Цыганенок

Мы с тобой бестолковые люди: Что минута, то вспышка готова! Н.А. Некрасов *песня к главе: Мельница — Обряд

Что творилось на будущий день с Афанасием, не передать словами. Не мог он ни прилечь, ни присесть, ни стоять, ни ходить — ничего не мог во все продолжение времени с раннего утра до самого вечера, когда в дом начали прибывать позванные Гордеем гости. Из Петербурга выписаны были музыканты, которые явились дневным поездом вместе с лучшими столичными поварами. Все Верши ходили ходуном от неистовых приготовлений: горничные в безумии метались по комнатам, кухарки ревниво косились на зазнавшихся пришельцев, лакеи сбивались с ног, скрипачи настраивали в круглой зале протяжно ноющие инструменты, а дворецкий и управляющий наперебой пытались придать всей мешанине хоть некое подобие порядка. Прячась от творившегося сумасшествия, Афанасий скрылся в родных стенах своей комнаты, а потому избег счастливой участи наблюдать за подготовкой к роковому балу, на котором должна была решиться судьба не только Аннушки, но как будто бы уже и всех, хоть немного причастных к этой истории. Гостей прибыло не так много, как, исходя из треволнений Гордея, рассчитывал Афанасий, хотя старший Лавров ничуть не был расстроен. Напротив, в компании ближайших друзей он чувствовал себя до крайности свободно, пригласив их словно только затем, пусть и не сознавая того в полной мере, чтобы заручиться негласной поддержкой и ощутить необходимые силы для решающего шага на пути к будущей свадьбе. Гордей Александрович сегодня был безукоризненно хорош собою и помолодел чуть не на десяток лет благодаря с иголочки шитому парадному фраку и великолепнейшей работе известного столичного цирюльника. Старший Лавров встречал гостей широкой улыбкой, привлекавшей внимание не только к радушию хозяина дома, но и к его роскошным, аккуратно стриженным гусарским усам. Большинство собравшихся Афанасий никогда прежде не видывал и знал разве что по братниным письмам, но, как ни хотел он во весь вечер оставаться в тени, вынужден был обмениваться любезностями с каждым новоприбывшим, поскольку первейшим своим долгом Гордей считал представить младшего брата — «Ученый, философ, большой европейский ум!» — всем своим друзьям и знакомцам, годившимся Афанасию в отцы. Вершенский дом, так долго молчавший спокойным уединением, вдруг засиял позолотой, заискрился бриллиантами, зашуршал юбками, зашептал взмахами вееров. Звонкий смех разнесся в нижнем этаже, застучали по паркету тяжелые каблуки мужских туфель, веселые ноты вспорхнули в надушенном воздухе, оттеснив привычное и милое Афанасию безмолвие. Ради брата и от неспособности занять себя хоть чем-то иным Афанасий потратил большую часть дня на внешний облик и теперь, сам того не желая и к тому не стремясь, выглядел великолепно. Его рослая фигура выделялась на фоне гостей осанистостью, присущей всем Лавровым, однако, в отличие от мужественности Гордея, Афанасию от природы были свойственны изящность и художественность линий. Движения его были мягки и аккуратны, а голос, о чем он сам никогда и не думал, казался прочим необычно напевным, легким, приятным, и плывучий тон и обаяние этого голоса неизбежно располагали к его обладателю всякого собеседника. Теперь же Афанасий, облаченный в итальянской работы фрак, не знал, как и скрыться от всех этих расположенных к нему собеседников, и потому, наконец улучив долгожданный момент, немедленно выбежал на воздух через круглую залу, стараясь не привлекать ненужного внимания, и направился скорым, но ровным шагом в сторону сада. Августовский вечер наливался понемногу гуашью, но было еще светло, и потому Афанасий вздрогнул от неожиданности, когда теплые руки в мгновение ока втащили его в открытую галерею, соединявшую дом с садовым флигелем. — Да ты с ума, должно быть, сошел! — изумился Афанасий, радостно улыбаясь и отвечая на быстрые короткие поцелуи. — Места себе весь день не нахожу, все о тебе думаю, — возбужденно зашептал Трофим, — и увидят даже, мне дела нет. Я счастливый одной только мыслью, что ты у меня есть. Афанасий отстранился и сжал ладони юноши в своих, глядя на него с неудержимым восторгом от сокровенности связавшей их тайны. Что-то новое открылось им друг для друга, и в сердце своем Афанасий ощущал небывалые до сих пор доверие и покой. Он будто заново полюбил Трофима, будто впервые увидел его лицо, красивые строгие черты которого смягчились счастьем. Черные глаза освещались блеском, как ночное небо украшают звезды, и радостный мальчишеский взгляд перебегал по лицу и наряду Афанасия с непривычным взволнованным трепетом. — Ты сегодня такой красивый, — чуть слышно проговорил юноша, и голос его будто тоже смягчился, перестав таить жившую в Трофиме теплоту. — Я бы вечность тобой любовался и все бы думал, что ты только мой и больше ничей. Афанасий улыбнулся, приветствуя такие неожиданные перемены в суровом Трошином характере и не забывая краем глаза поглядывать на лужайку у дома, чтобы не дай бог не пропустить новоприбывший экипаж. — Мне пора, — тихо сказал Лавров, — боюсь, что бал продлится до глубокой ночи. — Ты ведь не будешь там с ним, ведь не будешь? — с надеждой и страхом спросил Трофим. — Знаю, что не будешь, глупости говорю, со мной чертовщина творится весь день. Ты меня не слушай, спасай свою княжну, но потом приходи, я тебя в саду буду ждать. Хоть среди ночи, хоть под утро, хоть в полдень завтра, я тебя все равно буду ждать, никуда не уйду. — Я найду тебя, — Афанасий притянул Трофима к себе и крепко поцеловал, но, отстранившись, еще не выпустил его рук из своих. — Мне теперь на других и смотреть нельзя. Трофим улыбнулся и коротко дотронулся губами до кольца у Афанасия на пальце. — Иди уже, — шепнул юноша. — Иди сейчас, а то никуда не пущу. Голову у Афанасия кружило счастьем. Он хотел было повернуть назад, но напоследок Трофим вдруг сунул ему в руку небольшой клочок бумаги, метнулся порывисто навстречу, обжег ему губы поцелуем и тут же стремглав умчался в сад. Дом продолжал пестреть цветным разноголосием. Насилу удалось Афанасию пробраться сквозь радушную группу мужчин, непременно желавших свести знакомство с младшим братом такого выдающегося человека, как Гордей Александрович. Только на лестнице Афанасий развернул клочок, выдранный с чистой страницы учебной тетради, где угольком, наскоро, но с любовною тщательностью, были изображены две обращенные друг к другу коленопреклоненные фигурки перед скромным, но хорошо узнаваемым алтарем старой вершенской церквушки. Лавров порывисто прижал рисунок к губам, борясь с истовым желанием убежать с проклятого бала. Вся душа графа рвалась к Трофиму, а от необходимости быть здесь, среди богатства и лицемерного лоска, пока любимый верно и упрямо ждет в холодной темноте, рвалась тем более. Но бросить Аннушку на произвол судьбы Афанасий ни за что бы себе не позволил и, даже не имея к спасению подруги никакого прямого отношения, намеревался быть с нею рядом неотступно, предвосхищая любые возможные развития событий и как бы заглаживая тем самым свою вину за прошлое бездействие. В последнем Афанасию было очень совестно признаться даже себе самому. Он аккуратно вложил рисунок в дневник, рядом с первым, изображавшим скрещенные в запястьях мужские руки, который был вброшен с мелким камушком в окно после памятного Афанасию разговора на конюшне. Нужно было вернуться к приезду Воронцовых, а посему Лавров заспешил обратно и с ведшей в сени лестницы оглядел собравшихся, убедившись, что Аннушки и ее семьи здесь еще нет. Впрочем, в сенях были другие новоприбывшие, и Афанасию не требовалось даже обозревать гостей, чтобы понять, кто еще приехал на бал: этот легкий серебристый смех он узнал бы в любой толпе. Но даже для тех, кто не был знаком с Дмитрием, прибытие Бестужевых не могло остаться незамеченным. Выглядели они внушительно. Громогласный Филипп Сергеевич, огромный, как медведь, шумный, как пароход, успел за считанные минуты перезнакомиться со всеми, кого не знал, и всех взбудоражить неугасимым запасом своих жизненных сил. Супруга его, кроткая Мария Евстафьевна, в милейшем платье лазурного цвета, бывшего чересчур моложавым для ее лет, прогуливалась по сеням под руку с рослой, жилистой и строгой дочерью Еленой, чья природная худоба угадывалась даже в округлившейся в преддверии рождения второго ребенка фигуре. Предложив одну руку матери, другой Элен вела за собою пятилетнюю дочь, в коей уже угадывалась передавшаяся по наследству от родительницы нервозность. Муж Елены, Швецов, как всегда перепуганный, неприкаянно метался из угла в угол, пытаясь к кому-нибудь прибиться, потому как в одиночестве чувствовал себя белой вороной и предметом насмешек, не понимая, что никому до него нет ни малейшего дела. Но разумеется, все эти персонажи не шли ни в какое сравнение с Дмитрием, одни лишь жесты которого, отточенные, изысканные, немедленно выделяли его из толпы, не говоря уже о прекрасном черном фраке с нежною белою розой в бутоньерке и посверкивавших камушках в застежках лайковых перчаток. Не обошлось, разумеется, и без Соболева, который стоял в парадной военной форме подле Дмитрия, держал скрещенные в замок руки за спиной и был до того собою хорош и статен, что все без исключения поворачивали на этот союз мужества и изящества головы. Все было будто в первый раз, будто в первейшую их встречу здесь же, в этом самом доме, в тот день, когда Афанасий только приехал в Верши. Он так же стоял на лестнице, Бестужев так же стоял внизу, и, так же, как в тот вечер, взгляды их, встретившись, в одно мгновение сказали друг другу обо всем: о страхе и самодовольстве, робости и решимости, раскаянии и мщении, — и Афанасий так же вцепился рукою в перила, а Дмитрий так же шагнул к нему, и казалось, еще минута, и вот он цокнет каблуками туфель и, как тогда, отвесит издевательский поклон, только теперь уже при десятках гостей, потому Афанасий, решив не допустить повторения сцены, сбежал по лестнице навстречу неизбежному разговору. — Добрый вечер, — пропел Бестужев, чуть привалившись плечом к мраморному столбику, начинавшему лестничные перила. — Что ж вас так долго было не видать? Все прихорашивались? — Не паясничай, Митя, только не сегодня, — строго сказал Афанасий. — Объясни мне, что ты задумал. — С какой стати я тебе буду что-то объяснять? — Аннушка и моя подруга тоже, — от нахлынувшего возмущения Лавров понизил голос, дабы случайно не привлечь внимания. — Ты обязан посвятить меня в свой план, потому как ты не станешь делать предложение Оленьке, и для чего ты наплел такую ерунду Гордею и позволил устроить этот бал, я решительно не понимаю. Бестужев несколько помолчал, а после заговорил абсолютно невозмутимо: — А больше я ничего тебе не обязан и не должен, нет? Ты сообщи, если вспомнишь, а я пока возьму шампанского. Надо, кажется, поднять бокал за то, что ты наконец вспомнил, что Аннушка и твоя подруга тоже. — Да хватит, Митя! — вскинулся Афанасий. — Сейчас речь совсем не о нас! Ты можешь хоть на один вечер забыть о наших с тобой разногласиях и объединиться со мной ради Аннушки? — Нет, — хладнокровно ответил Бестужев. — Ты настолько меня ненавидишь? Дмитрий не удержался от короткого смешка и со вздохом качнул головою. — В том, что я к тебе чувствую, ненависти нет ни капли, уж поверь, — тон его голоса неожиданно преобразился серьезностью. Светло-серые глаза чуть прищурились и без тени смущения оглядели Афанасия с головы до ног, будто увидели его впервые за сегодняшний вечер. — Если нет ненависти, — чуть смягчившись, вымолвил Лавров, — зачем ты так злишься? Зачем упрямишься? Я перед тобою виноват, не она. Позволь мне хоть чем-то тебе помочь. Хотя бы посвяти меня в свой замысел. — Ты сегодня очень красивый, — вдруг сказал Дмитрий и, помедлив, продолжил: — Ты изменился за эти пять лет. Я помнил тебя совсем другим, и когда впервые увидел здесь, на лестнице, то внутри будто что-то... — он прервался, — когда мне сказали, что ты приехал, я думал, сердце прямо в груди порвется. Думал, увижу тебя, а ты все такой же, как прежде. А ты стал другим. Чужим и очень красивым. Сочувствие кольнуло Афанасия иглой, но он решил ничего не отвечать, надеясь, что внезапный и неуместный порыв, какие иногда случались у Дмитрия, пройдет сам собою. — Я не знаю, чем закончится этот вечер, — с легкой грустью продолжал князь, — но если ты хочешь мне помочь, просто будь рядом и ничего не предпринимай. Я все сделаю сам. — Ты так говоришь, будто твой замысел включает чью-то смерть. — Возможно, мою. Афанасий похолодел. Бестужев был совершенно спокоен, и спокойствие это сводило Лаврова с ума похлеще неизвестности. — Так, сейчас же, ты слышишь, немедленно расскажи мне... — Красивое кольцо, — Дмитрий вдруг усмехнулся, кивнув на серебряное колечко с сапфиром, что обнимало безымянный палец на левой руке Афанасия. — Полагаю, существует и второе. — Не переводи тему, Митя, — взбудоражено отозвался Лавров. — Ты хочешь, чтобы я ничего не предпринимал после таких твоих слов?! Бестужев цокнул языком и закатил глаза. — Зануда, ты все так же не понимаешь шуток, — как по волшебству, голос Дмитрия вновь превратился в цинично развязный. — Сколько вы с цыганом спите? Извини, что я называю вещи своими именами. Месяц, полтора? И ты с ним уже колечками обменялся? — Тебя это не касается. — Мне ты ни разу за все годы обручального кольца не предложил. — А ты бы принял его в семнадцать лет?­ — резко спросил Афанасий. Дмитрий пожал плечами. — Ну он же принял. — Митя, я прошу тебя... Бестужев ловко поймал с подноса проходившего мимо официанта бокал шампанского и, отступая к ожидавшему позади Соболеву, улыбнулся: — Всего хорошего, граф. Вечер будет интересным. После того как Бестужев с видом победителя оставил Афанасия, последний уже и вовсе не мог найти себе места и в одиночестве сходил с ума от страха перед неизвестностью. По счастью, вскоре прибыли Воронцовы, и все мысли Афанасия немедленно переметнулись к Аннушке и ее сестрам. Анна Никитична была сегодня чудо как хороша. Она вступила в дом настоящей принцессой, словно знала, что весь этот бал посвящен только ей одной. Впрочем, не знать о том она и не могла, и оставалось лишь гадать, что нынче вершилось в ее цепком, рассудительном и справедливом уме. Даже если и терзали ее переживания, виду она не подавала и была прелестницей, всем улыбавшейся и с каждым приветливой. На ней было чудесное муаровое платье изумрудного цвета, а оголенные плечи ее покрывала белоснежная кружевная шаль, спускавшаяся по спине чуть не до самого подола легкой узорчатою накидкой. Темные волосы Аннушки были высоко забраны в аккуратную вечернюю прическу и потому не мешали любоваться миловидным лучистым лицом, нежнейшей улыбкой маленьких губок, румянцем на округлых щечках и вместе с тем сдержанным и мудрым взглядом зеленых, точь-в-точь как драгоценный цвет платья, глаз. Сестры Аннушки, Наталья и Оленька, были прелестны каждая по-своему: средняя очаровывала девичей скромностью и нрава своего, и незамысловатого шелкового платья в мелкий синий цветок; младшая озиралась по сторонам с привычным озорством и кокетством, нетерпеливо подгоняя Аннушку и Наталью в гущу событий, отчего тугие кудряшки ее мелко подпрыгивали, равно как и оборки на ярком розовом платьице из шелковой тафты. С сестрами была неизменная их подруга княжна Ксения Лепихина, которую Афанасий помнил по ее кратковременной влюбленности в Бестужева на вечере в Садковом, а также вездесущий Голенищев, нацепивший по случаю бала тонкий, поношенный и даже местами заштопанный фрак, что, впрочем, не умаляло торжественной важности и значительности в выражении физиономии, с которым студент гордо прохаживался по сеням и гостиной в надежде ухватиться за какую-нибудь нечаянно оброненную фразу. Афанасий не мог отвести от Аннушки глаз, поражаясь ее обаянию и спокойствию, и хотел немедленно подойти к ней, чтобы привести в исполнение план быть сегодня ее непременным защитником, как вдруг объявили полонез, и Аннушку тут же перехватил у Лаврова собственный его брат. Не желая схлестываться с Голенищевым, который уже скосил на Афанасия настороженный взгляд, граф решил не приглашать Наталью. Оленька тем временем упорхнула с Дмитрием, легко засмеявшись над какими-то его словами и пристукнув его веером по руке. Прочие дамы были Афанасию незнакомы, и, поскольку менять это положение он в данный момент совершенно не хотел, то сделал уверенный шаг в сторону княжны Лепихиной и уже открыл было рот для приглашения, как вдруг откуда ни возьмись прямо перед ним возник Соболев и, обольстительно улыбнувшись, протянул княжне руку: — Вы позволите, прекрасная незнакомка? О, как могла прекрасная незнакомка что-то не позволить офицеру в парадной форме, тем более такому великолепному, как Соболев! Потупив глазки, княжна Лепихина сделала книксен и соединила свою ручку с болтливым интриганом, который, кажется, только того и добивался, чтобы насолить Афанасию, потому взгляд его метнулся на мгновение к графу и улыбка сверкнула коварно и гадко. Рассерженный Лавров проводил Соболева мрачным взором и, в конечном счете, пригласил одну из незнакомых дам, бывшую уже не в первой молодости и приходившуюся хозяевам вечера дальней родственницей. Афанасий не любил балы, избегал их при любой возможности, а потому давно уже не проходил по зале в полонезе. Ему претила церемониальность, жеманность балов, их лицедейство и показное роскошество, и торжественным приемам он всегда предпочитал тихие семейные вечера или посиделки в гостиных, не имевших, конечно, ничего общего с богемными салонами. И все же, несмотря на нелюбовь свою к балам, Афанасий был прекрасным танцором, искусным от самой природы, и редкая барышня не желала получить от него приглашение, хоть раз увидав, как легко и уверенно он ведет любую партнершу. По завершении полонеза, возглавляемого Гордеем и Аннушкой, за которыми следовала чета элегантных родителей Воронцовых, живописные родители Бестужевы и затем уже все прочие гости, Афанасий сопроводил свою партнершу до канапе, стоявшего подле рояля, а сам, отыскав глазами Аннушку, немедленно заспешил в ее сторону, хотя поговорить им, разумеется, не удалось, потому как Анну Никитичну наравне с младшей сестрой ее, Оленькой, приглашали совершенно все. Что касается средней сестры, Натальи, то она скромно отклоняла почти все немногочисленные приглашения и сидела на пуфике у стены, прикрывшись кружевным веером. В ее-то компании, в конце концов, и очутился растревоженный и оттого совершенно неготовый танцевать Афанасий. — А правда ведь, Дмитрий Филиппович сегодня чем-то очень взволнован? — спросила Наташенька. — Смешлив и весел сильнее обыкновенного, а это у него наряду с раздражением вернейшие признаки беспокойства. — Стало быть, на то есть причины, — туманно отозвался Афанасий, решив не тревожить Наталью, никак не причастную к сплетенному вокруг ее сестры заговору. Бал шел своим чередом. Кадриль сменяла контрданс и после уступала мазурке, и всюду в центре внимания неизменно оказывались или Аннушка, или Оленька, получавшая от танцев и ухаживаний истинное, детское почти удовольствие, в отличие от сестры, которая, как без труда видел Афанасий, намеревалась в ближайшем времени передохнуть за бокалом шампанского. — А вы что же не танцуете, Афанасий Александрович? — робко спросила Наташенька. — Ведь вы прекрасный кавалер, мы с сестрами о том хорошо знаем. — А вы почему же не присоединитесь к сестрам? — с улыбкой возвратил вопрос Афанасий. — Такая красавица и прелестница, а сидите в одиночестве. Позволите пригласить вас на вальс? — Мне сегодня танцевать не хочется, — уклончиво произнесла Наташа и вдруг, быстро глянув на Лаврова, заговорила трепетно и взволнованно: — Мы с Голенищевым помолвились. Только никто-никто о том еще не знает, а если узнает, нас с ним разлучат непременно. Я вам одному эту тайну сейчас доверила, потому как вы добрейший на свете и вы любовь нашу однажды благословили. По правде говоря, дело обстояло несколько иначе, и в регулярном парке Садкова Афанасий в тот вечер сказал, что благословит союз Наташеньки с тем, кого она искренне и чисто полюбит. Именно про Голенищева речи не шло. Едва только Лавров успел помыслить о том, что его из лучших побуждений оброненные слова толкнули Наташу к недостойному ее студентишке, как она вдруг вытащила из ридикюля маленькую квадратную вышивку, изображавшую пару белых голубей. — Как вы думаете, Афанасий Александрович, понравится ему такой подарок? — почти шепотом спросила Наташа. — Я старалась страшно, но все боюсь, вдруг он глупостью сочтет, банальностью? Ведь он то может, вы сами знаете, встречались с ним. Музыка пела кадриль, в душной зале звенели смех и бриллианты, Аннушка обмахивалась веером, беседуя с какой-то дамой подле рояля, а Афанасий не мог поверить, что в самом деле разглядывает вышивку Наташи для Голенищева. — Чудесная работа, — с глубокой искренностью произнес Лавров. — Если он вас любит, то непременно будет счастливейшим мужчиной, едва увидит, какую красоту вы для него приготовили. Наташа просияла и тут же спрятала вышивку в сумочку. В эту минуту на пустой пуфик, стоявший по другую руку от Афанасия, со всего размаху плюхнулась запыхавшаяся Оленька. Кудряшки ее чуть растрепались от танцев, щечки раскраснелись, и вся она, прелестный цветок, искрилась счастливым детским ликованием. Неужели Бестужев в действительности сделает ей предложение? Она не станет его женой. Это совершеннейшее безумие. — Видали вы Ксению? — безо всякого вступления засмеялась Оленька, махнув сложенным веером в сторону княжны Лепихиной. — Что за сердце! Княжна Лепихина сидела на том самом канапе, куда давеча Афанасий проводил свою партнершу по полонезу, в компании ослепительного Соболева, который, блестя эполетами, так и рассыпался во всевозможных любезностях — Афанасию это было видно даже с противоположной стороны залы. Бедняжка княжна, пряча за веером улыбку, то и дело переводила на офицера восторженный взгляд, точь-в-точь такой, как обращала к Бестужеву на вечере в Садковом. — Боже правый, и отчего она такая влюбчивая? — Наталья покачала головой. — Я у нее третьего дня под подушкой нашла роман, — протараторила Оленька, перегнувшись к сестре через Афанасия, — а там такое! Ты бы видела! Натурализм! — Да что ты?! — взбудоражилась Наталья. — Ведь такое нужно пресекать! Я непременно Ане скажу. — Может, мне прежде стоит поговорить с господином Соболевым? — спросил Афанасий почти с надеждой, потому как очень хотел возыметь праведный повод поставить слащавого выскочку на место. — Я уже попросила о том Дмитрия Филипповича, — с улыбкой отозвалась Оленька. — Он обещал проследить за чистотой намерений своего друга в отношении нашей Ксении. Ой, смотрите, что там! Она вскинула ручку и указала в самый центр залы. Только теперь, благодаря Оленьке, Афанасий обратил внимание на происходящие события. Объявили вальс, но гости, разморенные предыдущей мазуркой, предпочитали прежде отдышаться, и лишь одна-единственная пара отважилась пойти другим наперекор, чем привлекла взоры всех дам и кавалеров, рассыпавшихся группками вдоль стен. То были Аннушка и Дмитрий. Вместе они выглядели столь гармонично, словно были созданы друг для друга. Она — нежная, плавная, в летящем изумрудном платье и кружевной шали. Он — галантный кавалер, утонченный, изысканный и гордый. Она была меньше ростом даже в бальных туфельках и смотрела на него снизу вверх, чуть вздернув головку, с тихою улыбкой, которой он, конечно, отвечал. Он придерживал ее за талию одной рукой, другую убрав за спину, а она в ответ одной ручкой касалась его плеча, другую свободно опустив в изящном allongee, и так они кружились в вальсе, глядя не иначе как друг на друга и более ни на кого. Ни малейшая деталь не могла отвлечь их в эту минуту, пока они, слившись в единое нерушимое целое, танцевали одни-единственные под десятками взглядов. Афанасий никогда не думал, что между Аннушкой и Бестужевым существует такая сильная связь, но теперь видел ее самолично, и кто бы не увидел, если оба они будто светились, будто вовсе забыли о бале, о гостях и беспрестанно любовались друг другом, говорили друг с другом одними глазами, были друг другом всецело поглощены и счастливы. Дмитрий был превосходным танцором. Он вел Аннушку так легко и деликатно, словно это ему ничего не стоило, и оттого вся она обратилась из барышни в совсем воздушное существо. Некогда капризно заявлявшая, что в жизни не станет танцевать с мальчишками, теперь она порхала над паркетом, и никто не мог отвести от нее глаз. — Нашлись небожители, — вдруг фыркнула Оленька. — А ну-ка, пойдемте, Афанасий Александрович, покажем им, что не они одни здесь умеют вальсировать! Завороженный танцующей парой, Лавров будто очнулся от сна. — Ой, что вы, Оля, это же... — Пойдемте-пойдемте! — беспрекословно заявила княжна и, вскочив с места, потащила Афанасия за собою в центр залы. Играть в Оленькины игры и привлекать всеобщее внимание граф совершенно не хотел, меж тем сделать ничего не мог и, в сущности, не успел даже опомниться, как уже закружил невесомую княжну в вальсе. Как и Дмитрий, он убрал вторую руку за спину, а Оленька, как и сестра, изобразила allongee, только еще прогнулась в спинке, отвернула набок головку и подмигнула Афанасию с такой лукавою улыбкой, что Лавров попросту не смог отказать. Он подтянулся, расправил плечи, привлек к себе Оленьку и, ответив на ее улыбку, повел партнершу по внутреннему кругу, краем глаза поглядывая на Аннушку и Бестужева, которые уже заметили соперников и тотчас преисполнились чинности и еще большей, чем прежде, стати. Зрители поглядывали на них с любопытством и весельем, и каждый мысленно делал ставки, кто кого перетанцует. Пары шли близко друг к другу, так что временами Афанасий ловил на себе озорной прищур Аннушки или стальные взоры Дмитрия, который первым вдруг прокрутил свою даму под рукой, подхватил вновь, прижав к себе, и закружил, не потеряв ни одной драгоценной ноты, чем однозначно дал понять и Афанасию, и всем прочим: дуэль здесь нешуточная. Впрочем, все хвастовские па Бестужева Лавров отражал без труда, недаром же танцевать они в детстве учились вместе, и Оленька готова была, кажется, визжать от счастья каждый раз, когда Афанасий легко отрывал ее от пола и делал полный оборот. Дошло до того, что Бестужев, сверкнув Лаврову глазами, вдруг перешел на обратный вальс, чего не ожидала даже Аннушка, но Афанасий и здесь не растерялся, и бог знает, чем кончилось бы это противостояние, если бы не вмешались родители. Первым не выдержал Филипп Сергеевич, который, вдохновившись увлеченностью детей, подхватил стоявшую рядом Елизавету Константиновну, мать Аннушки, и пустился с нею в вальс. Затем Гордей пригласил Марию Евстафьевну, Соболев вышел с княжной Лепихиной, Голенищев с Наташей, и все прочие гости потянулись следом, так что даже грозный генерал Воронцов не смог остаться в стороне. Такого многочисленного вальса еще не было во весь прошедший вечер, и по окончании зала огласилась смехом и громкими аплодисментами. Оленька и Аннушка бросились обнимать друг дружку, но, невзирая на общее веселье, Бестужев скользнул по Афанасию все таким же, как прежде, холодным злым взглядом и только коротко кивнул. После вальса Афанасий наконец-то смог улучить момент наедине с Аннушкой, когда она, усталая, сидела на диванчике, обмахиваясь надушенным веером. Боясь, что ее ангажирует очередной кавалер, Лавров немедленно приступил к делу: — Дмитрий что-то замышляет. Ответ Аннушки удивил графа. Она вздохнула и, не повернув даже головы, спокойно произнесла: — Этого стоило ожидать. — Он отказался посвящать меня в свой план, и я очень тревожусь, потому как... — Афоня, — мягко перебила Аннушка, обернувшись к другу, — все хорошо. — Нет, — Лавров решительно замотал головой. — Я поступил бессовестно, я не смог уберечь тебя от этой помолвки и этого бала, и мне очень стыдно, Аня, мне чудовищно перед тобою стыдно за то, что я такой размазня, который не смог даже собственного брата отговорить жениться! Даже и не пытался толком... Аннушка аккуратно и сочувственно дотронулась до руки Афанасия, прерывая его раскаяния, и сказала: — Отчего ты и Дмитрий так любите все драматизировать? Не нужно меня спасать и заговоров никаких устраивать не нужно. Отчего вы оба просто не поговорили об этом со мной? Никакие планы Мите не потребуются, потому что я попросту откажу Гордею, когда он сделает мне предложение. Ведь есть у меня еще такое право? — Но если... — Уверена, твой брат не решится на этот шаг при всех. Он отзовет меня в уединенное место в доме или саду, в саду даже романтичнее, и там уже я объясню ему, что брак невозможен, потому как рыцари мои против. Она ласково улыбнулась, и Афанасий не смог не ответить тем же. — Не волнуйся. Митя бы мне все рассказал, задумай он что-то серьезное. Я тебя ни в чем не виню, — вкрадчиво произнесла Аннушка и вдруг дотронулась кончиком тонкого пальца до блестевшего в кольце Афанасия сапфира. — Если носить на левой руке, никто не заметит? — Ты меня наизусть знаешь, — тихо ответил Лавров. — Я отчего-то чувствовала, что это произойдет. Надеюсь, ты с ним счастлив. — Очень. — Что ж, тогда и я за тебя счастлива, — чуть склонив головку, Аннушка изобразила еще одну нежную улыбку и отправилась к вновь сидевшей в уединении Наташе, потому как старшую сестру давно уже заботило одиночество младшей. Каким удивительно беспечным, веселым и радушным с каждым новым танцем становился бал, все более напоминая семейный вечер, нежели торжественный прием по случаю особого события. За ужином, объявленным вскоре после разговора Аннушки и Афанасия, гости вели себя непринужденно и расслабленно. Разговор шел открытый, шумный, и сидевший во главе стола Гордей много тому способствовал, заручившись поддержкой Филиппа Сергеевича, который с обычной легкостью стал эпицентром застольных шуток, чрезвычайно потешных, но уместных разве что на таких вот усадебных встречах. Афанасий не воспользовался правом расположиться подле брата, потому что хотел быть не иначе как с Аннушкой, и его место заняла Елена Филипповна, давняя и очень близкая подруга Гордея. В его присутствии она будто вся преобразилась, исполнилась женственности и миловидности и отчего-то улыбкой и кокетством острого взгляда стала похожей на своего младшего брата, который с видом полнейшего светского равнодушия сидел в извечной компании Соболева прямиком напротив Афанасия и Аннушки. С соседями Дмитрий общался с известным в нем шармом и так же деликатно пил вино, хотя и заметно больше обыкновенного. Как ни корил себя Афанасий, он не мог прекратить наблюдать за Бестужевым, а также за гнусными и нахально развязными полуубыками-полушепотками, которые обращал к нему Соболев. Две перемены блюд прошли в веселости, и гости казались все более друг к другу расположенными — то ли от вина, то ли благодаря стараниям Филиппа Сергеевича. Музыка не умолкала, но из-за громких разговоров слышно ее не было, и несчастные музыканты неизвестно ради кого выбивались из сил. Для Афанасия, однако ж, и струнные фантазии, и смешливые беседы не имели ни малейшего значения, потому как он весь был поглощен собственными тревогами и не замечал ни закусок, ни утки, их сменившей, ни местной стерляди, ни даже фруктов, на которые настойчиво кивала Аннушка, несколько даже встревоженная напряженностью друга, с трудом державшего в руках вилку и так ни кусочка и не съевшего. Неосознанно и необъяснимо Лавров чувствовал приближение беды, большой, неотвратимой и очень страшной, и, как ни была уверена Аннушка, что простой отказ Гордею разрешит весь конфликт, и каким миролюбивым ни выглядел Бестужев, Афанасий попросту знал, что малой кровью на сей раз не отделаться. После третьей перемены блюд, когда все гости отчего-то сильнее стали налегать на вино, Дмитрий вдруг постучал серебряным ножиком по своему бокалу и поднялся на ноги. Голоса умолкли, и десятки взглядов с любопытством и улыбками обратились к молодому князю, а Филипп Сергеевич заранее уже подхватил свой бокал и быстро махнул лакею незаметно подлить соседям. — Сегодняшний вечер по праву можно назвать особенным, — Дмитрий слегка кивнул в сторону Гордея. — В нашем краю нечасто увидишь вместе столько лиц, в высшей мере достойных друг друга и собравшихся по отличному от службы поводу. Мне теперь радостно видеть, что человек может еще отставить в сторону заботы и посвятить себя старому-доброму безделью. Безусловно, веселье наше было бы полнее, позови мы сюда цыганский табор, потому кто как не цыгане умеют мастерски развлекать господ... Мужчины с пониманием засмеялись в усы. Афанасий быстро глотнул бургундского. — Но речь сейчас не об этом, — с торжествующей улыбкой продолжал Бестужев, даже и не взглянув на Лаврова, — и сегодня нам все же лучше обойтись без цыган. Я давеча сказал, что вечер наш особенный и, полагаю, многим из вас известна причина его исключительности. Любовь приходит к нам вдруг, без нашего ведома и желания, и заставляет нас идти на самые невероятные, чудовищно алогичные поступки, и все же, кем бы мы ни были, знатным дворянином или грязным крестьянином, во имя любви мы порой свершаем одно и то же. Возможно, вы имели неосторожность услышать, что именно собрало всех нас в этом гостеприимном доме, а если нет, я вас томить не стану, потому что благие вести откладывать ни к чему. Сегодняшним вечером должна свершиться помолвка, и посему, Анна Никитична, вы станете моей женой? Он резко повернулся к Аннушке и посмотрел ей прямо в глаза, строго, почти жестоко, без малейшей тени всегдашней насмешки. Княжна вздрогнула и тотчас застыла. Музыка смолкла. Где-то звякнула упавшая вилка, и следом за ней высокой нотой разбился хрустальный бокал. Некоторые гости оттого пришли в чувства и стали пораженно переглядываться, но Дмитрий не обращал внимания. Он не видел в эту минуту ни одного из братьев Лавровых и смотрел на одну только Аннушку, с такою силой сжав в руке бокал, что и перчатки его, и тончайшее стекло могли в любой миг лопнуть. Никогда во всю жизнь Афанасий не видел Дмитрия более мужественным и взрослым, чем теперь. Немая сцена продолжалась бесконечность, и наконец в гробовой тишине, накрывшей такую шумную прежде столовую, Аннушка нашла в себе силы произнести крепким тоном, через стол обращаясь к стоявшему против нее Бестужеву: — Вы хотите немедленного ответа, Дмитрий Филиппович? — Да. — Что ж, в таком случае я вынуждена вам отказать, — Аннушка бросила на скатерть вилку и вспрыгнула на ноги. — Простите, мне нужно выйти. Афанасий дернулся к ней: — Аня... — Не сейчас, — отсекла она, глядя куда-то по сторонам, и голос ее, не сдержавшись, дрогнул.