влажную и уже, наверное, мятую простынь. Теперь-то Вону готов умереть по-настоящему. Боль просто адская, такая, будто на коже выжигают тысячи узоров с миллионами мелких и очень важных деталей. Боль от татуировки, которую Вону сделал на спор с Сынчолем , да ещё и по пьяной башке, ни в какое сравнение не идёт. Даже если эта татуировка на самой что ни на есть заднице, даже тогда это не было так мучительно. Но Вону ясно помнил, как несколько дней не мог сидеть, а Сынчоль смеялся над каждым его шагом. Теперь же Вону не смешно. Эта боль гораздо более яркая и сильная, аж искры из глаз сыплются. Она более интенсивная и жгучая. Мерзкая и противная, хочется оторвать зудящие участки и залить уксусом, чтобы выжечь всё это дерьмо или подохнуть от болевого шока. Вону, едва боль становится хоть немного более терпимой, встаёт с кровати и идёт в ванную, чтобы хотя бы постараться привести себя в порядок после вчерашнего дня рождения какого-то левого чувака с универа, которого он вчера в первый раз и видел. На учёбу не хочется, но преподаватель физкультуры не будет рад ещё одному пропуску, а Сынчоль кастрирует Вону, молча и без анестезии. Вону решает никогда больше не пить по средам. Зеркало отражает в себе обычного среднестатистического корейского парня двадцати лет. Такой же как все: копна слишком длинных чёрных волос, иногда почти полностью закрывающая карие глаза. Джису говорит, что разные веки – особая изюминка Вону, которая делает его более заметным и более очаровательным. Вону не понимает, чем придурковатый Сокмин заслужил такого парня, хотя знает, что у Джису тоже есть скелеты в шкафу, и они вполне могут быть хуже, чем мастурбация на женские фотографии, пока этого не видит твоя вторая половинка. Вону думает, что Джису из тех людей, которые помогают тебе, когда ты их об этом не просишь. Но вместе с тем, Джису - тот парень, который выебет из тебя всё дерьмо, если ты тронешь того, кто ему дорог. И Вону ни капли не преувеличивает, потому что всё еще пытается забыть, как один из тех парней, которых он не знает лично, но которые постоянно с ним здороваются, пытался оттащить Джису от парня, решившего, что ему всё можно. Сокмин получил удар под дых, а тот парень едва ли унёс ноги, получив вслед довольно много нехороших комментариев. И он ещё легко отделался. Клянусь, если бы не Хоши, тот парниша, наверняка, получил бы разрыв прямой кишки. Джису может. Вону знает. Вону всегда завидовал Сынчолю : их с Джонханом отношения выглядели такими эстетичными, правильными, красивыми, идеальными. Даже когда они ругались, это всё равно выглядело так, как у Вону никогда ни с кем не было и не будет. Вону завидовал Сынчолю, когда тот впервые показал ему красивое «Джонхан» на своём запястье, обрамлённое тогда ещё мелкими ярко-красными сердечками. На сегодняшний день метка занимает почти половину руки Сынчоля: сердечки разрослись в несколько раз, да и надпись стала куда более красивой и густой. Цвет стал намного более ярким и режущим глаза. Вону говорит, что красный, возможно, означает страстную и сильную любовь. Сынчоль издаёт громкое «Пф». Вону говорит, что сердца вокруг имени Хана растут со скоростью растущего бамбука вместе с той любовью, что разгорается в их сердцах. Сынчоль простит не нести чушь, но вместе с тем смущённо улыбается. Вону пожимает плечами и решает не влезать в это. Вону всегда завидовал Сокмину. Он не помнит, когда точно они начали общаться, но точно знает, что они с Джису тогда уже были вместе. Сокмин с самой счастливой и одновременно дурацкой улыбкой на лице рассказывал, как в одно чудесное утро обнаружил на левой стороне своих ребёр бледно-оранжевое «Джису» на таком же бледном, но грязно-зелёном, будто мёртвом уже несколько лет, кленовом листе. Сокмин не понимал, что это значит и даже думал, что, возможно, его судьба откуда-то из Канады, но у этих двоих знакомство не могло пройти нормально просто потому, что это же Сокмин, мать его. Отбросив тогда эту идею, Ли думал, что ещё это может значить, но так ни к чему и не пришёл. Через пару недель этих двоих свёл кленовый листок, упавший прямо на глаза Сокмину, запутавшемуся в своих же ногах. И шнурках, которые он еще дома забыл завязать. Сокмин смеялся, когда рассказывал, а Джису недовольно закатывал глаза, потому что «этот грёбаный хер пролил на меня мой же кофе». Вону улыбается, искренне и от души, а Сокмин пытается сохранить хоть каплю собственного достоинства, возражая и активно жестикулируя, потому что «это всё твой герберий. Ботаник херов». Джису снова закатывает глаза: «гербарий, умник ты мой». Оба смягчаются, смотря друг другу прямо в глаза, и Вону ловит себя на том, что хотел бы также. Но, возможно, он слишком одиночка для всего этого. Вону едва ли не разбивает зеркало в ванной бутылкой шампуни, опуская взгляд на зудящую левую ключицу и замечая кучу мелких летучих мышей. Кажется, у него всё будет не так романтично. Летучие мыши ужасно болят, скрытые под длинным воротом водолазки, и Вону чертыхается, потому что это блять единственное, что было чистым и что не нужно было гладить, а он и так чертовски опаздывал. На улице ужасно жарко, метка чешется и зудит, а Вону чувствует себя придурком в этой самой водолазке среди кучи народа в футболках. Вону ждёт, что имя появится ближе к обеду, но этого не происходит. Он оттягивает ворот каждые две минуты, и Сынчолю это кажется подозрительным. «Жри ты уже блять», практически орёт старший, ударяя Вону по руке, которая в очередной раз потянулась к несчастному вороту, растянутому уже до размеров их преподавательницы по художественной самодеятельности. Когда с обедом покончено, Вону обнаруживает себя прижатым к стеллажам в подсобке и сжатым в крепких объятиях Джису: «Метка, покажи её». Вону барахтается в руках Джису с силой дохлого карася и ничего не может сделать, потому что хён и вправду слишком сильный для хилого Чона. Джису психует и с силой полностью стягивает водолазку Вону. Замечая на ключице летучих мышей, старший зажимает рот ладонью, жалобно смотря Вону прямо в глаза. Это не сулит ничего хорошего. «Не вздумай влюбляться в него, никогда. Я серьёзно», шепчет Джису и по-отечески целует Вону в лоб, а затем касается губами зудящей метки. Плечо мгновенно остывает и почти перестаёт болеть. Вону кажется, что Джису знает больше, чем он сам. Джису всегда прав, и это то, что пугает больше всего.
