Цыганенок

О, как хочется иногда из бездарно-возвышенного, беспросветного человеческого словоговорения в кажущееся безмолвие природы, в каторжное беззвучие долгого, упорного труда, в бессловесность крепкого сна, истинной музыки и немеющего от полноты души тихого сердечного прикосновения! Б. Пастернак «Доктор Живаго» *песня к главе: Мельница — Травушка

Внезапность случившейся сцены до того оглушила Афанасия, что ближайшие пару дней он не выходил из своего вершенского дома. Разрыв с Бестужевым произошел настолько резко, как ни в одном из многочисленных сценариев, что Лавров безустанно изобретал во всю последнюю неделю. Из Садкова не было ни писем, ни новостей, и только Аннушка прислала краткое, но емкое послание: «Ты былъ вправѣ такъ поступить. Храни васъ обоихъ Господь и дай мнѣ силъ разбить любовь къ вамъ обоимъ надвое». Решив не волновать едва-едва установившиеся воды, Афанасий заключил, что приемлемее всего, по крайней мере, первое время, будет игнорировать Садково и его теперь уже весьма многочисленных обитателей. Меж тем миновал июнь, наступило время покоса, и деревни по всей округе опустели. Собрав свои пожитки, захватив наточенные косы и прочий инструмент, крестьяне, кто пеший, кто верхом, отправились в луга, распростертые вокруг реки, и повсюду среди цветов и зелени за какой-нибудь день выросли, точно грибы, времянки из теса и драни, и сотни мужских и женских голосов заполонили речную низину, где еще недавно царила певучая легкая тишина. Косьба начиналась чуть свет. Все без разбора мужики — и с Вершей, и с Рябиновки, и стар, и млад — засучив рукава, становились рядами и с первым взмахом блестящих на солнце кос запевали дюжую песню, сперва вдвоем, затем вчетвером, ввосьмером, и вот уже каждый вступал в полный голос, подхватывали песню бабы, которые шли следом и разбивали граблями траву, и весь этот стройный, спетый хор звучал, переглушая церковные колокола, всей мощью отрадного единения. Косили до позднего вечера, но и тогда не спешили расходиться. Утомившись работой, хотели отдохнуть за разговорами. И вновь луга голосили, но уже не песнями, а громким смехом и ульем сотен бесед. В этот год Гордей Александрович по обыкновению косил с мужиками, и каким бы эксцентричным и неподобающим ни казалось это занятие соседям, от принципов своих граф не отказывался. Каждое утро он приезжал в луга, вставал в ряд, засучивал рукава рубахи и принимался махать косой с тою же силой и сноровкой, что прочие, не сердясь и не жалуясь, и только этим одним, пожалуй, искупал в глазах крестьян все свои грубости и вновь достигал почета и уважения. Афанасий, который ночами почти не спал и каждое утро слышал, как стучат по паркету в сенях тяжелые сапоги брата, не переставал думать о том, что и сам мог бы взять в руки косу. До отъезда в Европу он не раз порывался отправиться на покос, но Гордей лишь смеялся и появляться на лугах юному брату не советовал. Теперь же, по прошествии пяти лет, Афанасий не видел причины отсиживаться дома, когда и дом этот, и вся деревня оказались пусты. К тому же было совершенно непостижимо, что Гордей, который до сих пор не знает по имени кухарку, косит каждый год, а Афанасий, играющий с вершенскими детьми, на косьбе и не показывается. Однако между намерением совершить поступок и самим свершением может пройти немалое время, и, впервые оказавшись на лугах, Афанасий, еще давеча в доме преисполненный решимости, осознал, что так запросто не осмелится взять косу. Все вокруг выглядели спокойными и уверенными и были привыкшими к косьбе настолько, что, наверное, могли бы косить и с закрытыми глазами: мужики шли каждый свой ряд, притом так гладко и аккуратно, что Афанасий непременно употребил бы слово «ювелирно», если б только можно было такое слово применить к крестьянам; бабы и девушки ворошили граблями сено или собирали обед; детишки всех возрастов носились тут же, а заметив любимого барина, немедленно бросились к нему, окружили и заверещали от радости, так что со страху Афанасий не знал, куда и деваться — он надеялся остаться незамеченным, поскольку казался сам себе здесь до нелепости смешным и неуместным, будто ишак на выставке породистых коней, и понимал, что никогда не сможет, подобно Гордею, слиться с теми, для кого косьба была естественной частью жизненного цикла. Но еще большей бедой для Афанасия оказался, разумеется, Трофим, который был здесь же и косил наравне с прочими. В черной рубахе и сбитой к затылку красной фуражке, он мгновенно выделялся среди крестьян, одетых в светлые льняные кафтаны. Пока остальные переговаривались, смеялись или принимались за песни, Трофим оставался серьезен и сдержан, будто и не он вовсе недавно плескался с вершенскими парнями в реке. Он стоял крайним, рядом с Федором, и ни с кем, кроме него, не говорил, да и прочие не особо обращали на него внимание. Насилу отделавшись от детей, Афанасий забрался на коня и шагом поехал вокруг луга с видом, будто осматривает проделанную работу, но на самом деле он попросту не знал, чем себя занять или, лучше, куда себя спрятать. Ему было страшно неловко и отчего-то даже совестно. Он не мог прекратить смотреть на Трофима, потому как не ожидал встретить юношу на покосе, и теперь лихорадочно соединял в голове цыгана-конюха и цыгана-косца, ибо и тот, и другой, конечно, были прекрасны. Трофим казался полностью поглощенным работой. Он отсекал траву резко и собранно, не поворачивая от своего ряда головы, не участвуя в общей песне, нахмурившись, туго сжав губы, но движения его, вопреки четкости, шли вразлад с прочими крестьянами и были слишком неровными. Быть может, сказывалась неопытность, а может, вина лежала на одном только нежелании с кем-либо считаться, но крайний ряд всегда или отставал, или опережал прочие и после косьбы непременно был виден. Но Трофим, казалось, не обращал на это внимания. Дойдя до откоса над рекой, он так же молча и строго нагибался, сгребал в ладонь скошенную траву и, выпрямившись, неторопливо обтирал лезвие косы, даже если другие уже шли на следующий ряд. Только когда нужно было точить, он обращался к Федору. Первым не выдержал кузнец Архип, стоявший на дальнем конце и, по большому счету, никак с Трофимом не пересекавшийся: — Слышь, Трошка, ты там прекрати по-своему закладывать! Гляди, что ты косишь, черт! Это тебе не девок щупать! Все вкривь да вкось! Иди со всеми или, уж коли толку нет, то и косу брось! — А ты там помалкивай! — неожиданно рассердился Федор. — Сам-то небось правильной рукою косишь! — Так ведь и он правильной!­ — откликнулся Архип, на что Федор в негодовании сплюнул и отвернулся. Сам Трофим на придирку никак не отозвался, не повернул и головы, но при следующем взмахе вдруг подбросил косу и, чуть не задев Федора, перекинул ее в левую руку да так и пошел дальше, рассекая траву не справа-налево, как прежде и как все прочие, а по-своему, слева-направо. Афанасий, который наблюдал за ним издали, сразу увидел, что дело пошло быстрее и лучше, и ряд получился приглаженным, ничуть не хуже, чем у других, только гораздо быстрее. Наклонившись в очередной раз, Трофим собрал траву левой рукой и, распрямившись, обтер косу, после чего швырнул инструмент свой на землю и спустился в низину, к реке, так чтобы остальные не могли видеть. Там Трофим присел в одиночестве на песок и вытащил из кармана заранее приготовленную самокрутку и спички. Чиркнув по коробку левой рукой, он закурил и устремил мрачный взгляд по течению, в противоположную сторону от косьбы. Больше всего на свете Афанасий хотел спуститься к нему и быть с ним рядом, но разве теперь Трофим будет ему рад? Как-то исподволь, само собою Афанасий начал постигать, как живет этот ни на кого не похожий мальчик: он был незаконнорожденным ребенком, цыганом и левшой и вырос в маленькой деревне, где каждый знал про другого все, считал себя вправе судить и осуждать и верил, что левая рука от дьявола и пользоваться ей, как правой, грех. И в этот самый момент, глядя на Трофима сверху и понемногу открывая себе причины такой отчаянной силы духа в столь юном существе, Афанасий вспомнил и о главном: Трофиму нравились не только девушки и, если бы хоть кто-то из вершенских стариков о том прознал, юноше пришлось бы пережить сущий ад. Да разве можно хоть один взгляд на него бросать? Разве можно даже мечтать о том, что когда-то они будут вместе? Разве можно подвергать его такому риску? Да и любит ли его Трофим? Да и любил ли? Афанасий развернул коня и на всех парах помчался домой. Чтобы вернуться на луга следующим же утром. Все работники, за исключением одного, пожалуй, Трофима, казались преисполненными радости и свободы, невзирая ни на мозоли, ни на пот, градом катившийся по их загорелым лицам и шеям, и Афанасий искренне недоумевал, отчего настолько монотонное и тяжелое занятие, как косьба, способно делать людей счастливее. Однажды во время завтрака он спросил об этом Гордея. Брат ответил недоуменным и даже насмешливым взглядом, как обыкновенно делал, когда малолетний Афанасий принимался докучать вопросами, и сказал коротко и отвесно: «Физический труд, Афонюшка, облагораживает». Под впечатлением этой незатейливой истины, вдохновленный Гордеем, который исправно вставал в один ряд с крестьянами и шел вперед с молодецкой удалью, а также от наблюдения за Трофимом и его упрямой косьбой с левой руки вопреки безустанным замечаниям мужиков и их презрительным едкостям, Афанасий все же решился выйти на покос. Разумеется, чуда не произошло, и косил он так ужасно, как и предполагал, но отчего-то и брат, и крестьяне не переставали его подбадривать и учить, будто ребенка, правильным взмахам. Поначалу смущенный и пристыженный собственной нелепостью, Афанасий вскоре начал чувствовать совсем иное: единение с окружавшими его людьми, а оттого — спокойствие. Он был в коллективе, и пусть коллектив этот не соответствовал его графскому положению, чувство локтя поддерживало и защищало. Тяжелая работа и ломота в мышцах отвлекали Афанасия от угрызений совести; он чувствовал, будто душевные его терзания выходят через кожу вместе с потом, текут по телу ручьями и оттого становятся слабее, уже не мучат его так, как раньше, и не довлеют над разумом. Стоя меж косцами, подхваченный их песней, он будто растворялся в едином крестьянском организме и, становясь его частью, спускался из области своих аморфных переживаний в материальную плоскость насущного. В конце дня он валился на постель как убитый и засыпал глубоким благословенным сном, который, казалось, давным-давно его покинул, а поутру, отправляясь с братом на луга, чувствовал себя отдохнувшим, полным сил и даже немного счастливым. На косьбе он, как и прочие, проводил весь день до самой темноты; вместе с крестьянами обедал и ужинал, благодарно принимал из рук смущенных девушек кашу, хлеб и квас, а после, во время отдыха, рассказывал детям сказки разных народов, которые отчего-то до сих пор помнил из собственного детства, или же попросту придумывал истории о пронырливых пахарях или благородных принцах, и ребятня слушала его с жадностью, прерывая рассказы бесконечными вопросами, на которые Афанасий, как хороший сказочник, тут же изобретал убедительные ответы. В те минуты его изредка посещала мысль о том, что он мог бы писать детские книжки. И уже поздно вечером отправлялся он вслед за Гордеем домой, попрощавшись с улыбавшимися ему крестьянами, многие из которых не возвращались в деревню даже по воскресеньям. Но несмотря на такие метаморфозы и новые события своей жизни, Афанасий не мог не чувствовать присутствия Трофима. Его образ, видимый или лишь мыслимый, никогда не покидал Лаврова. Пока все как один крутились вокруг барина на косьбе и направляли его дружескими советами, Трофим избегал даже взгляд поднимать на Афанасия, и пренебрежение его как к Лаврову, так и к вершенским крестьянам было до того явным, что оставаться незамеченным не могло. Даже когда все прочие отправлялись на отдых, Трофим продолжал косить и переставал, только если кто-то из девушек приносил ему крынку с водой. Обедал он также отдельно, сидя вместе с матерью несколько в стороне от общего собрания, но даже и тогда народ нет-нет да и бросал в их сторону недовольные взгляды. В такие минуты Афанасию кусок не лез в горло и лишь усилием воли заставлял он себя оставаться на месте, изображая приветливость. Мать Трофима звали Варварой, и, впервые увидав ее на покосе, Афанасий тут же понял, отчего не встречал ее раньше и не захаживал в один только ее дом. Варвара была так же прекрасна и величава, как неприступна и холодна. Несмотря на взрослого сына, она была почти юной, и Афанасий боялся думать, исполнилось ли ей хоть шестнадцать, когда ее соблазнил цыган. Внешность ее была совершенно славянской: длинный стан был тонок и изящен, темная коса, перехваченная понизу лентой, спускалась по певучей спине до самой талии, а белизна кожи и красота лица были почти дерзкими и затмевали многих молодых девушек. Продолговатые глаза горели синим пламенем в обрамлении угольно-черного пепла ресниц, тонкие брови разлетались прямыми линиями, отчеркнув гладкий высокий лоб, а губы, яркие и полные, всегда были напряжены, будто Варвара боролась с нечаянными улыбками, и оттого иногда казалось, что она дует губы, как капризный ребенок. Меж тем капризу в ней не было нисколько. Она трудилась не покладая рук, разгребала вилами траву, собирала обед, и, в отличие от других женщин, которые беспрестанно охали и жаловались друг дружке на мужей и судьбу, никогда и ни за что не выказывала слабости. Она была слишком горда, чтобы просить о помощи, и могла в одиночку ворочать груды сена или тащить на себе неподъемные тюки, пока ее сын не бросал косьбу и не спешил к ней, уже готовый отчитать собственную мать за упрямство. Они были совершенно непохожи внешне и совершенно одинаковы по натуре, и Афанасий не представлял, что еще когда-нибудь осмелится заговорить с Трофимом, и, уж тем более, с его матерью. Единственным, кто не дичился этой семьи, был Федор. Верный друг Варвары, он заменял Трофиму отца и, будто мостик, соединял мать и сына с прочей деревней. Они были в числе тех немногих, кто не оставался в лугах с ночвой, а возвращался после рабочего дня в Верши. Трофим и Федор должны были следить за господскими лошадьми и забирали с собою Варвару, потому Афанасий часто видел их вечером на дороге: Федор управлял старой телегой, а в ней сидели красивая гордая мать и ее мятежный сын-цыган, которые переругивались исправно и с большой друг к другу любовью. По воскресеньям Федор с самого утра водил на корде вороную Гефестию, покорившуюся, по местным преданиям, одному лишь Трофиму. История эта не была далека от истины и начинала уже серьезно тревожить Гордея, который, будучи полноправным владельцем лошади, хотел к ней хотя бы приблизиться. Потому Федор решил приучать непослушное животное к себе в надежде, что после Гефестия перестанет дичиться и прочих. Стоит признать, что он добился некоторых успехов, и теперь своенравная лошадь признавала во всей усадьбе уже двоих: Трофима и Федора. Афанасию нравилось наблюдать за Гефестией, и не только оттого, что кобыла была молода, сильна и имела поистине необыкновенные данные, но и потому, что само ее имя связывало Афанасия с Трофимом. Глядя на лошадь, граф неизменно возвращался мыслями в ту вечернюю встречу на конюшне под грохотание грозы, когда Трофим накинул ему на плечи зипун. В одно из воскресений Афанасий по обыкновению вышел через круглую залу к загону и принялся смотреть тренировку. Место здесь было широкое и открытое, и ветер свободно развевал жару, что нагнеталась палящим солнцем. Афанасий не думал таиться — ходьба на корде была не самым веселым занятием, и Федор любил потолковать о том о сем с добрым барином. Поначалу все шло как всегда и, казалось, беды ждать неоткуда, но вдруг, совершенно неожиданно, то ли оттого, что Афанасий подошел слишком близко к загону, то ли Федор, замешкав, ослабил веревку — Гефестия взметнулась на дыбы, заржала что есть мочи, вырвалась от конюха и опрометью бросилась прочь. Федор ринулся следом с громкими криками и проклятиями, но не успел поймать веревку. Гефестия перелетела через низкий забор, заметалась на месте, зафыркала в гневе и вдруг — поскакала прямиком на Афанасия. От внезапности сцены тот застыл камнем и лишь онемело смотрел, как летит к нему смертоносное черное пламя. И отчего в такие минуты человек бессилен увернуться от гибели? Афанасий похолодел, он уже видел над собою тяжелый круп, в ушах звенел цокот копыт, лязганье зубов и громогласное хриплое дыхание — как тут что-то мотнуло Гефестию назад, и она испуганно заржала, оттянутая в сторону. Опомнившись, Афанасий обернулся и увидел сбоку от себя Трофима, который спешно обматывал веревку вокруг руки. — Ты зачем без меня ее вывел?! — гневно крикнул он Федору. — Тебя черти носят по всей деревне, буду я тебя ждать, подлеца! — Теперь будешь ждать, коли жить охота! — огрызнулся Трофим и вдруг резко оборотился к Афанасию. Черные глаза нехорошо сверкнули. — Ну, а вы чего уставились! Знаете ее нрав, чего лезете! — Язык прикуси, щегол! — рявкнул Федор, но Трофим того не заметил. — Убила бы и дальше понеслась! — бросил он Афанасию. — Сидели бы лучше в своих гостиных! — Трошка! — не унимался Федор. — Ты у меня нарвешься за такое! Но Трофим не слушал. Все его внимание переключилось на Гефестию, которая беспокойно топталась на месте, мотала головой, фыркала и пыталась выдернуться из веревки. Медленно приблизившись, Трофим положил ладонь ей на бок и ласково погладил, успокаивая лошадь своим присутствием. — Ну все-все, — зашептал он ей любящим тоном, — прости меня. Я больше не буду кричать. Гефестия топнула копытом, но рваться понемногу перестала и, остановившись, недовольно захрипела. — Тише-тише, вот так, — продолжал Трофим, поглаживая ее по морде, — не бойся, моя милая, он не опасен. Он нам не причинит вреда. Он нас с тобою больше не тронет. Шепот его был очень тихим, и Афанасий решил, что ослышался. Весь облик Трофима преобразила любовь. За какую-то минуту он превратился из сурового мужа в преданного и заботливого мальчика. Он улыбался и гладил Гефестию по короткой черной шерсти, зарывался лицом в лоснящуюся гриву и говорил с лошадью мягким, точно опилки, голосом, и оттого животное в самом деле утихло и покорно пошло вслед за цыганом на конюшню. Афанасий никогда еще не видал подобной связи меж лошадью и человеком и до того был поражен внезапной нежностью Трофима, что совсем забыл рассердиться на его вспыльчивость и чувствовал только, как в груди сладко растекается патока. На будущий день, когда Трофим вновь стал собою и с непроницаемой строгостью косил последний оставшийся луг с левой руки, Афанасий думал о том, что внутри этого мальчика скрывается буря чувств, которые он тщательно оберегает от враждебного мира за внешней неприступностью, и что в действительности он может оказаться не таким отстраненным и гордым властителем, каким представал из раза в раз. И вновь в сердце Лаврова затеплилась упрямая, бесконтрольная надежда, что согрела его крепче яркого солнца и впервые направила его косу по ряду, так что соседи, молодой Мирон и Прохор-каретник, рассыпались в искренних похвалах. На обеде к Афанасию, который сидел на земле, привалившись к готовому снопу сена, подошли две молоденькие девушки, Марья и Настасья. Обе смущались, прятали глаза и хихикали, переглядываясь, и оттого Лавров сам оробел, улыбнулся девушкам глупо и неловко и зачем-то предложил им присесть. — Афанасий Александрович, — наконец набралась смелости Марья. — А приходите завтра с нами Ивана Купалу праздновать. Афанасий оторопел. — Куда? С кем? — Со всей здешней молодежью, — ответила Марья, начиная игриво улыбаться и покачиваться с пятки на носок. — Приходите. Мы вас песням научим. — Да я как-то... не сказать что пою... а как же Гордей Александрович? — Афанасий понял, что вопрос неуместный, и оттого вконец смутился. — Мы Гордея Александровича каждый день видаем, — вступила Настасья. — А вы у нас птица редкая. Приходите, Афанасий Александрович, мы без вас заскучаем! — Да, приходите! — подхватила Марья. — Мы будем вон там, ниже по течению. — А не придете, так мы к вам сами заявимся, под окнами встанем и до зари будем петь! — скороговоркой протараторила Настасья, после чего обе подружки рассмеялись и тут же сбежали. Целую минуту Афанасий пытался опомниться, а потом вдруг осознал, что произошло, взглянул коротко на Трофима, который рассказывал о чем-то матери, сидя вместе с нею в стороне от прочих, и решил, что уж если это не знак свыше, то во всякую судьбу он отказывается верить напрочь.