Цыганенок

В тени идти с тобой неслышно буду я: Я буду разум твой, ты – красота моя. Ростан «Сирано де Бержерак» пер. Т.Л. Щепкиной-Куперник) *песня к главе: Юта - Обними меня

Проснувшись будущим утром, Афанасий не застал Трофима в спальне и тотчас отправился на поиски, которые, впрочем, оказались весьма недолгими. Мучимый головной болью и жаждой, граф доплелся до буфетной и услышал из нее приглушенные голоса. Растворив дверь, он обнаружил следующую живописную сцену: Трофим сидел за столом подле служанки Глаши и вел с ней беседу, сопровождаемую кроткими улыбками и быстрыми переглядываниями. Глаша сматывала в клубок нитки, которые Трофим умелыми движениями расправлял у себя в руках, и картина эта была до того идиллической, что Афанасий попросту оторопел, поначалу решив, что с похмелья бредит. — Доброе утро, — хрипло выговорил он. От испуга служанка подскочила на ноги. Клубочек упал и запрыгал по полу с глухим стуком, благо Трофим успел его скоро подхватить. — Здрасьте, барин, — не поднимая глаз, пролепетала Глаша и тут же сделала короткий нервный книксен. — Принесите воды, Аглая, будьте любезны. И накройте завтрак в столовой, — недовольным тоном сказал ей Лавров. — В которой столовой, барин? — В парадной. — Слушаю-с, — пискнула девушка с удивлением, ибо в парадной столовой у господ было не принято потчевать по будням, и тотчас метнулась перепуганной синицей вон. Афанасий опустился за стол против Трофима. В сравнении с прочими комнатами буфетная была крошечной. Кроме деревянного стола да нескольких шкафов с посудою, изгнанных с верхнего этажа, здесь ничего не могло поместиться, так что собеседники находились не далее трех аршинов друг от друга. — Вижу, ты времени даром не теряешь, — пробурчал Афанасий. — Как и ты давеча, — равнодушно отозвался Трофим, откладывая в сторону клубок. — Я ее не для того к тебе приставил, чтобы ты... — Что? — перебил юноша, сверкнув на Лаврова рассерженными черными глазами. — Думаешь, с каждым встречным тебе изменять стану? — Я вовсе... — Я тебе в церкви поклялся. Коли не веришь, так лучше назад в деревню, — Трофим отвернулся и обиженно скрестил руки на груди. — Я тебе верю, Троша, — сказал Афанасий, удивленный и растерянный от внезапного нападения. — Я лишь подумал на мгновение, что ты с ней нарочно так любезен. Чтобы меня позлить. — Для чего мне тебя злить? — буркнул Трофим. — Я пропал на весь день, — голос Афанасия потух. — Не мог раздобыть денег. Явился пьяным... Трофим тотчас развернулся и поглядел на Лаврова через стол, вот только в агатовом взоре уже не было прежней хмурости. — Ты в самом деле так подумал? — недоверчиво спросил юноша. — После всего, что ты для меня делаешь? Он вдруг вскочил на ноги, обогнул стол и, присев подле Афанасия на корточки, произнес с ласкою: — Я против тебя и слова не скажу. — То, что давеча было... — Не нужны мне твои оправдания, — перебил Трофим. — Не мне тебя судить. И не позволив пристыженному Лаврову ответить, он быстро поднялся, отошел к угловому столику, взял с него лист бумаги и воротился со словами: — Утром доставили из Вершей. От Гордея Александровича. Но Лавров и сам уже видел тяжелый братнин почерк, не суливший, разумеется, ничего хорошего. Леденея и чувствуя большую, чем от простого похмелья, дурноту, граф принялся читать: «Аѳанасій! Мнѣ горько писать къ тебѣ это посланіе и признавать тѣмъ самымъ межъ нами ссору. Я былъ неправъ съ той нелѣпой пощечиной подлѣ лошади. Но и ты пойми: я это сдѣлалъ сгоряча, къ тому же во хмелю. Знаю, ты натура ранимая и чувствительная, а я о томъ временами не помню. Прошу, вернись въ усадьбу. Давай избѣгнемъ скандала и помиримся. И верни мнѣ цыгана, если онъ съ тобой. Обѣщаю, ничего ему за лошадь не сдѣлаю. Гордей» — Недолгим был наш побег, — усмехнулся Трофим. — Ты хочешь вернуться? — Афанасий вздохнул, обратив к нему помутненные усталостью глаза. — Там твой дом. Твоя мать. — Да что с тобою? — Трофим вновь присел с ним рядом. — Ты будто нарочно со мною поссориться хочешь. Мой дом — это ты. Я не пойду на попятную. Всегда строгие черты его, начиная складкой меж прямых черных бровей и кончая резкими скулами, вдруг умягчились. На губах появилась тихая улыбка, темнота взгляда подкрасилась добротой. Трофим примостился у ног Афанасия, сложил подбородок ему на колени и неожиданно обратился в ласкового мальчика, какого Лавров никогда в нем не знал, но мечтал отыскать с самой первой их встречи. — Хочешь в Венецию? — полушепотом спросил Афанасий, мягко погладив густые цыганские вихры. — Хочу, — кивнул Трофим. — А сейчас хочу из этого дома. Два дня сижу взаперти. И с тобой хочу быть, а не с Глашей и Державиным. Ты знал, что Пушкин у него списал про памятник? Афанасий улыбнулся. — Во-первых, не списал, а во-вторых, они оба позаимствовали эту идею у Горация. — У кого? — нахмурился Трофим. — Собирайся! — скомандовал Лавров. — Расскажу по дороге. Юноша тотчас оживился: — Куда мы пойдем? — Обновлять твой гардероб, — Афанасий загадочно прищурился, но, почувствовав приступ дурноты, тихонько добавил: — Только воды попью, хорошо? — Тебе, Фоша, не вода нужна, а рассол, — засмеялся Трофим и, скользнув по щеке графа поцелуем, скрылся в спальне. Афанасий же остался на месте, пытаясь сознать, не примерещилось ли ему это удивительное «Фоша». Деревенская одежда Трофима совершенно не годилась для Петербурга, и Афанасий предложил юноше предметы своего гардероба. Затея не увенчалась успехом, потому как шелковые сорочки, бархатные жилеты, разноцветные платки и сюртуки в мелкий рисунок, шитые в Европе и очень ценимые владельцем, вызвали у Трофима однозначный протест. На помощь пришли сдержанные городские ансамбли Гордея, которые Трофим примерил с ироничным комментарием: «Холоп в барской одежке. Смехота. Или как вы там говорите? Водевиль». В конечном итоге наряд все же был выбран, и беглецы отправились в город. Зная теперь, что Гордею известно их местонахождение, Афанасий более не опасался случайной встречи со знакомцами, а потому решил отвести Трофима в Пассаж, хотя, признаться, иных приличествующих мест для совершения покупок и не знал. Сам он никогда не бывал в конфекционных магазинах и чувствовал себя до крайности неловко — будто собрался покупать для дражайшего человека вещи с чужого плеча. Впрочем, когда он вознамерился заверить Трошу, что по приезде в Европу они первым делом посетят портного и сошьют подобающие наряды, и с тем повернулся к нему в экипаже, то увидал в лице юноши такое искреннее восторженное предвкушение, что в мгновение ока стих. Для Трофима все происходящее было не иначе как сказкой. Просидев два дня взаперти, где единственным источником знаний о городе были виды из окон, он сложил некоторое представление о Петербурге, разошедшееся с действительностью так кардинально, что юноша не знал, куда и деться от охватившего все его существо изумления. Особняк Лавровых располагался подле Матвеева моста, совсем рядом с Мариинским театром, который Трофим не раз видел сквозь занавеси и о котором уже, разумеется, выспросил у Глаши. Место здесь было спокойным, и беспрестанный шум оживленных центральных улиц не достигал особняка. Теперь же Трофим приехал в самое сердце Петербурга в настоящей карете. Это стало для него новым впечатлением, ибо всю жизнь он сидел на козлах, а последней поездки от воксала совсем не помнил. Город за окнами кишел, как муравейник. Тут и там сновали разносчики, лавочники, молочники, мальчишки с газетами, бездомные и пропойцы и тут же, оттесняя их к самым стенам домов, — богато одетые дамы и господа, чинные и неторопливые, а также публика поскромнее, наподобие архитекторов, что приезжали в Верши насчет школы. Огромные, в три-четыре этажа здания высились и справа, и слева сплошною стеной, и Трофим едва успевал вертеться, чтобы охватить взглядом всю красоту этих оживленных чудес. — Что это? — юноша кивнул на монументальное сооружение, распластавшееся двумя лапами колоннад вдоль Невского проспекта. — Казанский собор, — ответил Афанасий. — Это церковь? — пораженно выдохнул Трофим. — Можно и так сказать. — В ней бы с десяток таких церквушек, как наша, уместилось. Афанасий улыбнулся, погладив юношу по ладони. Он старался как можно отчетливей сохранить в памяти эти первые моменты наивного Трошиного восторга, который после, он знал, исчезнет навсегда. Оказавшись в Пассаже, юноша поначалу лишь настороженно оглядывался и, ощетинившись, шарахался от немногочисленной публики, однако через полчаса положение дел кардинально изменилось. Едва Афанасий привел Трофима в ближайший магазин, оказавшийся галантерейным, и купил простые повседневные перчатки, единственно для показу, что здесь в самом деле можно приобретать любые вещи, Трофима словно подменили. Он потащил Лаврова по всем лавкам вне зависимости от ассортимента. Головные уборы, специи, часы, ткани — ему было интересно все. Будто ребенок, он по целым минутам разглядывал витрины огромными глазами, но попросить что-нибудь для себя не решался. Афанасий был счастлив видеть воодушевление Троши. Он так искренне умилялся его простодушной неопытности, что готов был купить каждую вещь, на которую юноша обратит внимание. Когда дело дошло до магазинов готового платья, Трофим и вовсе потерял дар речи. Он бродил меж манекенов, осторожно притрагивался к тканям, проводил кончиками пальцев по пуговицам жилетов, воротникам пальто и горжеткам, гладил мягкие платки и шляпы. Афанасий не хотел и воображать, какое впечатление они производят на продавцов: ни о чем не сведущий крестьянский юноша и дворянин, в жизни не видавший конфекционного магазина. Подбор нарядов казался непростой задачей, потому как Трофиму нравилось все. Ему был неважен цвет и фасон — его глаза горели от самой идеи того, что он станет обладателем таких красивых и дорогих вещей, хотя в действительности они вовсе не были дорогими. Афанасий позволил первому Трошиному впечатлению несколько уняться, после чего в сотом по счету «представительстве парижской моды» проявилось совершенно иное: Трофим обнаружил скрупулезную педантичность в вопросах внешнего облика. И если в деревне это выражалось лишь в манере подвязки пояска, подборе картуза и оторочки рубахи, то в царстве сюртуков и жилетов юноша обратился в настоящего денди. Он так долго и придирчиво подбирал друг к другу сорочки, жилеты, сюртуки, брюки, ботинки, платки, галстуки, шляпы, перчатки и часы, что под конец Афанасий, всегда считавший именно себя чрезмерным педантом, начал присаживаться на диванчики и устало переглядываться со все понимающими продавцами. Голова у графа по-прежнему болела с похмелья, и у себя в мыслях он с трудом совмещал воедино все предметы гардероба, купленные в различных магазинах и должные, по жизнерадостным заверениям Троши, прекрасно друг к другу подойти. Лавров только отсчитывал деньги и называл продавцам адрес, по которому завтра надлежало доставить уже подогнанные по фигуре наряды. — У меня еще одна будет просьба, — уже по пути домой неожиданно обронил юноша. — Можно завтра позвать в твой дом цирюльника? — Непременно в дом? — удивился Афанасий. — Я про цирюльни от девок разного наслушался, — пробурчал Трофим, чем поверг согласившегося на просьбу Афанасия в полнейшую растерянность. Вечером беглецам не нужно было отлучаться по делам, и они наконец смогли провести время в домашнем спокойствии. Афанасий учил Трофима пользоваться столовыми приборами. Став позади него, он с терпеливой улыбкой накрывал его ладони своими и аккуратно отрезал кусочек телятины, придерживая ее вилкой, после чего целовал Трофима в макушку, возвращался на свой край стола и, отпив вина, мягко говорил: «Завтра перейдем к удалению косточек из рыбы». Юноша посылал графу испепеляющие взгляды и клялся, что заморит себя голодом или станет, как собака, чавкать и слюнявить все вокруг. Затем он покорно брал нож и вилку и молча резал вареный картофель. Перед сном Афанасий поднялся на хоры в библиотеке и, безошибочно выбрав самый крайний шкаф, выудил с нижней полки девственно новый том переводного «Графа Монте-Кристо», который хранился корешок к корешку с потрепанным французским оригиналом. — Я не в духе для чтения, — все еще недовольный после ужина, пробурчал Трофим, наблюдая за Лавровым из глубокого кресла. — Я надеялся, ты почитаешь для меня. — Ты же читал эту книжку. — По-французски, — отозвался Афанасий. — Но никогда не слышал перевод. Трофим поерзал, подвернув под себя ноги, и со смиренным вздохом принял книжку и лампу. Темный вечер окрасил библиотеку сливовой гуашью, и только маленький огонек несмело коснулся до книжных страниц. Афанасий сел против Трофима и, погруженный в темноту, стал наблюдать, как, сам того не замечая, юноша сосредоточенно приосанился и чуть изменил для красивости голос, вдруг ставший плавным и взрослым, хотя и по-прежнему надтреснутым, будто еловая веточка. Меж длинных бровей наметилась складка, и яркий, как затменье солнца, взгляд углубился в отпечатанные строки. Троша читал спокойно и правильно, а Лавров закрыл глаза и принялся слушать его голос, утекая в безбрежное море по невидимым ласковым волнам. В какой-то момент он осторожно соскользнул со своего места, приблизился к Трофиму и, опустившись подле него на пол, прислонился спиною к креслу. — Продолжай, я это так, — шепнул Афанасий удивленному юноше и вскоре расслышал в его прилежном чтении нотки интереса, которым не смог не улыбнуться. Судьба Эдмона Дантеса была хорошо известна Лаврову, и в эту минуту лишь одно волновало слушателю сердце: тихий колкий голосок чтеца. «Нужно взять с собой «Робинзона Крузо», — успел подумать граф, прежде чем запретил себе о чем-либо думать. Лишь глубокой ночью Афанасий и Трофим оставили чтение и перешли в спальню. Сладкое предчувствие волновало Лаврову душу. Забравшись под одеяло, он привлек Трофима к себе, и их губы коснулись друг друга поцелуем. Афанасий обнял юношу чуть крепче, скользнув ладонью вниз по его обнаженной спине, но в этот миг Трофим вдруг дернулся и тут же прервал поцелуй. — Что-то не так? — встревожился Афанасий. — Не нужно пока, — отозвался юноша и коротко добавил: — Прости. Граф был смущен этим отказом, но поспешил скрыть свои чувства: — Я понимаю. Ты еще не оправился от деревенских впечатлений... — Не сердись на меня. — Ни в коем случае. Я подожду, сколько тебе потребуется. Трофим слегка улыбнулся: — Ты джентльмен. — Ты уже и это слово выучил? — Афанасий ответил такой же тихой улыбкой, и юноша с иронией проговорил: — У тебя много полезных книжек. После чего, внезапно о чем-то вспомнив, выпрыгнул из постели, растворил нараспашку одно из окон и возвратился обратно. Будущим вечером в дом на Мойке прибыли экипажи с покупками. Афанасий и не думал, что приобрел для Трофима такое количество нарядов и всевозможных безделушек, и не имел особого представления о содержимом свертков и коробок, проносимых через сени на левую половину дома. Тут же явился и цирюльник, с которым Трофим уединился в одной из комнат, строго-настрого запретив растерянному Афанасию приближаться к наглухо затворенным дверям. Графу пришлось коротать время в библиотеке за чтением первой подвернувшейся книги, у которой он не приметил даже названия. Лавров думал о Троше, его удивительном поведении и собственном отношении ко всему происходящему. Вновь и вновь вспоминал он отъезд из Вершей и предшествующие ему события. Какая обида одолевала его в ночь после бала! Как страшно мучился он ревностью, как изнывал от предательства ближайших людей. Афанасий и не думал, что вскоре окунется в такую любовь к Трофиму, какую нечасто испытывал даже и в самые безмятежные дни их деревенского счастья. Отчего вместо снисходительного прощения он бросился в омут с головой? Отчего после предательства полюбил еще крепче? Афанасий вдруг испытал страх перед самим собой и силой своих чувств к Трофиму. В эту минуту дверь библиотеки приотворилась, и Лавров вскинул от книги голову, не вполне еще вернувшись из рассуждений в действительность. Несколько времени потребовалось ему, чтобы прийти в себя, после чего он распознал стоявшего на пороге посетителя и тут же поднялся на ноги, совершенно позабыв про книгу, которая с глухим стуком рухнула на пол. Трофим ступил в библиотеку как-то несмело, неслышно, будто опасался быть изгнанным за дерзкую выходку, но Афанасий не мог и шевельнуться, глядя на юношу, с которым случилось нечто невероятное. Вместо крестьянской рубахи, потертых штанов и сапог на нем был аккуратный костюм, состоявший из мягкой белой рубашки, брюк коричного цвета и жилета чуть светлее тоном с маленькими золотистыми пуговками. На ногах у Троши были до блеска натертые ботинки, на шее — скрупулезно повязанный галстук, а в кармашке жилета — часы на тонкой цепочке. Но даже не это заставило сердце Афанасия опрокинуться в пятки. Густые космы черных волос, такие же не послушные хозяину, как и сам он — всему миру, вечно взлохмаченные, спутанные, рассыпанные по голове вольным ворохом, закрывающие Трофиму уши, лоб и порой даже глаза — исчезли. Теперь волосы юноши были коротко стрижены и зачесаны наверх, открывая и лоб, и уши, и виски, и все лицо, которое стало как будто длиннее и уже — и еще возмутительно взрослей. Темные восточные глаза взирали открыто и прямо, и даже с расстояния Афанасий видел, как чернота изогнутых ресниц обрамляет глаза эти подобно следу от грифельного карандаша. Острые скулы смягчились, а щеки стали как будто чуть впалыми, и оттого сильней обозначились прямой нос с его утолщенным кончиком и ровная линия челюсти, прочерченная наискосок к округлому подбородку. Только губы остались, как прежде, мягкими и маняще-алыми, нижняя слегка пухлее верхней, так что можно было ошибочно принять эту особенность за девичий каприз. Вдруг губы медленно разошлись в улыбке, потянулись за уголки к щекам, обнажили острые зубы, и оттого все это новое, открытое, золотисто-бронзовое лицо преобразилось добротой и стало из отстраненно мужского привычным Афанасию мальчишеским. — Тебе нравится? — на выдохе спросил Трофим, нетерпеливо и взволнованно теребя манжеты на рубашке. Лавров не смог выдавить ни слова и только молча приблизился к юноше, самозабвенно оглядывая его с головы до ног. — Скажи что-нибудь, — потребовал Трофим. — Для тебя же все старания, жилеты тесные и глупые галстуки. И ботинки эти тоже пока зашнуруешь... В эту минуту, не дав ему договорить, Афанасий бережно взял его лицо в ладони и, приблизив к себе, склонился к губам. Юноша тихо выдохнул, подавшись навстречу, и Лавров поразился его привычному трепету, который не исчез после внешних метаморфоз и оттого был стократ слаще. Разомкнув поцелуй, Афанасий так и остался против юноши, теперь изучая его лицо вблизи. — Ведь увидят, — шепнул Трофим. — Пусть видят, — мягко отозвался Лавров. — Ты прекрасен. В черных глазах вспыхнули яркие искорки. — Теперь не стыдно со мной в люди выйти? — Я никогда тебя не стыдился, — Афанасий дотронулся до ладоней Трофима, убеждаясь, что они остались такими же, как прежде: крепкими, горячими, шероховатыми от работы, но гибкими и податливыми. Сила окутывала юношу невидимым течением, упругие волны исходили от его развитого тела, спрятанного в темницу изящных нарядов, и Афанасий, привычно одурманенный Трошиной магией, хотел подчиниться этой мощи через овладение ею; пальцы его, будто чужие, неподвластно дотронулись до золоченых пуговок на жилете, огладили их, едва касаясь; еще мгновение — и, потеряв над собою контроль, Лавров кинулся бы на Трофима, сорвал с него жилет, и галстук, и рубашку, и брюки, схватил эти аккуратные короткие волосы, торчащие так озорно и призывно, швырнул бы юношу прямо на стол, бросился сверху... — Пойдем ужинать, — сглотнув, выдохнул Афанасий. Ведь не животное он, в самом деле. В ту ночь Лавров совершенно не мог заснуть. Не помогало даже растворенное настежь окно, из которого веяло настоящим осенним холодом. Троша давно спал, закутавшись в одеяло, и, чтобы случайно не прервать его как всегда чуткий сон, Лавров не менял позы своего бездумного лежания, отчего к рассвету казался себе самому напрочь сошедшим с ума. Предсказать такую ночь, в которую ничего не спасет от бессонницы, Афанасий мог с трудом. Он никогда не спал после серьезных переживаний или болезней, но случалось и так, что свежий воздух из растворенного окна не помогал будто из одной только вредности, что ужасно раздражало и мучило Лаврова. В такие ночи, долежав до рассвета и придя в состояние полубредового отчаяния, он накидывал шлафрок и выходил проветрить голову. Совершив прогулку вокруг дома, Афанасий возвращался в постель и лишь тогда наконец засыпал. Вот и нынче он вознамерился пройтись по саду и уже выбрался из-под одеяла, как вдруг услышал недовольное: — Ты куда? — Спи. Я ненадолго, — отозвался Афанасий. — Это бессонница. Я постою на крыльце и вернусь. — Давай уже купим снотворных, — пробурчал Трофим. — Мне нельзя снотворные. — Почему? — Я не переношу что-то из компонентов. Я скоро вернусь, засыпай. — Я с тобой. — Я выйду только в сад. Трофим приподнялся на локтях, и в предрассветной дымке, что затопляла спальню, Афанасий вновь поразился его изменившемуся облику. — К черту сад, — вдруг сказал юноша. — Пойдем гулять по городу. Лавров так и опешил. — Мы вот-вот уедем, а я ничего, кроме магазинов, и не видал, — Трофим соскочил с постели, выпутался из балдахина и в считанные минуты оделся. На резонное замечание Афанасия о чересчур раннем для прогулок времени юноша изящно глянул на свои карманные часики и заявил, что в деревне он бы уже вовсю носил лошадям воду. Через четверть часа молодые люди покинули дом. С собой они взяли бутылку вина и совершенную неопределенность. Афанасий дичился Петербурга, но причиной тому были не планировка, архитектура или жители. Отнюдь — все это он горячо любил с самого детства. Город на Неве провинился лишь тем, что связывался у Афанасия с Бестужевым, и оттого-то затея Трофима поначалу испугала графа. Однако, едва миновав самый первый, Матвеев, мост, перекинутый через Мойку против Мариинского театра, Афанасий вдруг понял, что для преодоления давнишней боли нужно не бежать из города, а напротив, броситься в него с разбегу, как в море, и пережить в старых декорациях новые чувства. Только таким образом можно избавиться от мыслей, что влекут за собою вину перед Дмитрием. — Поцелуев мост, — ироничным тоном прочитал на табличке Трофим. — Значит ли это, что мы должны на нем поцеловаться? — Отчего нет? — Афанасий вдруг оживился и потащил юношу в самый центр моста. — Кто нас увидит? — А это что за дом? — Трофим махнул рукой обратно к набережной Мойки. — Там живут Юсуповы, наши соседи. Да к черту их всех! — И притянув к себе смеющегося возлюбленного, Афанасий приложился к его губам долгим поцелуем. Они шли по безлюдной Исаакиевской площади, крепко взявшись за руки, будто назло всему миру, а вокруг них прямиком из глубины рассвета проявлялась одна из самых живописных петербургских картин. Афанасий рассказывал, что из-за долгого отсутствия сам впервые видит площадь в новом облике, ведь строительство собора завершилось совсем недавно, а памятник Николаю и вовсе поставили в прошлом году, но Трофим едва ли слушал. Вцепившись в руку Лаврова, он крутил головой во все стороны, и по одним только огромным глазам, в которых тонуло отражение восстающего над городом солнца, было понятно все. Небо подернулось легкою дымкой, будто розовой вуалью, что набросили на облака, ветер дул тихий и свежий, он чуть колыхал приоткрытые бутоны красных цветов, росших на лужайках. Было так тихо, что слышались крики чаек. С Исаакиевской площади Афанасий провел Трофима до знаменитого Медного всадника. Затем они гуляли по набережным, любуясь спокойной утренней Невой, где на воде мазками рябили отсветы желтого солнца. Афанасий поправлял на Трофиме платок, который то и дело сбивался от разошедшегося ветра, а в ответ юноша тянулся кверху и мягко целовал Лаврова в губы, придерживаясь за лацканы его сюртука. — Смотри, вон там Императорский университет, — сказал Афанасий у моста. — Это главный в нашей стране университет. Рядом с ним особняк Меньшикова. Я тебе рассказывал о Меньшикове? Он возвысился при Петре. А крайнее здание — это кунсткамера Петра, первый русский музей. А вот здесь — обернись — здесь живет император. Трофим только выдохнул, поочередно глядя подернутыми влагой глазами то на Афанасия, то на выходящий к реке фасад Зимнего дворца. — Ты что, плачешь? — Лавров заглянул юноше в лицо, но тот быстро замотал головой и почти раздраженно бросил: — Ветер. Они шли вдоль Невы, то и дело останавливаясь, чтобы полюбоваться величественной и в одночасье хрупкой городской панорамой. В лице Трофима читалось совершенно новое чувство: то было благоговение. Когда кончилось вино, а проснувшиеся чиновники в лихорадке заспешили по присутственным местам, уставшие молодые люди возвратились в дом на Мойке и рухнули в постель, так что Афанасий едва не проспал свой поход к Мещанинову за деньгами.