Цыганенок

(Черным по белому)

Ты думаешь, что я из гордости Хожу, с тобою не дружу? Я не из гордости — из горести Так прямо голову держу. Б. Ахмадулина *песня к главе: Ночные снайперы — Я люблю того, кто не придет

Вопреки счастливому разрешению дуэли, утром Афанасия ждало еще одно испытание. Едва проснувшись, он обнаружил, что Трофим болезненно корчится на своей половине постели, мучась спазмами. Юноша захлебывался рваными вдохами, а в лице его не было ни кровинки. Лавров тотчас встрепенулся: — Троша? — Все хорошо, — кутаясь в одеяло, выдавил тот. Лоб его был мокрым от пота. — Это ничего. Это не впервой. — Не впервой?! — ужаснулся Афанасий. — Что это за болезнь?! Отчего я о ней не знаю?! — Мне нужно покурить, — произнес Трофим. — Очень нужно. Я пять дней не курил. Но ты меня не слушай. Это пройдет. Я тебе обещал. — Я принесу воды, — Афанасий выскочил из постели и, на ходу запахивая шлафрок, отправился в столовую. Вернувшись с наполненным стаканом, он помог обессиленному Трофиму приподнять голову от подушки. — Так всегда бывает, — выдыхал меж глотками юноша, — если перестать. Я слыхал от других. Это нестрашно. У тебя есть табак? Простой табак. Нет, ничего мне не давай. — Я съезжу за доктором, — сказал Афанасий. За все время сношений с Трофимом он никогда не знал за ним физической слабости и думал порой, что юноша неуязвим для простуд и прочих болезней, потому теперь, впервые видя выцветание матовой позолоты на впалых щеках и тяжелые сливовые тени под горящими глазами, не на шутку испугался. Отставив на столик пустой стакан, Афанасий начал подниматься, но Трофим вдруг бросился к нему и, крепко обхватив его руку от запястья до самого плеча, прижался к ней всем телом. — Не уходи. — Я ведь ненадолго, — удивился порыву Лавров. — Тебе нужен доктор. — Не нужен. Я сам излечусь. В деревне сами лечатся, — порывисто зашептал юноша. Его мучили жар и озноб. — Я возьму экипаж, обернусь в полчаса, — мягко упорствовал граф. — Нет! — крикнул Трофим, дернув Афанасия к себе. — Я тебя знаю! Ты не вернешься! Ты меня бросишь, как давеча, на весь день! Он вдруг оттолкнул его от себя, рывком перекатился на другой бок, накинул на голову одеяло и быстро свернулся в обиженный пуховый комок. Аккуратно и несколько пристыженно опустившись на край постели, Афанасий дотронулся до вздрагивающего одеяла. В тот же миг Трофим выскочил из укрытия, как черт из табакерки, и, метнувшись к Лаврову по кровати, по-детски обхватил его обеими руками за талию. — Я приказываю тебе остаться! — Хорошо, я останусь, — встревоженно ответил Афанасий. — Прости, что я так долго не возвращался с дуэли. Это было жестоко. Ну все-все... я никуда не пойду, обещаю. Я буду с тобой. И он сдержал обещание, хотя, глядя на Трофима, убеждался, что каждая минута промедления только усугубляет болезнь. Он не знал, как лечат гашишистов, и не имел при себе никаких средств, кроме любви и сочувствия, а потому успокаивал юношу лаской, без конца носил ему стаканы с водой и ночные вазы, укутывал одеялом или, улегшись рядом, крепко обнимал дерущееся и требующее яда тело, пока оно не затихало в измучанном смирении на несколько благословенных минут. Наконец в обеденное время пришла горничная, которой Афанасий ждал, словно божьей милости. — Она присмотрит за тобой, а я съезжу к доктору, — осторожно предложил он. — Нет! — заупрямился Трофим, цепляясь за отвороты его шлафрока. — Ты никуда не пойдешь! — Тише, хорошо, — смирился Афанасий. — Я отправлю к доктору ее. — Сыграй мне Шопена, — попросил Трофим. — Я так люблю твою игру. Ты такой красивый, когда играешь. Дай мне пахитосу. — У меня их нет. — Если любишь, дай, — с нажимом потребовал юноша. — Так и быть. Лежи, я мигом, — Афанасий поцеловал его в макушку и, покинув постель, направился в гостиную. Потакать Трофиму он, конечно, не собирался. Незамысловатый обман был единственной возможностью выбраться из объятий и поговорить с горничной. Девушка из местных, которая давно не заставала жильцов, но видела всевозможные, порой вакхические состояния их квартиры, испытывала перед молодыми людьми жуткий страх, а потому не сразу восприняла любезную просьбу Афанасия, произнесенную на медленном французском. От страха горничной с трудом давался разговор. Она принялась лепетать нечто неразличимое на своем швейцарском диалекте, избегая смотреть Лаврову в глаза, так что спустя минуту он остановил ее жестами, наскоро написал записку для доктора и сунул ее в занятые метелками руки девушки. — Зачем она пришла?! — крикнул из спальни Трофим. Дверь была открытой, чтобы юноша мог видеть Афанасия. — Вели ей уйти! Пусть она уйдет! Пусть катится отсюда ко всем чертям! Бедная девушка не знала русского языка, но разъяренного тона оказалось довольно, чтобы она затрепетала осиновой веткой. Афанасий немедленно рассыпался в извинениях, сообщил, что Трофима мучит болезнь и что именно потому им срочно нужен доктор. Несчастная горничная не стала выслушивать объяснений и умчалась из квартиры ланью. Лавров же возвратился на оставленный пост, прихватив из столовой хлеб и кусок сыру, которые Трофим затем целую четверть часа отвергал с такими отчаянными ругательствами, словно Афанасий принес живых змей. Наконец, в пятом часу вечера, не в силах больше метаться по постели, браниться и мучиться, юноша забылся сном. Доктор так и не явился. Очевидно, горничная испугалась выполнить поручение или же не смогла обратить на себя в приемной должного внимания. То был доктор, который лечил Савелия, единственный известный Афанасию женевский врач, и, если за помощью к нему обращалась сама княгиня Яхонтова, то бедных девушек с записками он едва ли воспринимал всерьез. Проснувшись через несколько часов, Трофим, к счастью, почувствовал себя много лучше. Он перестал дрожать от озноба и бредить и даже выказал аппетит, немного побродил по квартире, подышал свежим воздухом у окна и, вернувшись в постель, испросил у Афанасия свой блокнот для рисования. В ту же минуту в передней раздался короткий стук, и Лавров, обрадованный долгожданным приходом доктора, поспешил открыть дверь, за которой, однако, обнаружился вовсе не доктор, но Савелий Яхонтов. — Bonsoir, monsieur Lavrov, — смущенным полутоном пробормотал юноша, комкая в руках шляпу. — Je… — Боже, Сава, проходите, не топчитесь на пороге! — засуетился Афанасий, распахивая дверь. Савелий застенчиво шагнул в переднюю, все так же прижимая к груди блестящую от мокрого снега шляпу. — Я хотел лишь попрощаться с Трофимом Федоровичем, — залепетал он. — И... и с вами, разумеется. Мы уезжаем будущим утром. — Мне очень жаль это слышать, — сказал Афанасий. — Я надеялся, наше прощание пройдет в иной обстановке. Трофиму Федоровичу нынче нездоровится. — Что с ним? — Савелий вскинул полыхнувший испугом взгляд. — Простуда, не беспокойтесь, — немедленно соврал Афанасий. — Я могу его увидеть? — Да, безусловно, — нехотя кивнул Лавров. — Прошу вас, однако, извинить его нелюбезность. Это последствия болезни. — Я понимаю, — голос Савелия отчего-то дрогнул. Короткими, неловкими движениями он снял промокшее от снега пальто, из кармана которого внезапно вылетел конверт. Охнув, юноша торопливо поднял письмо и пристыженно протянул его Афанасию. — Это от тетушки. Извините, ради бога, я чуть не забыл. — Благодарю, — несколько удивленно проговорил Лавров. — Проходите, пожалуйста, Трофим Федорович в спальне. Правая дверь из гостиной. Вы, вероятно, помните. — Да, спасибо, — шепотом отозвался Савелий и, уже шагнув вперед, вдруг добавил: — Рад видеть вас в добром здравии. После этих слов юный князь покраснел и тут же суетливо покинул переднюю, вызвав у Афанасия прилив искреннего сочувствия. Спальня полнилась мрачностью, и тихие шаги Савелия шрапнелью отлетали от черных стен. Трофим лежал в постели, подложив под лопатки высокую подушку, и рисовал при неровном свете маленькой настольной лампы. Колыхания продолговатого свечного огонька отбрасывали тени на изможденное, но по-прежнему строгое юношеское лицо. — Кто там пришел, Афанасий? — будничным тоном вопросил Трофим и, лишь после отняв взгляд от блокнота, увидал замявшегося на пороге Савелия. — А, это ты. — Здравствуй, — шепнул Сава, несмело шагая внутрь. Скупое разочарование в голосе Трофима резануло его по слуху и немедленно — по сердцу, но, памятуя давешние слова Афанасия Александровича о болезни, Савелий несколько приободрился. Все его существо трепетало: он впервые проник в святая святых, спальню возлюбленного. Юноша незаметно оглядывался с тревогой и благоговением. Вот здесь Трофим проводит ночи. Вот что он видит из окна. Как красиво смотрится озеро! Будто масляный пейзаж в галерее. И в эту самую постель он ложится вместе с графом... — Бери стул, садись, — коротко велел Трофим, прервав мысленные блуждания гостя. — Чего хотел? Савелий аккуратно придвинул ближайший стул и, опустившись подле Трофима, наконец увидал, насколько серьезна его болезнь. Сердце князя облилось горечью, и невольный вздох сострадания вырвался из юношеской груди. Троше было очень плохо. Он выглядел измучанным и несчастным, а тусклая свеча лишь усиливала это впечатление, рисуя на его щеках кривые землистые узоры. — Я зашел проститься, — несмело проговорил Савелий. — Тебя не было у нас минувшим утром. Я прождал весь день, надеясь хоть на записку. Но теперь я вижу, отчего ты не приехал и не написал. — Я не приехал, потому что не хотел, — безжалостно отрезал Трофим, не глядя на Савелия и продолжая рисовать. Опустив глаза, Сава быстрым движением заправил за ухо прядь каштановых волос. Это все болезнь, вновь уверил он себя, хотя руки у него уже принялись вздрагивать. Очевидно, Трофим ждал какого-то ответа, поскольку спустя минуту бросил в сторону блокнот и напал на Савелия взбешенным шипением: — Ты вздумал требовать меня к себе в тот день, когда мой муж стрелялся на дуэли! Ты в своем уме?! Кем ты себя возомнил?! Сава съежился на стуле и тихо выговорил в свою защиту: — Я послал записку, только когда узнал, что Афанасий Александрович невредим. Это был единственный способ повидаться перед отъездом. Трофим нахмурился. — Что это значит? Я получил записку прежде, чем Афанасий вернулся. Как ты узнал о нем раньше меня? — Тетушка во весь день не находила себе места из-за этой дуэли. Наш доктор был в гостях у друга, также доктора, когда к тому привезли господина Штерна, и наш доктор немедленно приехал к тетушке с вестями. Афанасий Александрович ранил господина Штерна серьезно, но не смертельно, но ты, конечно, все знаешь... — быстрым шепотом докончил Савелий. — Прости мое навязчивое вторжение. Давешнее и нынешнее. Я не думал, что... мне лучше уйти. — Да, пожалуй, — сухо согласился Трофим. Савелий принялся торопливо вставать, как вдруг дверь спальни отворилась и на пороге показался Афанасий. — Я прошу прощения, — начал он чересчур громким и будничным для свершавшегося разговора голосом, — мне нужно ненадолго отлучиться к Татьяне Илларионовне. Как ты себя чувствуешь, Трофим? Ты не станешь возражать? — Разумеется, езжай, — тотчас ответил юноша. Савелий не мог не заметить его мгновенной перемены от раздражения к ласке. — Что-то стряслось? — прибавил Трофим. — Нет-нет, — ответил Афанасий, наскоро перебирая вещи в гардеробе. — Савелий, вы приглядите за больным? Я был бы вам очень признателен. — Конечно, — выдохнул Сава тише, чем шелест тканей в шкафах. — Я отправил записку вашему доктору, он может приехать в любую минуту, — все так же спокойно говорил Лавров. — Но Трофим расскажет ему все, что необходимо. Вам не слишком темно при таком слабом свете? — Нет, — в один голос ответили юноши. — Очень хорошо, — собрав необходимые вещи, Афанасий закрыл шкаф и с вежливой улыбкой направился к дверям. — Всего доброго, Савелий. Надеюсь, мы с вами еще увидимся. — Постой, не уходи, — вдруг позвал Трофим. — Иди сюда на минутку. Афанасий слегка удивился, но, помедлив, все же подошел к постели. Трофим потянулся к нему, тронул кончиками пальцев его бедро, легонько взбежал по нему, обхватил расслабленно опущенную ладонь, а затем поднес ее к лицу и медленно, с нежностью потерся о нее щекой. Лавров так и застыл, бросив испуганный взгляд на неподвижного Савелия. — Он все знает, — коротко сказал Трофим и выпустил руку Афанасия, поцеловав перед тем обручальное кольцо. — Теперь иди. Внезапная сцена была до того неловкой, что несколько времени Лавров не мог даже шевельнуться и лишь переводил оторопелый взгляд с Трофима на Савелия. В конце концов юный князь отважился поднять на Афанасия глаза, переполненные стыдом и несчастьем, и зачем-то шепнул: — Простите. — Что ж, всего вам доброго, — Лавров встрепенулся и, поклонившись, тотчас ретировался. Едва дверь за ним затворилась, в спальне повисло пудовое молчание. Трофим безотрывно смотрел на Савелия, который приютился на стуле, так низко повесив голову, что, казалось, напрягшийся подбородок дотрагивается до рвано вздрагивающей груди. — Что такое, Сава? — хладнокровно обратился к нему Трофим. — Тебя что-то обидело? Ты не хотел, чтобы я целовал своего мужа перед уходом? Савелий зажмурился, словно от спазма, а после, выдохнув, устремил к Трофиму кричащий горечью взгляд. — Зачем ты так жесток? — шепнул он. — Я всего лишь хотел попрощаться. Третьего дня на балу... — Третьего дня на балу и было наше прощание! — в сердцах перебил Трофим. — Неужели ты не понял, что я неспроста рассыпался в нежностях и танцевал с тобою вальс? Я хотел, чтобы последняя наша встреча была доброй и ты бы увез обо мне добрые мысли. Но видит бог, ты сам себе враг, раз снова ко мне притащился. Бедный Савелий отпрянул и вжался в спинку стула так отчаянно, словно хотел протиснуться сквозь нее и утечь по ковру лужей. — Стало быть, наш танец был не от чистого сердца? — глухим голосом спросил он. — Стало быть, ты нарочно все просчитал, чтобы я не остался обижен? — Что в этом плохого? Я заботился о тебе. — Ты танцевал со мною из жалости? — Да я все делал из жалости! — не выдержал Трофим. — Я не просил тебя влюбляться, но, раз уж так вышло, пытался быть милосердным! Я потакал твоим прихотям, чтобы не ранить тебя, и делал это в ущерб себе и Афанасию. Это из-за тебя я пошел в чертов клуб к беспутству и опию. Если бы не ты, я бы жил спокойно, я был бы верным мужем, и я был бы счастлив, а не лежал здесь, умирая без курева! Савелий мелко дрожал, глядя на свои стиснутые в замок ладони. — Зачем ты поцеловал меня у разбитой чашки, Сава?! — не унимался Трофим. — Из любопытства?! Из большой смелости?! Зачем ты все время надеялся на мою взаимность?! Зачем ночевал в моем доме?! Зачем устроил эту чушь с простыней?! Ты всерьез решил удивить меня обнаженным телом?! Чего я там не видал?! — Ты отвечал моим поцелуям, — едва слышно выдохнул Савелий. — Ты хотел того же, чего и я. — Я никогда не хотел того же! У меня есть муж, и я всегда любил только его! — В ту ночь ты хотел того же, — упрямо повторил Сава. — Я чувствовал тебя. — Чувствовал?! Что значит чувствовал?! Что такого ты мог... — Трофим вдруг осекся, поняв, что именно имеет в виду пунцовый от страха и смущения Савелий. Неожиданное откровение несколько отрезвило цыганский пыл, и Трофим с шумом вытолкнул из себя раскаленный воздух. Как свирепо бы он ни отрицал своих желаний, его тяга к Савелию давно перестала быть платонической. Стало быть, в ту ночь случайным прикосновением Трофим познакомил Саву с главным свидетельством своих истинных чувств. — Научись принимать отказы, — холодно заявил он после продолжительного молчания. — Я никогда не стану твоим. Ты был мне верным другом, мне с тобой было весело, вот и все. Я дам тебе один совет. Никто тебя не полюбит, если ты и дальше будешь слюнтяем без капли достоинства. Ты дворянин, Савелий, дворяне убивают друг друга за честь. Нельзя бросаться в любовь, как в омут. Это смешно и гадко. Тебя не станут принимать всерьез. Я делал все, чтобы щадить твои чувства, но теперь вижу, что для окончательного разрыва нужна жестокость. Иди к черту из моего дома и не смей искать со мной новых встреч. Савелий все так же дрожал, безуспешно скрывая слезы. — Ты слышишь меня? — бесстрастно нажал Трофим. — Вставай и уходи. Я не хочу тебя видеть. — Ты нарочно так говоришь... — Убирайся! — рявкнул Трофим, так что Сава в испуге вскочил, уронив за собою стул. — Стань ты уже мужчиной! А то до смерти останешься с тетушкой! Савелий качнулся на месте, словно мог рухнуть без чувств, но все же выстоял и, сунув трясущуюся руку в карман сюртучка, вытащил аккуратно сложенный лист бумаги. — Я сейчас уйду, — бесцветным шепотом и с большим трудом выговорил он. — Я писал это с самого бала, потому все равно передам. Прощальное письмо. Я хотел сочинить стих, но проза мне лучше дается. Впрочем, я вижу, что тебе это безразлично. Прости, что так долго обременял тебя собою и делал несчастным. Не то бросив, не то случайно выронив листок, Савелий крутанулся на каблуках и опрометью выбежал из спальни. Трофим слышал, как он наткнулся на что-то в темноте, как возится в передней с пальто и как судорожно грохочет дверными замками. Трофим пытался перенести свои нынешние чувства на Бестужева, когда тот уезжал из садкового дома, навсегда покидая безутешного крестьянского мальчика. Неужели за фасадом надменности и безразличия ему было так же больно? Как бы все переменилось, знай Трофим полутора годами ранее, что Бестужев о нем страдал. Но подобное едва ли было возможным. Этот зверь ни в чем не раскаивался, ни о чем не сожалел. Ему было плевать, он заботился лишь о собственном благе, а потому, отвергнув теперь Савелия, Трофим знал, что поступил с ним не как Бестужев. Трофим думал не о себе, но только о Саве. Он решился стать предметом его ненависти, чтобы раз и навсегда искоренить пустые надежды и не препятствовать будущему счастью юного князя. Он взял письмо, начертанное мелкими ребяческими каракулями, и с тяжелым сердцем принялся читать: «Милый Троша! Въ сотый разъ начинаю это посланіе, такъ и не зная, зачѣмъ. Ты не разъ говорилъ, что любовь моя тебѣ не нужна. Я то понимаю разумомъ и ни о чемъ тебя не прошу. Мнѣ довольно видѣть тебя или только получать о тебѣ вѣсточки. Я и тѣмъ счастливъ. Но сердце упрямо, я изо дня въ день тщетно борюсь съ этимъ упрямствомъ. Въ моемъ мірѣ прежде не было свѣта. Я никогда не зналъ матери, а отецъ, о которомъ я отказался съ тобой говорить послѣ театра, человѣкъ глупый и жестокій. Я помню свое дѣтство въ грязныхъ подпольяхъ и чердакахъ, помню его вѣчно пьяное дыханье и безумный смѣхъ. Онъ билъ меня за малѣйшее ослушаніе, вотъ почему тетушка меня забрала. Ты думаешь, что онъ совершалъ надо мною насиліе и оттого я сталъ отчужденнымъ. Возможно. Мои дѣтскія воспоминанія смутныя и наполнены страхомъ. У тетушки я росъ, будто комнатный цвѣтокъ, и, пока Мари забавлялась съ подругами, я до смерти боялся того, что испытываю влеченіе къ ихъ братьямъ. Мнѣ было не съ кѣмъ подѣлиться своей бѣдой. Я думалъ, что душевно боленъ. Ты мой первый лучикъ счастья. Я открылся тебѣ и нашелъ въ тебѣ сочувствіе. Я сберегу въ сердцѣ каждое наше мгновеніе. Я буду помнить твою тревогу изъ-за осколка разбитой чашки, нашъ побѣгъ отъ бездомной собаки, твой смѣшной французскій выговоръ и тепло твоихъ сильныхъ рук, что вели меня въ вальсѣ. Ты спасъ меня отъ болѣзни. Мнѣ неважно, что я князь, а ты крестьянинъ. Господь устроилъ аварію экипажа, чтобы я встрѣтилъ тебя и вновь захотѣлъ жить. Я никогда тебя не забуду. Спасибо тебѣ за все. Пожалуйста, будь счастливъ, тогда и я, гдѣ бы я ни былъ, стану счастливымъ. Прощай Твой Сава» Двумя часами позже, когда Афанасий возвратился от княгини Яхонтовой, Трофим сидел в гостиной и, зажав пахитосу по старой деревенской привычке меж большим и указательным пальцами, с жадностью всасывал дым. В квартире стоял невообразимый холод, и юноша невротически кутался в теплое одеяло. — Ты украл мой табак? — нахмурился Афанасий, снимая в передней пальто. — Савелий уже ушел? Отчего здесь так холодно? — Заезжал доктор, — коротко ответил Трофим. Голос его был сиплым, а глаза влажными и нездорово припухшими. — Сказал, что у меня привыкание. Выписал лекарства. — Ты ему заплатил? — Афанасий встряхнул заснеженное пальто и, повесив его на крючок, прошел в гостиную. — На тебе лица нет. Вернись в постель, ты еще слаб. — Я не могу лежать, — буркнул Трофим, наблюдая, как Афанасий затворяет распахнутое настежь окно, дергает снурок, чтобы сдвинуть тяжелые бархатные гардины, а после проверяет теплоту изразцовой печи в углу комнаты. — Ты меня презираешь? — вдруг спросил юноша. Афанасий обратил к нему недоуменный взгляд. — Откуда у тебя такие мысли? — Я гашишист. — Мы ведь решили, что с этим покончено. — Я уничтожил твою доброту. — Перестань, пожалуйста, — граф качнул головою. — Что на тебя нашло? — Ты ожесточился. — Глупости, Троша. — У тебя даже голос другой. Афанасий с усталым вздохом привалился к печи, скрестив на груди руки. — Смею напомнить, что давеча я стрелял в живого человека. Возможно, дуэль оставила на мне отпечаток, но, уверяю тебя, это пройдет. Я тот, кем был всегда. — Ты меня еще любишь? — спросил Трофим. Афанасий так и опешил. Подобные наклонения беседы были совершенно не в духе его Цыганенка. Но подернутые влагой глаза заблестели вдруг так безутешно и горько, что у Афанасия сжалось сердце. Он оттолкнулся от печи и, подойдя к Трофиму, заключил его в объятия. — Люблю, Троша, конечно люблю. — Я пытаюсь как лучше, — пробубнил Трофим ему в плечо. До чего же он был милым в своем одеяле. — Из кожи вон лезу, а только все порчу. — Глупости, — мягко повторил Лавров. — Штерн мне однажды сказал, что нельзя полюбить в семнадцать лет на всю жизнь. — Звучит очень похоже на Штерна, — кивнул Лавров. — Что ты ему ответил? — Что он идиот. — Справедливо. — Я знаю, что мог бы гулять еще с десяток лет, но если я встретил тебя теперь, то что прикажешь делать? — Трофим отстранился от Афанасия и с нежностью оглядел его лицо. — Пожалуйста, не черствей сердцем. В мире и без того слишком много жестоких и злых людей. Я хочу, чтоб ты всегда оставался тем безобидным барином, который говорит крестьянам «вы». Афанасий не смог не улыбнуться. — У нас с тобою все будет хорошо, ведь так? — с надеждой спросил юноша. — Конечно, — шепнул Лавров. — Завтра же соберем вещи, уедем в Петербург, и все образуется. А теперь вернись в постель, прошу. — Завтра мне нужно пойти на работу. Научи, как сказать по-французски, что я уезжаю и потому хочу забрать свои деньги. И Афанасий простодушно обучил Трофима незамысловатой фразе, не подозревая о том, что работа служит лишь предлогом для последней, прощальной встречи с Савелием.